Nexus

— Круче людей только динозавры, — восторженно говорит Чонгук, помешивая чурросом горячий шоколад. — Каждый день боевик. Вечно чет дерутся, с неба пикируют, дичь толпой на куски рвут. Занимательно, — продолжает он со смешком и приподнимает сладость над миской, но лишь для того, чтобы окунуть ее в соседнюю — с ядреным чили. — Мне нравилось за ними наблюдать даже тогда, когда у меня еще не было эмоций. В мезозой я протусил на Земле пару тысяч лет просто из-за визуала. Небо голубее, травка зеленее, всякое такое. Он вновь усмехается и жадно вгрызается в острый десерт, превращая Тэхена вниманием блестящих черных глаз в подобие той растопленной жижи, от которой приторно фонит какао-зернами. — Еще не было эмоций, — цепляется Тэхен за самое для него интересное и делает крохотный глоток остывшего карамельного кофе, который мало его радует ввиду того, что от крылатого снова несет греховными ароматами, что очень отвлекает. Чонгук с момента их второй встречи за день уже восемь! раз извинился за то, что не может глушить ангельскую суть на постоянной основе банально потому, что подобная скрытность физически утомляет. Тэхен еще в первый заявил, что ему нормально, и упорно продолжает заверять, что его ничего не смущает. Не то чтобы это на самом деле так — ходить с перманентным стояком, когда на тебе узкие джинсы, то еще удовольствие, но альтернатива разойтись побыстрее, чтобы кое-кого с жаждой крови и секса не смущать, его устраивает еще меньше. Потерпит. Не переломится. — Еще не было, — подтверждает Чонгук, прожевав, и кивает, отчего волосы, ничем сегодня не подвязанные, пружинят на плечах, потираясь о ткань толстовки, из которой больше не растут крылья, утаенные от посторонних взглядов печатями. — Ты не с самого начала такой? — уточняет Тэхен, пощелкивая по грани фарфоровой кружки ногтем, который непомерными усилиями держит в человеческой форме, как и клыки, что то и дело норовят выползти. И да. Он тоже физически утомляется пиздец. Но все еще есть альтернатива, на которую он не согласен. — Не, — покачивает головой Чонгук, вновь извращаясь со вкусами — очередная полоска чурроса сначала покрывается тонким слоем шоколада, чтобы следом утонуть в чили. — Мои эмоции — наказание. — Расскажи! — требует Тэхен воодушевленно, отодвигая кружку на край стола. Он вперед подается, локтями перед собой упирается, чтобы подбородок уложить на сцепленные ладони и въесться в его Бога любопытным взглядом. Тэхена безумно тащит оттого, что смягчившийся Чонгук оказался болтлив настолько, что толкнуть его на долгий монолог, наполненный крутыми деталями о сотворении мира, проще, чем отнять конфетку у младенца. Наверное, это прямое следствие того, что неприметному для окружения ангелу редко приходится слышать осмысленные ответы от людей, в его присутствии только и способных на благоговение. И, возможно, вынужденное одиночество Чонгука, которое он сам себе точно никогда бы не выбрал, очень грустно и должно взывать к сочувствию, но Тэхен не ощущает его и капли. В вопросах своей религии он откровенно эгоист, оттого и то, как удобно для него разворачиваются события, приводит его в восторг. Ему для полного счастья только куснуться бы еще его Бога, о чем он не может не думать те пару часов, что они провели вместе сначала за неторопливой прогулкой, а после в лучшей кафешке Мадрида. Но он старается на воспоминаниях о жарком вкусе не зацикливаться, потому что конкретно сей голод — штука не совсем осознанная. Тэхен люто старается инстинкты задавить. Так же люто, как он то и дело глушит размышления о том, что Чонгук казался бы ему привлекательным даже без инстинктивного вожделения, тоже рожденного запахом. И это та самая мысль, в коей нельзя себе ни за что признаваться, чтобы не родилось дум еще хуже — о перспективах и целенаправленных действиях. Тэхен упорно игнорирует навязчивый внутренний голос, нашептывающий всякое похабным шепотом. Его не существует. Нет-нет. — Идиотская история, — фыркает Чонгук и хрустит извращенным десертом, что, впрочем, не мешает ему глупо улыбнуться, когда Тэхен ресницами длинными хлопает, часто-часто моргая, и протягивает: — Ну пожа-а-а-алуйста. От ангельского смешка, заглушенного тыльной стороной татуированной ладони, чтобы крошки по всему стеклянному столу не разлетелись, Тэхена снова плавит растопленной патокой. А черное перо, аккуратно припрятанное меж страниц тетради в сумке, которую он прижимает поясницей к спинке плетеного кресла, греет, даже напрямую не касаясь. Тэхен уже мысленно руки потирает, представляя, как вечером будет придирчиво изучать свой алтарь, чтобы найти для «куска тела» своего Бога почетное местечко. — Ладно, — соглашается Чонгук, убирая недоеденный чуррос на тарелку с другими — ненадкусанными. Тэхен обязательно захлопал бы восторженно в ладони, не пытайся он закосить под взрослого серьезного дядьку-вампира с опытом столетий за спиной. Так что он лишь берет кружку, чтобы сделать глоток сладкой горечи. И честное слово, лучше бы по-детски дурачился, ибо ровно в ту секунду, когда влага стекает по его языку в глотку, Чонгук решает не таить своих не самых благовоспитанных многовековых привычек и слизывает с татуированного пальца вязкую каплю шоколада с тонкой точкой жгучего чили у ногтя. Кофе идет не в то горло, и Тэхен громко кашляет, уводя взгляд от того, что напротив — понимающе щурится. К счастью, Чонгук ничего не комментирует и — к еще большему счастью — не пытается вновь извиниться за эффект, который производит своим запахом, потому что Тэхен не очень-то уверен, что в ответ не ляпнет чего-то себя изобличающего. Например, что дело не только в аромате, чей вкус ни с чем другим не сравним. Или хуже — даже если только в нем, Тэхен в целом-то не против, ведь после веков навязанного вампирством «климакса» очень прикольно ощущать на себе этот нюанс человеческой физиологии. Но Чонгук тактично направляет разговор в более приличное русло, за что его награждают благодарным взглядом. — Мир с моей точки зрения больше похож на симуляцию, нежели на какую-то реальность, — начинает он, обтирая салфеткой влагу с фаланг. Он аккуратно складывает ее вчетверо и прижимает сверху тарелкой, демонстрируя удивительные навыки этикета, никак в его предыдущие действия не вписывающиеся, что Тэхен благоразумно не комментирует, пусть и подколоть хочется очень. Чонгук чуть хмурится, задумываясь, щелкает пару раз пальцами и расцветает солнечной улыбкой, придавая симуляции Тэхена больше красок. Небо голубее, травка зеленее, всякое такое. Чонгук одергивает толстовку, поправляет шнурки капюшона, чтобы мотались одинаковой длинной, и косится на ворот рубашки Тэхена, на секунду поджав губы. Он трет пальцы друг о друга, будто те нестерпимо зудят. Тэхен хмурится, инстинктивно задевает ногтями место пристального внимания и еще сильнее сдвигает брови к переносице, когда слышит совершенно непонятный и крайне недовольный цык. — Ну невозможно! — восклицает Чонгук и, перегнувшись через стол, поправляет ворот рубашки Тэхена, проезжаясь костяшкой по шее ровно в месте татуировки. С таким довольным выражением, будто сделал что-то грандиозное, Чонгук усаживается обратно и опять бровь вздергивает, обнаружив вампира мгновенно впавшим в ступор. С пару секунд проходит в напряженном молчании, а потом ангел заходится хихиканьем, сквозь которое очень сложно различить бормотание: — Черт, прости, я не подумал. Меня слишком бесит сильное искажение симметрии там, где этого не предусмотрено. Отмерев, Тэхен глаза закатывает и потирает кончиками пальцев там, где буквально пылает от чужого прикосновения. Ну до чего же беспардонное создание! Так и скопытиться от перепадов температур и спермотоксикоза недолго. Пора вписать в энциклопедию по вампирам новый способ их прикончить наверняка. Правда, такого методического пособия еще никто не составил, но Тэхен ради одной ремарки ее накалякает, время не пожалев. — Первых людей создали по нашему подобию, — стараясь спустить неловкость на тормозах, Чонгук продолжает рассказ о былом и очерчивает рукой свое лицо, как бы визуально демонстрируя. — С крыльями? — сглотнув сгустившуюся слюну, допрашивает Тэхен, брови вскинув. Он не может понять, прикольное это решение с точки зрения физиологии или нет. Летать, конечно, классно, но таскать на спине громоздкую пушистую конструкцию… не особо. — Ну не, не настолько крутыми, — саркастично тянет Чонгук и самодовольно улыбается; с его губ срывается смешок, когда Тэхен глаза закатывает, что делать в ангельском присутствии постепенно привыкает. — Первые люди не старели. Они достигали репродуктивного возраста и замирали. Неуязвимыми их, конечно, не сделали, но умереть им было крайне сложно, — он прерывается, чтобы чая глотнуть. — Ну и плодились они в те времена как волчары — по восемь младенцев в помет рожали. — Это взято от вас? — Тэхен не хочет, честное-пречестное слово, но его интонации меняются сами собой, становясь намекающе хрипловатыми. А все одно прикосновение, будь оно неладно! Все настроение переменило! — Оу. Улыбка Чонгука становится куда шире — истинно дьявольской. И вроде это он полдня извиняется, но сейчас почему-то хватается за чужую двусмысленную реплику, биполярный ангелок. Чонгук подается вперед, локтем опирается о стол и, уронив на кулак подбородок, бровями дергает. — Хочешь поговорить об ангельском сексе? Тэхен сухо сглатывает и узко щурится, стараясь не дать уголкам губ дрогнуть. — Об ангельских родах, — уточняет он и все же сдается — прочищает горло, ибо голос слишком уж хрипит, заставляя Чонгука прямо-таки светиться самодовольством. Самовлюбленный индюк. — Если вы плодитесь как волчары, что ж вас всего на число зверя накопилось-то? — Ты все религии мира наизусть знаешь? — не снижая иронии в тоне, интересуются в ответ. — Назубок только католицизм. Тэхен ведет плечом будто бы равнодушно, но да, он тоже прямо-таки кичится, пусть и нечем особо, ибо сидящий напротив ангелок то и дело разносит всю его информированность в прах. Чонгук многое рассказал о создании вампиров и их дальнейшем существовании. О том, что они должны были стать конкурентным человечеству видом, но в результате получились сломанными и чрезвычайно быстро плодящимся через обращение. О том, что в двенадцатом веке, когда на арену выживания на Земле выпустили Григория, тот умудрился всего за год пополнить свои ряды тысячами «его сыновей» и стать не просто катастрофой, а настоящим оружием массового поражения. Чонгук поведал и о том, что именно тогда ему пришлось вмешаться: он грохнул своей кровью первое чудище, потому что крышей от сотворенного тот нехило поехал, а после того, как остальных «пофиксили», оставив дар перевоплощения лишь самым старым и то только на ограниченное число «жертв», заключил с вампирской элитой договор, по которому все божественное те пусть и запомнили, но должны были держать в тайне под угрозой смерти. Чонгук порассуждал и о смерти Амалии. Он не мог назвать наверняка причину ее кончины, ведь уже сбежал из центра управления к тому времени и новости из дома не слышал, но предположил, что дело в количестве обращенных — все же она, мечтающая стать матерью, превысила все лимиты, заманивая в сети молодых мальчиков. А быть может, ее гибель — банальная случайность типа неожиданной встречи с небесным. Тэхену не то чтобы стало сильно легче. Но все же… знание, что в судьбу Амалии вмешался не Чонгук, помогло выдохнуть. И рьяно возжелать с ним сблизиться — естественно. — Так и что там с ангельским размножением? — напоминает о себе Тэхен, когда Чонгук слишком уж долго молчит. — Мы не можем рожать детей, наши организмы статичны. Большую часть времени мы буквально свет, чувак, — фыркает Чонгук и вновь поигрывает бровями. — Но порой мы цепляем на себя человеческую суть, и вот тогда нам очень нравится пытаться, — он хохочет, но, когда Тэхен не реагирует таким же взрывом веселья, бубнит: — Не, серьезно отсылку не понял? — когда ему в ответ лишь головой покачивают, он обиженно губы дует. — Ты чем четыреста лет занимался? Лучше бы поп-культуру зубрил. Уж в вампирской теме тебя положение обязывает разбираться. — Сейчас ты совсем на свет не похож, — комментирует Тэхен, пропуская мимо ушей чужой подкол. — И ты не очень с национальностью угадал, учитывая, где сейчас живешь. Корейцу тяжело слиться с испанской толпой. Чонгук внезапно тушуется, что в его привычный облик чрезмерно уж уверенного в себе типа совсем не вписывается. Он губу рядом с пирсингом прикусывает, клацая металлом о зубы, и взгляд уводит в сторону, делая вид, будто ему интересны другие посетители открытой кафешки. Чем еще сильнее разжигает любопытство Тэхена. — Чонгук? — говорит тот, пользуясь единственной ангельской слабостью, которая ему пока известна стопроцентно — стоило крылатому обрести человеческое имя, как он набор букв тут же воздвиг очень высокого в иерархии собственных ценностей. Почти как Тэхен — своего Бога. — Я как Т-1000, — бубнит Чонгук. — За исключением жажды убийства. Он вновь позволяет зрительный контакт, и от него так ярко веет робостью, будто сей факт светится над его черноволосой головой буквально неоновой вывеской. Тэхен непонимающе вздергивает бровь, и теперь уже другому настает пора глаза закатывать. — Терминатор, чувак, — уточняет Чонгук, но это опять ничего его собеседнику не проясняет, так что, махнув рукой и тяжело вздохнув, ангел перестает пытаться объяснить через кинематограф. Он с намеком спрашивает: — Когда я пал, кого я увидел первым? — Эм, — мнется Тэхен. — Меня? Он пальцами щек касается, потому что ему кажется, что те пылают. Пусть физиологически это обычно невозможно, но в присутствии его Бога организм всякие финты выкидывает типа упирающегося в ширинку стояка или до сих пор горящего ожога, которого коснулись с пару минут назад. Так что, поди, и краснотой растекающееся смущение тоже скоро станет обыденным. — Тебя, — кивает Чонгук и усугубляет, изучая вампирские черты так пристально, будто хочет их до скончания веков детально запомнить. — Пусть ты был таким тощим, словно уже одной ногой стоял в могиле… — Тэхен на напоминание о прошлом морщится, опять провоцируя крылатого на смешок. — Но ты и тогда отличался особой красотой… А вот это уже кое-кого заставляет глаза спрятать. Но лишь для того, чтобы в следующую секунду вновь в оба-два уставиться на парня напротив, когда тот подытоживает: — Так что я просто скопировал твой облик. И заявляет то, что с атомной бомбой соизмеримо, Чонгук настолько спокойно, будто не заставляет мир одного маленького кровососа крутиться счастливой каруселью. Он указывает пальцем сначала на смазливое лицо напротив, потом на свое — более миловидное и заканчивает: — С небольшими изменениями, потому что у меня есть и своя интерпретация человеческого идеала. Тэхен туповато хлопает ресницами, открывая и закрывая рот, ведь совсем не понимает, как такое комментировать. Понимать, что ты со своим Богом чем-то неуловимо схож, и знать точно, что твой Бог много лет назад взял тебя за образец, придумывая себе внешность, — совершенно разные вещи. Это то же самое, как глотнуть затхлой крови мертвеца и упиться небесной амброзией до отвала — два несравнимых удовольствия, где лишь одно «удовольствием» называется исключительно саркастично. — Так что там с первыми людьми и твоим наказанием? — неловко переводит Тэхен тему, и ему снова приходится кашлем прочистить горло, ведь голосовые связки звучат так дребезжаще, словно успели проржаветь. Чонгук лукаво щурится, но за чужим посылом следует: — Первых людей создали бессмертными и адски фертильными, человечество расплодилось слишком быстро и собиралось похерить к чертям всю природу, ведь еще не успело шагнуть на нужную для той численности населения ступень прогресса. Им туда еще пилить и пилить было, — весело рассказывает он, активно жестикулируя. — Это и вызвало первый потоп, там экология вся по заднице пошла. Мир тонул быстро, мы не сразу смогли все остановить, и мне пришлось экстренно искать выживших, чтобы не создавать человека с нуля. Тот еще долгий и геморрный квест. Чонгук энергично кивает, прихлебывает свой чай, от которого мерзко попахивает вербеной. Поправив упавшую на лоб вьющуюся челку, он продолжает вещать: — Создатель тогда мне сказал: «Сын мой, иди найди по одному экземпляру от выживших мужчин и женщин. Мы их пофиксим и создадим новое человечество — идеальное!» — он говорит это восторженно, торжественно руки в сторону расставив. И хмыкает уничижительно. — Я пошел. Нашел не двоих, а троих. И всех троих ему на поклон привел. — Тебя наказали эмоциями за непослушание? — с пониманием любопытствует Тэхен. — Тип того, — говорит Чонгук и хмурится, задумчивость глубокую выдавая. — Ну мне могло повезти уйти невредимым, но потом Лилит сбежала, Люцифер отличился и дровишек подкинул в костер божественного недовольства… — заявляет туманно. — Все просто одновременно произошло, а я оказался под рукой и огреб за всех, — он вновь брови к переносице сдвигает и ногтем почесывает у пирсинга, губу прикусывая на миг. — Хотя тут как посмотреть. Люциферу тоже попало. Дистанционно. — Рассказывай! — заводится движок интереса Тэхена с новой силой — такой, какой разве что самый мощный суперкар мира может похвастаться. И Чонгук рассказывает, да так живо и занимательно, плюс еще и совершенно непредсказуемо, что с каждым новым предложением глазищи Тэхена все шире распахиваются, напрочь стирая национальные черты с вытягивающейся в удивлении мордашки. Ведь ему повествуют о том, что вытащил тогда ангел-борец с катастрофами с затопленной Земли тех, кого в религии считают первыми людьми: Адама и Еву. А третьей к ним прицепилась как раз та самая Лилит, которая была не первой женой первого мужчины, а седьмой у того, кто среди другого человечества считался тем еще лохом и выжил по какой-то иронии Судьбы, даже не Удачи. — Лох с семью женами? — переспрашивает недоверчиво Тэхен и смачивает горло кофе, который совсем уж противно остыл. Но официантку позвать, чтобы обновила, не решается, ибо не хочет чужое повествование и на секунду перебивать. Чонгук угукает и надкусывает позабытый чуррос, на котором шоколад со вмешанным в него чили успел подзастыть на свежем воздухе. — Тогда многоженство распространилось до бешеных масштабов, ведь моногамию еще не придумали. С точки зрения размножения женщины считались более ценными, вот они и рождались в пятнадцать раз чаще, — поясняет он древние закономерности. — В первом потопе почти вся семья Адама погибла, остались вот они трое. А Ева и Лилит буквально одинаковые. Близняшки с совершенно идентичными показателями здоровья и репродуктивности. — Охуеть, — шелестит Тэхен, позабыв, что матом ругаться не любит и бережет низкую лексику для ситуаций совсем уж из ряда вон. — Охуеть, — поддакивают ему. — Адам знал толк в оргиях. Чонгук ладонями друг о друга стучит, стряхивая крошки и, к счастью Тэхена, не слизывая больше всяких пакостей с фаланг. Он переводит дыхание, смахивает упавшую на лоб прядь и продолжает: — Я без эмоций просто не смог из них выбрать. Ну как? Чонгук руками всплескивет, отчего непослушные волосы вновь валятся вперед, стирая все предыдущие усилия. Он пытается сдуть их с таким разъяренным видом, будто те ему жизнь вот-вот поломают. Тэхен прячет улыбку, перекрыв чашкой нижнюю часть лица. — Я тогда мыслил только статистикой. И вот стою я, смотрю на них, а они как две половинки неорганического яблока. У меня все к херам тут закоротило, — перестав воевать со взлохматившейся прической, Чонгук делает оборот указательным пальцем у своего виска. — И все это, быть может, прокатило бы без последствий, не будь Люцифер одержимо в Лилит влюблен. Тэхен хочет глотнуть еще кофейка, но так и замирает, прижавшись губами к ободу кружки и слушая то, что дальше излагает ангелок, щедро сдабривая факты юмором. Оказывается, Создатель как раз собирался сделать людей смертными, стареющими и с меньшим потенциалом на рождение, чтобы лучше контролировать популяцию. Люцифер это дело смекнул и, стоило Чонгуку притащить троицу выживших «на закланье», любовь всей своей ангельской жизни поспешил предупредить. — А Лилит пусть с Евой физиологически и была идентичной, по мозгам выдавалась куда больше. Ева-то нюня послушная, а вот Лилит… — Чонгук делает эффектную паузу. — Умная деваха, что есть, того не отнять. Узнав, что ее хотят сделать смертной, она, не будь дурой, свалила, только пятки сверкали. Люцифер от таких конкурсов охерел и, бросив прямые обязанности, сиганул за ней — завоевывать и заодно от мщения Создателя прятать. А он тогда отвечал за то, чтобы реальности друг с другом не смешивались, так что это нормально так по системе ударило. Но у него великая любовь, куда ему до долга. Последние слова звучат от него с таким налетом сарказма, каким кто-то ангельский просто не должен уметь изъясняться, ибо слишком уж греховно звучит. — А Люциферу зачем эмоции дали? — По приколу, — отмахивается Чонгук. — Просто посмотреть, как выйдет. — Прикольно, ничего не скажешь, — задумчиво бормочет Тэхен. — Люди же вас не запоминают, — обращается он к фактам. — Как они с Лилит замутили-то? — Первые помнили, так что Лилит отлично этого придурка знала и тогда, и знает теперь, — говорит Чонгук и хихикает. — В общем-то, из-за Люцифера это в коде людей и переписали, чтобы избежать повторения. Любовь-любовью, но система очень сложна. Один винт выпадает, все остальные тысячелетиями сверхурочно пашут, чтобы ничего не обвалилось, — поясняет он, ладонью махая. — Люцифер тогда был любимым сыночкой-корзиночкой, так что его побег… — Чонгук руками разводит. — Мне дали эмоции со словами: «Мучайся», а Люцифера пытались вернуть. Но у него мир схлопнулся на желании покорить своенравную девку, куда ему до проблем папаши. Создателя это сильно задело. Он долго психовал, но потом Каин с Авелем решили придумать убийство, и всем стало тупо не до Люцифера. Тогда Создатель финалочкой спустил Гавриила к пророкам, чтобы нерадивому отпрыску отомстить и репутацию подпортить… — И тот создал Сатану, — ошарашенно заканчивает за него Тэхен. — Грубо говоря, да, — Чонгук улыбается широко, явно считая ситуацию забавной. — По факту Гавриил просто вкинул несколько занятных баек, а люди уже докрутили дьявольскую историю. — А Гавриилом его кто назвал? — Пророки всех, кто к ним спускался, кем-то нарекали. Все архангелы, пусть миром и не занимаются, с ними общались. Создатель их привлекает только к ситуациям класса «пиздец». Имя «Люцифер», кстати, тоже один из пророков придумал. Тэхену даже жаль, что у него нет власти увековечить красивое «Чонгук», идеально его Богу подходящее. Вышло бы здорово — он уверен. И сидящий напротив него ангел точно достоин того, чтобы люди о нем узнали. О всех тех жизнях, которые он на своей должности спас. — Стой, — внезапно понимает Тэхен. — А как Люцифера за столько лет не отследили-то? Чонгук мрачнеет — так быстро и неожиданно, что очень хочется глаза потереть и провериться на предмет галлюцинаций. Он взгляд уводит, изучает кроны деревьев вдоль небольшой ограды вокруг кафешки, покусывая губу и явно размышляя о том, стоит ли выкладывать подробности. Тэхен дыхание задерживает, не торопя с решением — нутром чует, что конкретно в этой ситуации может спугнуть чужое откровение. — Сбегая, Люцифер стащил с личных покоев Создателя сумеречный кристалл, — в конце концов все же говорит Чонгук крайне серьезно, взор к собеседнику обращая. — Очень древний артефакт, существует в единственном экземпляре, — поясняет подробности и, опять выдержав паузу, заключает куда тише: — С ним невозможно энергию отследить. Никак. Никому, — последнее он произносит подчеркнуто строго. — Даже Создателю. Тэхен хмурится, по новой прокручивая в разуме предыдущие встречи с его Богом, которые прошли куда менее приятно. И почти сразу находит на «жестком диске» памяти фразы подслушанного телефонного разговора. — Вот какой кристалл ты у него выпрашиваешь? — изрекает он крайне тихо и тут же об этом жалеет, ибо напарывается на острый взгляд. — Не выпрашиваю, — занудно поправляет Чонгук сначала Тэхена, указательным пальцем погрозив, а потом — шнурок толстовки, каким-то сверхъестественным способом определив, что вылезает он из отверстия в вороте на миллиметр длиннее другого. Поправляя сие недоразумение — ну настоящая сентябрьская дева, прости Господи, — он бубнит: — Люциферу нельзя давать власть, опускаясь до просьб, он тут же чувствует себя значимым и борзеет. Критично оценив состояние одежды, Чонгук вновь смотрит собеседнику в лицо с улыбкой. Но та вряд ли о дружелюбии, скорее о довольстве собственными усилиями. — С Люцифером работают только манипуляции, шантаж и подкуп. — Ты шантажируешь Сатану? — охеревши произносит Тэхен. Пусть он по рассказу уже понял, что Лицефер совсем не такой, каковым его в Священном Писании представляют, но все же довольно сложно перестроиться, когда ты веками верил в существование Дьявола. — Да куда мне, его Лилит отлично выдрессировала на угрозы, теперь хер запугаешь, — огорченно отвечает Чонгук, ладонью татуированной воздух рассекая. — Пока я пытаюсь с ним торговаться, убедив, что папуля давно о нем забыл. — А он забыл? — скептически интересуется Тэхен. И зарабатывает такой взгляд, который лучше любого ответа, — в черной радужке Чонгука, сейчас не бликующей даже слабым золотом, легко прочитать, что Создатель до сих пор психует на упоминания нерадивого сыночки-корзиночки. — Люциферу знать об этом необязательно, — бубнит Чонгук. — Трезвоню ему каждый день, веду переговоры, когда он трубку берет, но ни серьги Ревекки, ни убор Елены, ни алмаз «Кохинур» его не зацепили, — сокрушенно сообщает ангел. — Думаю, что еще ему предложить. Нужно подобрать что-то такое, отчего Лилит перестанет его хотя бы на пару дней пилить. Его только через его женщину можно пронять. — Ты где все это взял? — ошарашенно выпаливает Тэхен, точно зная, что подобного рода цацки хранятся по таким музеям, куда проникнуть невозможно. — Спиздил, — как само собой разумеющееся заявляет Чонгук, плечами пожимая. — Заменил хорошими иллюзиями. Хрен кто отличит. Ах ну да. Ангел. Спиздил. Алмаз из короны королевы Великобритании. Для Сатаны. Чтобы тот свою подружку задобрил. Абсурд? — Действительно, — бормочет Тэхен и залпом допивает свой кофе, который уже практически достиг температуры его хладного тела. Абсурд. А вот дующий губы Чонгук так, похоже, не считает. Он пальцы недолго заламывает, прежде чем на серьезных щах спросить: — Корона Екатерины Великой, думаешь, по человеческим меркам крутая цацка? — он в задумчивости ногтем по надутым губам пару раз стучит. — Эти двое сейчас в России, может, хоть она им приглянется? Тэхен глаза закатывает и не уточняет, почему сам Люцифер что-нибудь не стащит из человеческих запасов, раз его женщина так обожает блестящие побрякушки — честное слово, информации странной уже откровенный для него перебор. Ему достаточно и того, что его прямо в эту секунду практически включают в планирование ограбления. Он уже говорил, что от Чонгука несет не только раем, но чертовой кучей серьезных проблем?! — А второй потоп зачем был? — переводит Тэхен тему. — Да тоже из-за Люцифера, — фыркает Чонгук. — Он же свалил. А мы мир не успели в порядок привести. Одна из водных реальностей случайно на вас и вылилась. И бодро рассказывает о том, как весело было наблюдать за Ноем, пытающимся отгрохать из веток настоящий Титаник. Судьба которого, впрочем, оказалась куда лучше великого потомка.

* * *

Чонгук становится в жизни Тэхена константой так быстро, что в это практически невозможно поверить: пара откровенных разговоров о прошлом друг друга — и они уже будто с пеленок знакомы. И вливается ангел в вампирские будни так органично и прочно, что представить рутину, бывшую в его существовании еще до первого лицезрения его Бога воочию, у Тэхена никак не выходит. Стоит подумать о той всепоглощающей пустоте, что царила вокруг, развеиваясь ненадолго лишь обществом Чимина, и хочется в голос выть и вцепиться в татуированную руку когтями, только бы Чонгук никуда внезапно не делся. Честное слово, на фоне фантазий о возвращении одиночества меркнет и извечный голод, который Тэхена теперь вообще не отпускает, даже если выпить четвертой отрицательной целое ведро, и тем более перманентное возбуждение, тоже ставшее чем-то вроде нормы. Хотя нет, последнее все же напрягает довольно сильно, ведь легче не делает даже ежедневная неоднократная мастурбация, до которой Тэхен не опускался три с лишним столетия ввиду отсутствия желания, зато теперь компенсировал века за пару недель. Ему с каждым днем все хуже становится и физически, и ментально, потому что пусть Чонгук тот еще приземленный придурок, думать о нем в контексте земных грехов и спустя полмесяца приятельства кажется кощунственным. Тэхен вполне примирился с тем, что общение с его Богом возможно в реальности, но желание его Бога и тем более перспектива с ним вот всамделишно переспать до сих пор находятся где-то за пределами его мировоззрения. Тэхену хочется биться током каждый раз, когда мозг выдает финты и подкидывает мыслишки типа: «Что такого-то?», а потом громко и долго материться, нарушая и эти каноны своего существования. Но все это мракобесие в башке ему удается скрывать от навязчивого ангелка, пусть и дается это Тэхену откровенно с трудом, а Чонгук облегчить его участь не стремится. Дорвавшись до общения с кем-то, кто его полностью воспринимает, Чонгук просто не дает от себя и на денек отдохнуть: является поболтать на пары, все время зовет куда-нибудь перекусить или вытаскивает на прогулки попрощаться с природными красками, прежде чем на Испанию серостью и редким снегом навалится зима. Или вот напрашивается в гости, как сегодня, когда Чимин свалил в соседний городок к своей постоянной девочке-ужину и не создает проблем возможностью случайно с Чонгуком пересечься и, ведомый ароматом, на него напасть. Ввиду отсутствия истинно серьезных причин Тэхен просто не смог милой надутой мордашке отказать, пусть и понимал прекрасно, что увидеть объект плотского интереса на тех квадратных метрах, где стоит родная кроватка и сооружен целый тематический алтарь, так себе идея с точки зрения здравомыслия. — Ничего себе, — присвистывает тот самый объект, заприметив с порога тот самый алтарь. — Я предупреждал, — бубнит Тэхен, захлопывая дверь, и он малость лукавит, ведь сказав, что практикует религиозное собирательство, масштаб своего помешательства даже на толику не отразил. — Не, нихера, — что и подтверждает Чонгук, покачивая головой. — Ты предупреждал явно не об этом. Не спуская взгляда с полки, наполненной кучей дорогих сердцу безделушек, он присаживается на корточки и размеренно расшнуровывает шнурки на массивных ботинках, тратя с пару минут, которые Тэхен проводит позади него, прижавшись плечом к стене и руки на груди скрестив, чтобы поменьше выдавать нервозность. Он ощущает себя малолетним ребенком, который впервые маму нарисовал и тащит ей свои каляки, ожидая одобрения. Хотя сравнение так себе, ибо у Тэхена влечение совсем уж не детско-родительское. Сняв обувь, Чонгук аккуратно выстраивает ее у стенки — так ровненько, будто у него там в глазомере линейка встроена — и медленно подходит к полке, спрятав руки в карманы джинсов, отчего полы черной рубашки приподнимаются, обнажая вид на кожаный ремень. Замерев у стены, он перекатывается с пятки на носок, скользя взором по всем помешанно собранным артефактам. — Та самая маска? — спрашивает Чонгук. Он впервые за многие дни не добавляет иронии в тон, и это застает немного врасплох, ведь Тэхен свыкся, что почерневший от пребывания на Земле ангел может высмеять даже геноцид. — Та самая, — подтверждает он, и его тон выходит хриплым из-за сухости в глотке; он тут же копит ядовитую слюну и сглатывает, стараясь горло увлажнить. — Трогать можно? — демонстрирует внезапно какое-никакое уважение к личным границам обычно беспардонный Чонгук, через плечо обернувшись. И взгляд у него такой серьезный с этими его расширенными зрачками, что кадык Тэхена дергается еще раз — куда сильнее. — Можно, — разрешает он полушепотом и разувается, наступая на пятки поношенных черных конверсов. Он медленно ступает ближе, наблюдая за тем, как кончики татуированных пальцев оглаживают птичий клюв и оставляют отпечатки на покоцанных временем стеклах; плечи колют мурашки, и Тэхен не в силах определить причины: то ли прошлое догоняет, напоминая о пережитых мерзостях; то ли интимность момента жарит вдоль позвоночника, заставляя холодное тело аномально потеть. — Как это было? — любопытствует Чонгук, и это впервые, когда он хочет узнать о чем-то серьезном. Раньше все его вопросы либо касались пустяков, либо задавались скабрезно, но теперь… — Страшно, — честно отвечает Тэхен. Он передергивает плечами, когда их взгляды вновь пересекаются. Свой он отводит первым, не выдерживая чужой пристальности, и приближается к холодильнику, остро нуждаясь в том, чтобы хоть немного навязчивый голод перебить. — Говорят, что, осознавая скорую кончину, смиряешься. Лгут, — продолжает он, открывая дверцу и доставая пакет свеженькой четвертой отрицательной. — Я видел, как ты падал, — он сухо сглатывает, цапая со стола стакан с эмблемой старбакса. — И отчаянно молил о жизни. — Думал о чем-то конкретном? — уточняет Чонгук, вновь возвращая взгляд алтарю. — А как же, — с горьким смешком вкидывает Тэхен, вспарывая полимер отросшим на указательном пальце когтем. — О солнце. Я тогда очень скучал по смеху, — углубляется он в детали; с его губ рвется тоскливый хмык. — И крайне сильно хотел влюбиться, — он слабо улыбается, придвигая стакан под пакет с обедом. — Согласен был даже несчастно. Лишь бы успеть. Сливая темно-алую жидкость в пластиковый стакан, Тэхен морщится, потому что аромат крови уже некоторое время совсем не отзывается внутри желанием пригубить. Наверное, человеческий продукт никогда больше для него и не станет заветным. Куда людям тягаться и по силе, и по вкусу с тем, кому оды воспевают в Заветах — Ветхих и Новых. — Успел? — спрашивает Чонгук, чем-то шелестя. «Отжав» остатки в стакан, Тэхен выбрасывает пакет в урну под столом и через плечо оборачивается. Он следит за тем, как ангел в человеческом обличье рассматривает докторский дневник, забрав с полки, и уголки его губ приподнимаются. — Успел. Тэхен не говорит о том, что навеки отдал сердце во владение другому тогда, когда болезнь все еще стремительно жрала его тело — в ту самую секунду, как увидел силуэт из лучей внутри кратера посреди леса. И пусть его глубоко преданные, насчитывающие много веков чувства, сопряженные с безумным фанатизмом, явно не похожи на то, что люди называют прекрасным словом «любовь», все же… В этом помещении нет ни одного человека, так что пусть. Пусть. Чонгук тоже поворачивается, чтобы в глаза посмотреть; в его собственных тухнут всполохи золота, а пленка на дневнике от движения пальцев шебаршит. — Несчастно? — спрашивает он, бровь вскинув. Тэхен берет стакан и, полуприсев на стол, обнимает себя левой рукой за талию, правой поднося кровь к губам. Он слабо улыбается, покачивая головой, и делает глоток. Наверное, кто-то адекватный действительно назвал бы его чувства не самыми счастливыми, ведь они за той гранью, где им выход дать проблематично — ну куда божественному в любви клясться, когда это божественное скрывается от силы не менее мощной и в любой момент может бесследно испариться? Пусть они никогда таковые возможности не обсуждали, все же Тэхен перспективы прекрасно осознает: сейчас Чонгук здесь, его можно видеть и слушать, но так не продлится вечно. Ведь однажды то, от чего мы бежим, обязательно догоняет. Тэхен понимает и то, что, если — когда — его Бог вернется на «небеса», в следующий раз его стопы могут коснуться Земли лет через триста. Через пару тысяч. Или даже миллионов. Да и, если так подумать, Чонгук оказался совершенно не таким, каковым его представляли, изо дня в день на протяжении столетий вручая преданность на доверчиво вытянутых ладонях. Но сейчас, когда они близко общаются несколько недель… У Тэхена язык не повернется назвать его чувства несчастными. Они его одухотворяют. Придают красок реальности. Его фанатизм наполняет все смыслом, за который кому-то вроде него стоит держаться клыками и когтями, ведь бессмертие у многих сопровождается лютым ощущением безысходности. Рано или поздно каждого накрывает понимание того, насколько Жизнь пуста, когда не идет рука об руку со Смертью. — Настолько мерзко? — спрашивает Чонгук, убирая дневник обратно на полку и педантично выравнивая, чтобы лежал ровно так, как до этого. Тэхен не сразу понимает, о чем речь, и догадывается только в тот момент, когда ему после недолгого молчания взглядом указывают на стакан в его ладони — похоже, инстинктивно поморщился и даже не заметил. — Нормально, — он без зазрения совести врет и вновь смачивает алым губы, непомерными усилиями удерживая на лице фальшивое довольство. Впрочем, раскусывают его легко: — Лжешь, — говорит Чонгук укоризненно. Он последним взором очерчивает артефакты алтаря, дергает левым уголком губ вверх и, развернувшись, медленно идет к Тэхену, заставляя все внутри сжиматься. Ведь поступь его слишком уж напоминает хищную. Когда подходит, Чонгук смотрит на Тэхена из-за положения последнего немного сверху, и это наглядная такая демонстрация истинного порядка вещей. Вампир сухо сглатывает, ощущая, как яд по клыкам стекает куда концентрированнее, пока он наблюдает за золотистыми молниями по краям ангельской радужки. — Мы можем… — Чонгук мнется, на мгновение сбросив маску непоколебимой уверенности, но он быстро с собой справляется. — Что-то с этим решить. Он поднимает руку, чтобы щелкнуть ногтем по ободу наполненного стакана. Тэхен глаза широко распахивает, ведь считать намек меж строк не так уж и сложно. Ему хочется себя ущипнуть, чтобы убедиться — чужая реплика не галлюцинация. Он плечами передергивает, дышит поверхностно и глохнет от внутреннего голоса, заоравшего фальцетом: «Да, Господи Боже великий, пожалуйста, да!». А еще он чертовски пугается. Сказать твердое «Нет, ни за что, спасибо-пожалуйста» кажется ему столь сложным, как с пару гор голыми руками сокрушить, но стоит вспомнить реакцию на сладкий запах… Честное слово, Тэхен и так едва держится. Он все последние недели долго к каждой встрече готовится: упивается кровью до отвала, пусть та воспринимается беспонтовым суррогатом и нередко доводит до тошноты; стирает ладони в ванной до мозолей, чтобы в присутствии привлекательного ангела с четким ароматом лучшего в мире афродизиака не порвать однажды к чертям ширинку; молится ежечасно то ли себе, то ли всему сущему, чтобы и дальше эффектно притворяться адекватным, когда у самого чердак уже нормально так подтекает. — Боишься? — распознает и это Чонгук, будто у него вместе с остальными великими скиллами в ангельском арсенале затесалось еще и чтение мыслей. Тэхен очень надеется, что нет, ибо пусть он неплохо с собой справляется, все же порой его грязная фантазия в присутствии его Бога выдает такое, чему всем авторам порнхаба впору поучиться. — Боюсь, — не спорит Тэхен; его голос хрипит. — Я могу на тебя напасть, — озвучивает он то, что во всей вакханалии внутренних конфликтов по масштабу катастрофы стоит далеко не в первом ряду. — Ох, малыш. Даже если попытаешься, ты не сможешь мне навредить, — издевается Чонгук, сдобрив тон тонкими нотами сарказма, но чувствуется, что делает он это по-доброму. Особенно в тот момент, когда кончиками пальцев касается щеки Тэхена и выкачивает весь кислород из его легких к херам. — Зачем это тебе? — полушепотом спрашивает Тэхен, едва справляясь с движением пересохших губ. В глазах Чонгука мелькает на один неуловимый миг что-то такое совсем уж странное, никак его антуражу высшего существа не соответствующее. Эмоцию быстро удается распознать: — Ты винишь себя? — с неверием уточняет Тэхен. Чонгук вздыхает тяжело, глаза прикрывая. Он губу покусывает, притягивая к краснеющей коже взгляд, и выдерживает паузу в десяток долгих секунд. — Ты попался под руку, когда я был сильно не в духе, — он вновь устанавливает зрительный контакт; его радужки пылают золотом. — Я знал, что моя кровь тебя не убьет, потому что отравляет не она, а энергия Создателя, но той во мне остались жалкие крохи, — объясняет он то, что Тэхен и так давно понял. — Но инстинкты хищника будит не энергия, а моя суть. Я с самого начала знал точно, что для такого, как ты, такой, как я, даже без небесных плюшек хуже герыча, — он вздыхает тяжело и отчего-то потирает в области груди остервенело, будто под кожей жжется. — Я прекрасно осознавал, что после твое существование станет ужасным. И пусть ты сносно с этим справляешься и не поехал крышей окончательно, как я предсказывал, все же… такая удача не отменяет того, что я проебался. И если я могу как-то тебе помочь… Чонгук многозначительно замолкает и бровь с пирсингом приподнимает; на кончиках маленьких рожек бликует подсматривающее в окно солнце. Тэхен бы поспорил, честное слово, на предмет того, кто и где проебался, потому что именно после того дня его жизнь зацвела ровно так, как узоры бордовые на его черной рубашке — искусством высшей пробы. Но отчего-то он прекрасно распознает на чужом лице неприятие любого несогласия — там лишь отчаянное желание извиниться и искупить грех так, как способен только Чонгук. Именно поэтому Тэхен соглашается, пусть и боится, ей-Богу, адски. — Давай только в этот раз без членовредительства, — просит он, передавая наполненный стакан. Тэхен отступает к своей кровати, забирается на нее с ногами, прижимая колени к груди, и крепко вцепляется пальцами в покрывало, надеясь, что своеобразное заземление позволит ему не превратиться моментом в бешеного зверя. А внутренний голос вовсю поет псалмы. Воображение дорисовывает и то, как оно отплясывает ритуальные танцы, виляя потрясной задницей в экстазе. Интересно, а существуют дурки, предназначенные чисто для сбрендивших вампиров? Чонгук подтягивает повыше закатанный рукав черной рубашки и, приблизив стакан к лицу, дует в него; мерзковатый запах надоевшей Тэхену крови тут же бесследно испаряется, но лишь для того, чтобы смениться божественной сладостью, врывающейся в легкие бешено в тот же момент, когда Чонгук проводит отросшим когтем по запястью, глубоко вспарывая вену. Тэхен вжимается в стену, жмурится крепко, жадно втягивая приторность носом. Когти оставляют в плюшевом пледе мелкие дыры, а клыки царапают губу, заостряясь сильнее даже после того, как уже некоторое время были выпущены, ведь кое-кто собирался обедать. И пусть ему тяжело, Тэхен уверен — если вампирский рай существует, он сейчас именно там. — Эй, — окликает Чонгук, и, когда Тэхен глаза открывает, видит, что рана уже зажила, а в ладони ангела зажат наполненный наполовину стакан, за который и душу продать не жалко. И тело, мозг. Да все. — Ты в порядке? Чонгук обеспокоенно смотрит на сжатые до нытья костяшек кулаки, на мелкую испарину на висках Тэхена, обводит взглядом заострившийся край челюсти из-за крепко стиснутых зубов. — В порядке, — отвечает Тэхен; голос дает петуха, звуча высоковато. — Но если встану, черт его знает, что сделаю. — Тогда сиди, — распоряжается Чонгук и сам ступает ближе. Разум Тэхена сильнее мутнеет, когда аромат становится концентрированнее, однако, когда он замечает при передаче стакана, что не только его пальцы дрожат, он резко трезвеет. Наблюдая за начавшимся суетиться ангелком, он в любопытстве голову к плечу склоняет, смаргивая слезы, выступившие от потрясного аромата — честное слово, это «пожертвование» для него по значимости соизмеримо с каким-нибудь щенком-подарком ребенку лет десяти, который очень давно о лохматом друге мечтает. А Чонгук — он ведет себя странно. Взъерошив волосы, он лихорадочно копается на столе между двумя узкими кроватями, сортируя тетради и смятые листы по размеру и оттенку, и делает это столь увлеченно, словно от порядка ни много ни мало его жизнь решается. И тут Тэхен так очевидно понимает — а его Бог в эту самую секунду безбожно нервничает. Его не перестает удивлять то, насколько стремительно всегда происходит этот щелк: Чонгук в одну секунду создает впечатление буквально великого, а в следующую с него слетают все метафорические регалии, оставляя на месте ангела обычного мальчишку с проблемами социальных взаимодействий. Откинувшись макушкой на стену, Тэхен с улыбкой продолжает следить за чужими хаотичными жестами, отпивая из стакана. И так странно, что эффект, в отличие от прошлого раза, оказывается совсем иным. И то ли дело в том, что «еда» поступает не напрямую из вены, то ли в том, что Тэхен успел попривыкнуть к чужой исключительности, то ли в том, что эмоций Чонгука он сейчас не чует. Итог один: вселенные не схлопываются, контроль не рушится, да и миры остаются целыми. Но звезды все же сияют ярко. В его собственных венах становится горячо. В паху напрягается, а в глотке наконец не собирается тошнотный ком, а… кажется, впервые за пару недель он ощущает что-то, отдаленно напоминающее сытость. Тэхен не сдерживается и глухо стонет оттого, как потрясающе сладко на языке раскрывается вкус; плечи Чонгука крупно вздрагивают, а татуировки начинает мерцать, но лишь на миг, снова чернотой потухая. Облизнув губы и отодвинув от лица стакан подальше, чтобы сразу же его не осушить, ведь хочется посмаковать, Тэхен говорит: — Ты нервничаешь, — он не спрашивает — констатирует. И пусть его тон чертовски низко хрипит, реплика все же звучит убедительно. Ладони Чонгука замирают прямо так — с тремя тетрадями, которые он сравнивал друг с другом путем наложения. Он прикрывает глаза, выдыхает приоткрытым ртом и, все же психанув, бросает на значительно прибранный за минуту стол учебные принадлежности Чимина — тот явно не порадуется, что его упорядоченный хаос изничтожили, но Тэхену так похер на скорый скандал, что вот совсем. — Конечно, я нервничаю, — всплеснув руками, отзывается Чонгук, и его голос тоже звучит совсем не в привычных диапазонах, а высоковато, но вовсе не потому, что он кого-то там передразнивает или издевается. Он разворачивается к столу спиной, усаживается на него, упираясь левой ногой в пол, и смотрит на вампира исподлобья. Но причины эмоциональной вспышки объяснить не торопится. — Переживаешь из-за моей возможной агрессии? — вкрадчиво спрашивает Тэхен. Он копается внутри себя и с удовольствием отмечает, что в целом ему нападать не так уж и хочется; его плавит от стакана в его ладонях и ему почти достаточно. Кто бы мог подумать. Чонгук на заданный вопрос покачивает головой, глубже кутаясь в объятия собственных рук. — Тогда что? — продолжает допрос Тэхен, но ему не отвечают, лишь губы поджимают плотно; по чужому выражению лица он отчего-то все же догадывается: — Все-таки тебе было классно тогда, — произносит он со смешком низковатым. — Жертва кайфует куда больше хищника, — перефразирует он немного цитату Чонгука, зарабатывая недовольный цык, что доносится из зоны стола. Тэхен подытоживает: — Не только меня пришибло. — Да естественно нет, — Чонгук голову задирает и копается в волосах, изучая мелкие пылинки на посеревшем от времени потолке. — Яд вампиров точно что-то от лукавого. Хуже любой наркоты. Внутри Тэхена отчего-то такая теплая радость скручивается золотистыми воронками, что аж пищать хочется умилительно, чего он, естественно, не делает, предпочитая под прикрытые от удовольствия глаза сделать еще один крохотный глоток амброзии. Ангельская кровь в глотке, кажется, даже искрит. — Я лучшее, что случалось в твоей жизни? — честно слово, явный намек на флирт срывается с губ Тэхена совершенно без участия разума. Его слитый в стакан десерт будто загипнотизировал, вынудив поступать опрометчиво. Точно-точно. Чонгук косится в его сторону лукаво, впрочем, насмешливая эмоция становится приглушеннее, стоит Тэхену еще разок демонстративно приложиться к обеду. Кадык ангела дергается резковато от сухого сглатывания, и он прокашливается, прежде чем выдать с не такой уж и реалистичной иронией: — Вынужден тебя разочаровать, но яд Григория был куда концентрированнее твоего, и развлекались мы не полминуты от силы, — уголки его губ дергаются. — Меня после его смерти довольно долго ломало. Честный ответ чуть энтузиазм Тэхена ко всякому тушит, однако разжигает интерес иного рода. Он изучает обнаженные предплечья Чонгука придирчиво, когтем ковыряя пластиковый обод стакана, и произносит многозначительно: — На твоем теле ни одного следа… — Я ведь иллюзия, а не настоящий организм. Просто очень реалистичная, — жмет плечами Чонгук. — Но я могу вспомнить историю. Он весьма неожиданно расстегивает третью пуговицу — две изначально были распахнуты — и отгибает ворот рубашки, демонстрируя ключицу. Решивший в этот момент еще раз смочить язык чудесным чудом Тэхен громко закашливается, когда кожа Чонгука внезапно идет рябью, напоминающей белый шум, а потом видоизменяется — покрывается зажившими рубцами оттенком светлее кожи, но такими огромными, что жутко становится. Тэхен сам не замечает, как подрывается. Он осознает себя в тот момент, когда стакан с ангельской кровью уже стоит на столе, а взгляд алых под линзами радужек устремлен на укусы, совсем не похожие на вампирские в пару аккуратных проколов — на шее и ниже к грудным мышцам плоть несколько раз выдрали ровно так, как сделал сам Чонгук в одну из их первых встреч. — Охуеть, — шелестит Тэхен, взор к лицу ангела поднимая, и тут же тушуется, на шаг отступая. — Он что с тобой делал? — Жрал, я же говорил, — Чонгук ведет плечами, кончиками пальцев очерчивая углубление под ключицей; рубцы стираются, вновь становясь лоснящейся, чудь задетой загаром кожей. — Григорий был первой особью. Ему дали немереные силы и лютую жизнеспособность. Он высосал из меня литра три, прежде чем его проняло. И в процессе хорошо так меня покоцал, конечно. — Нельзя было его просто… я не знаю… вырубить и потом напоить? — ошарашенно спрашивает Тэхен, пальцы заламывая. Да пусть Чонгук хоть сколько мощное существо, все же подставлять глотку, чтобы кого-то убить… — В этом весь прикол, клыкастый, — будто бы весело заявляет Чонгук, но глаза его улыбка широкая никак не затрагивает. — Пока нет эмоций, весь драматизм такого божественного решения не понимаешь. А когда они есть… Он взор уводит стыдливо, а потом и вовсе от стола отталкивается и прячется от Тэхена, проходя мимо, чтобы добраться до полки и еще разок рассмотреть артефакты. — Когда они есть?.. — говорит тот, через плечо оборачиваясь. — Ты боишься нарушать правила. И решаешься на бунт только тогда, когда понимаешь: еще немного и тупо свихнешься, — без прямого зрительного контакта ирония дается Чонгуку куда проще. Он цепляет с полки нити, закатанные в плотную пленку, и демонстрирует: — Это что? — Остатки рубахи, в которой я был в тот день, — тараторит Тэхен и, прикусив губу и шумно вдохнув, не позволяет Чонгуку уйти от поднятой темы: — Что с тобой сделают, если найдут? — более уместное «когда» он вслух не произносит, чтобы не придавать перспективе большей реальности. — Ты когда его из меня выдрал? — игнорируя вопрос, Чонгук приподнимает перо, которое Тэхен пока не упаковал достойно. — Чонгук! — повышает голос Тэхен, не ведясь на попытку отвлечь. — Не знаю. Могут в клетку запереть на пару веков, — отвечает Чонгук будто бы равнодушно, но его пальцы дрожат — это заметно, когда он перо убирает обратно на полку. — Стереть память, — приводит следующий вариант — куда хуже. И, недолго помолчав, заканчивает тем, что, судя по тону, считает самым поганым: — Или лишить эмоций. — Они ведь и так твое наказание… — Ну… — Чонгук горько усмехается. — Папаша давно просек, что нынешняя комплектация нравится мне куда больше предыдущей. Тэхен открывает было рот, чтобы ляпнуть что-нибудь сочувствующе, но его отвлекает шум за дверью. А дальше все происходит так быстро и стремительно, что он думать не успевает, лишь действовать. Дверь хлопает створкой о косяк, когда обезумевший и громко шипящий Чимин выносит замки одним ударом. Чонгук разворачивается к выходу, его татуировки загораются золотом вместе с тем, как крылья вспарывают кожу, угрожающе расправляясь. Тэхен выступает между ними физической преградой, оставляя гостя за спиной и злобно оскалившись на собственного брата. С глухим стоном Чимин ангельской силой впечатывается лопатками в стену одновременно с грохотом обратно закрывшейся двери. И звучит приглушенный смешок. — Я польщен, что защищать ты ринулся меня, а не его, — говорит Чонгук, к уху Тэхена губами приблизившись. И только тогда тот догоняет, что действительно прикрыть попытался вовсе не того, кто тут больше всего уязвим. — Я… — начинает он и обеспокоенно смотрит на Чимина, который совсем будто бы реальности не осознает — рвется из невидимых тисков, шипит по-звериному и капает на пол слюной, стекающей с обнаженных острых клыков. — Я понял, — Чонгук хлопает его по плечу, выступая вперед. — Давай поможем твоему дружку, у него явно с самоконтролем все хуже, чем у тебя. Знаки на его руках мерцают сильнее, стирая приятный аромат из воздуха. Чонгук подходит к столу и касается стакана со сцеженной с его запястья кровью; тот бесследно испаряется. Тэхену очень хочется заныть. — Я пойду, — говорит Чонгук. — Его отпустит через пару минут, поддержи его, — он пальцем указывает на Чимина, который перестал вырываться, однако на адекватного все еще не похож. — Мне было бы на его месте стрем… Он замолкает на полуслове и так резко поворачивается к окну, что его крыльями создается серьезная такая воздушная волна, заставив Тэхена покачнуться. Веки Чонгука широко распахиваются, а грудь дергается шумным вдохом, пока он пытается за стеклом рассмотреть что-то. Но Тэхен заботят другие странности, так что он интересуется совсем не тем: — На вечеринке он так на твою кровь не реагировал… — Я ж не идиот при незнакомом вампире кровопусканием заниматься без мер безопасности, — с усмешкой заявляет Чонгук, но та выходит какой-то натужной, вымученной. — На вечеринке я тоже глушил запах. Примерно вполовину от сегодняшнего. Он быстро направляется к выходу и не оборачивается, когда ему в спину звучит: — Чонгук… — Увидимся, — бросает он, прежде чем дернуть за ручку двери, и вместе с тем, как крылья исчезают, и он скрывается в коридоре. Тэхен дергается, когда створка хлопает о косяк, и переводит растерянный взгляд на Чимина. Неудобненько получилось, надо было его все же предупредить, что к ним заявятся гости, опасные для обоняния. Но Чимин вроде как собирался отсутствовать до утра, а Тэхен вообще о Чонгуке ему мало рассказывать предпочитает, потому что хочет сохранить личное об ангелке исключительно для себя. Эгоизм, чтоб его. — Охренеть, — бормочет Чимин, сползая по стеночке, когда его отпускают и божественная магия, и запах — того же характера. Он вкручивает пальцы в волосы, превращает прическу в бардак и мотает головой, по крохам контроль собирая. — Теперь я прекрасно понимаю, что ты на нем так подвис, братец, — он макушкой откидывается назад, глаза прикрывает и трет костяшкой указательного пальца зубы, которые, Тэхен по опыту знает, нестерпимо зудят. — Он точно самый потрясный десерт в мире. — Зачем вернулся? — чуть зло спрашивает Тэхен. Он неотрывно смотрит на дверь, за которой скрылся Чонгук всего миг назад, а по ощущениям целое столетие. Внутри скребется паника, ей никак не удается найти причин, и Тэхен остервенело покусывает губу, вспарывая клыками кожу. Что-то не так. Но ускользающая мысль-догадка никак в руки не дается. — На поезд опоздал, следующий только через три часа, — выдыхает Чимин огорченно, кажется постепенно приходя в себя. Он голову к плечу склоняет, изучает расстроенного Тэхена пристально и спрашивает: — Я помешал чему-то интимному? И вот даже спорить об абсурдности интимного в их отношениях с его Богом больше не хочется, ведь до визита Чимина происходило именно оно — самое что ни на есть интимное, только не в плане физического, а куда более глубокое. Тэхен вздыхает тяжело и, скосившись на не вовремя явившегося брата, головой покачивает. — Все хорошо, — он лукавит, конечно. — Выглядишь расстроенным, — констатирует Чимин. Еще бы. — Огорченным, — поправляет Тэхен. — Испугался? — спрашивает он, отступая к кровати. — Меня он тоже как-то к стене прилепил. Ощущения так себе. — Не, — Чимин мотает головой и ноги в коленях сгибает, усаживаясь удобнее. Видимо, вставать ему пока совсем не улыбается. — Я запах почуял в паре кварталов отсюда и дальше почти ничего не помню. Голый инстинкт. Никакого страха. Лишь на контрасте с братом Тэхен понимает ту фразу Чонгука про «иммунитет чисто на меня», ведь пусть ему весь период их «дружбы» адски тяжело себя контролировать, он это хотя бы делать способен. Паршивенько, бесспорно, но одичавшим он почуял себя лишь один раз — тогда, когда ему в рот вспоротую руку запихнули, чтобы пил. Все остальное время он в своем уме. Чимин походил на дикое животное, пока Чонгук не активировал печати, снижая градус аромата в окружающем воздухе. Упав задницей на кровать, Тэхен глаза широко распахивает, наконец понимая, что не так. Чонгук плеснул энергией. А после, судя по тому, как бешено посмотрел в окно, он что-то учуял и напугался — чужие эмоции теперь очень понятны. Тэхен уводит взгляд к двери и хмурится. — Он впервые за наше знакомство ушел ногами, а не улетел, — бормочет он задумчиво и не слышит наводящие вопросы Чимина, погрязнув в мысленном вопросе: Что умудрилось всесильного ангела устрашить? Внезапно всплывает в воспоминаниях одна из реплик Чонгука о том, что ангелы, находясь рядом, могут друг друга обнаружить. И вот тут волосы на руках Тэхена подрываются дыбом, когда мысленный вопрос обретает куда более логичные детали: Кто умудрился всесильного ангела устрашить?