Nexus

1651 год

В каменные стены въелось клеймо Смерти — вязкое, через стекла птичьей маски оно мерещится черным, стекающим в углы ядовитыми лужами. В клюве застряла острая вонь уксуса и лекарственных трав, но даже они не препятствуют атакам по обонянию — смрад разложения такой едкий, что от него слезятся глаза и адски кружится голова. Доктор медленно ступает, упираясь тростью в половицы; прогнившее дерево скрипуче стонет под его тяжелыми шагами, будто тоже хочет скорчиться от боли. За массивной фигурой в мрачном облачении семенит хрупкая женщина, прижимая посеревшие кулачки к груди и то и дело стирая слезы, успевшие разъесть кожу непрекращающимся потоком соли по щекам — та красная, шелушится крупными ошметками, как у больной змеи в период линьки. Впрочем, женщина тоже нездорова, так что облик ей даже к лицу. Доктор подходит к узкой постели у грязного окна и тростью поддевает тонкое одеяло, чтобы сдвинуть его с живого трупа. Он склоняется к побагровевшему от жара мужчине и придирчиво оценивает грудную клетку, едва вздымающуюся от поверхностного дыхания. Взор медленно скользит по налившимся меткам сливовых оттенков, пожирающим тело несчастного — слишком много «строк» о близком конце, чтобы и на секунду задуматься о спасении. Больной, который едва бдит, отводит взгляд от нависшей над ним фигуры. Он прячется, ведь за доктором по пятам ходит сама Смерть — насмехается над тем, насколько он здесь бесполезен. Повернувшись к женщине, доктор покачивает головой. Сквозь плотную кожу защиты, укрытой сверху широкополой шляпой, он почти не слышит рыдания, сорвавшегося с ее трясущихся губ до того, как она остервенело зажимает ладонями рот, содрогаясь плечами. Он отстраняется от человека, чей счет пошел на часы, и проходит мимо его жены, не пытаясь успокоить. Женщина отступает, будто боится, что стоит ему случайно ее коснуться чумным одеянием и она моментально сгорит в проклятье. Он слышит в спину шелест сухой речи: — Спасибо, доктор Лэй. Он не отвечает. Не сочувствует скорой утрате и о ее заболевании не говорит: у женщины тоже появились первые плевки от Смерти, растекающиеся чернотой по телу, начиная от шеи. Ей жить в скорби всего ничего, не успеет даже оплакать погибшего мужа — тому осталось от силы восемь часов. Стоит двери за ним захлопнуться, и доктор замирает на обветшалом крыльце на пару секунд, позволяя слабости рябью прокатиться по каменным мышцам. Хочется вытереть испарину со лба, но раздеться можно лишь в крохотном доме на окраине, так что, переведя дыхание и наполнив легкие новой порцией едкого защитного аромата, он шаркающе ступает на мостовую. Доктор старается поменьше смотреть по сторонам, чтобы не набрасывать на горло еще одну петлю отчаяния — тех у него под кадыком уже тысячи, давят на глотку весом смертей жителей, которых он не спас. Он игнорирует вид заколоченных ставень, потухших кострищ с остатками трупов и огромных гнезд обнаглевших крыс, давно почувствовавших себя верхушкой пищевой цепи в их угасающем городе. По пути доктору встречаются редкие прохожие из тех, кто еще не пал в борьбе с болезнью, но те, завидев массивный силуэт издалека, переходят на другую сторону узкой улочки. Их можно понять. Облик доктора в туманном пейзаже смотрится весьма устрашающе. Стоит ему поравняться с церковью, и взгляд без спроса ползет к величественным шпилям. Он все же замирает, но вовсе не для того, чтобы вознести мольбы позабывшему о них Богу — в этом давно нет ни нужды, ни пользы. Он просто смотрит на некогда дружелюбное здание, еще с год назад бывшее оплотом спокойствия для каждого. Сейчас же… и там среди стен затаился мертвый душок. Доктор щурится, изучая детали архитектуры. И без стекла маски погода туманная, пасмурная, словно и солнце решило их покинуть, а смердящая в воздухе завеса и вовсе превращает все вокруг в кладбище. Коим город и является по сути. Доктор оглядывается по сторонам и трет в области груди, где едко щиплется тоска. Еще месяц назад здесь можно было увидеть толпы жителей, обивающих колени о порог церкви в мольбах к Богу пощадить. Сам доктор приходил сотни раз и вместе с другими прикладывался лбом оземь, замаливая несовершенные грехи. Но Бог давно не оборачивает свой светлый лик в их часть света. Вся Европа уже несколько столетий с попеременным успехом тонет в зловонии чумы, а ему и дела нет. Нынешняя вспышка — самая сильная. Возможно, уже весь мир охвачен проклятьем. Доктор недолго следит за тем, как одичавшее воронье выклевывает глаза повешенных на церковных вратах людей. Те еще неделю назад были абсолютно здоровы, но голодны, ведь поселение давно изолировали, оставив без припасов, доставляемых извне. Страх превращает человека в безумца, оттого несколько мужчин и решились на кражу с общего склада, чтобы прокормить рыдающих дома детей. Страх также порождает чудищ, потому другие граждане, когда воров поймали, сподобились монстрам и вздернули преступников без суда и следствия. А после закидали бьющиеся в конвульсиях полутрупы камнями, превратив тела в пир для падальщиков. Доктор слышит фантомные крики толпы, чей вой разносился по серым улочкам наряду с торжествующим звоном церковных колоколов лишь неделю назад. Такой контраст. Сейчас вокруг абсолютная тишина, один лишь ветер напевает траурные хоралы, напоминая, что город стремительно умирает: кому-то из жителей осталась пара дней, кому-то — пара часов. Таких заброшенных клочков утихающей жизни по всей Испании целые тысячи. И в каждом — та же история. Быть может, именно так начинается библейский апокалипсис. Вероятно, однажды человечество не проснется — сгниет черной краской болезни и накормит полчища крыс. Доктор с горечью смотрит на детскую площадку чуть поодаль от церкви. Он стискивает в кулаке ветхую трость и цыкает. В последний раз здесь слышался смех очень давно — настолько, что из памяти переливистый звук уже стерся. Теперь вместо него — смрад гниющей плоти, ведь когда сжигать трупы стало некому, те заполонили улицы. Где рухнули, там и упокоились. Помогая себе скрипящей палкой, доктор следует дальше, остро желая поскорее запереться в собственном доме, но спустя шагов десять его вновь тормозят — в этот раз хрупкая ладонь, легшая на нос его сапога. Он застывает на месте и голову опускает — приходится сильно склониться, ведь маска мешает хорошо видеть. Сквозь мутные стекла он с неверием рассматривает среди разбросанных по мостовой трупов живую девочку лет десяти, которая, приподнявшись на локтях, шепчет ему что-то, хватаясь за грязную обувь. Ее костлявое тельце укрывает тонкая холщовая тряпка, измызганная в разложении и крови, а на открытых участках кожи раскиданы струпья — черные предвестники Смерти. Это первый человек за месяц, который тянется к доктору, а не отводит взгляд с таким ужасом, будто он подрабатывает глашатаем Костлявой. Из-за чумного обмундирования он не слышит лепета умирающего ребенка, но считывает мольбы по растрескавшимся губам. Трость безжалостно отталкивает девчонку, и доктор продолжает путь. Помочь несчастной в силах лишь небесное чудо. Но Бог давно ушел из этих проклятых мест. Чем ближе доктор подходит к своему дому, тем меньше становится людей — и редких прохожих, и гниющих трупов. Обветшалое здание в один этаж и вовсе окружено лишь подсыхающей в начале сентября травой и глушью. Поднимаясь по ступеням, доктор тормозит, когда под ногой сильно скрипит, и пару раз наступает на то же место, покачивая головой. Стоило бы освежить хоть немного, но увы… Вряд ли у него хватит времени. Захлопнув ветхую дверь, доктор покачивается и хватается за полку, позволяя слабости взять верх — колени подгибаются, с пересушенных, сильно потрескавшихся губ срывается сдавленный хрип. Он тянет маску с головы, но и без защитных ткани и кожи звуки на улице не становятся ярче. Буквально неделю назад даже стены не заглушали стонов, треска костров и воя колоколов — отпевающих погибшие души по утрам. Теперь мертвая тишина, как совесть самого Дьявола, ползет жуткими мурашками вдоль позвонков. С первым днем осени почти не осталось тех, кто способен шуметь. Доктор морщится, когда без набившего оскомину едкого запаха уксуса в нос врывается смрад, пропитавший каждый сантиметр земли: гниющая кровь, мерзкий запах болезни и даже ладан — тот тоже воняет могилой. Их город пахнет металлом на косе Костлявой. Бросив единственную преграду пред проклятьем, которая на деле работает откровенно скверно, доктор перебирает ногами, держась за стену, и подходит к треснувшему местами зеркалу. Он берет зажигательную трубку и подпаливает фитиль последней оставшейся у него свечи — та сжалась до высоты двух фаланг и вряд ли прослужит хотя бы до рассвета. Поставив блюдце с огарком рядом, он трет грязным рукавом заляпанное отражение, стараясь сделать его хоть чуть менее мутным. И смотрит в лицо юноши девятнадцати лет, чьи виски щедро припорошены проседью. — Паршиво выглядишь, доктор, — с ядовитой улыбкой сообщает Тэхен. Ему отвечает такой же двойник за амальгамой, в котором от обученного медика только позаимствованные у хозяина костюм да отчаявшийся взгляд старика — точно такой был у настоящего доктора Лэя прямо перед тем, как Смерть его забрала. Оставив Тэхена одного бороться с болезнью и жителями, о кончине единственного медика в городе до сих пор не подозревающими. Он никогда бы не решился всех обмануть, если бы были другие варианты. Но увы, последним, кто хоть что-то понимает в лекарском деле, остался именно он — захваченный китайскими пиратами в рабство мальчишка с окраины Кореи, проданный на рынке Испании десять лет назад. Населению их крохотного городка повезло, что доктор Лэй, поехавший в Мадрид в тот год развеяться после похорон беременной жены, заметил азиатского мальчонку и приобрел на последние деньги заменой нерожденному сыну. Тэхен многие годы познавал лекарское мастерство от названого отца и, когда в их город пришла чума, помогал Стивену — единственному доктору в поселении — с пациентами. А потом Стивен… Тэхен остервенело стирает тыльной стороной ладони ядовитые слезы, которые будто бы не из воды, а прямо из отравленной крови собираются — жгут обветренную кожу век. Стивен оставил приемному ребенку чумной костюм, обязанность лгать, факел для сожжения трупов и долг. Но Тэхен не справился. Он потерял почти всех жителей, которых безжалостно пожирает болезнь, ежедневно принося на улицы вести о новых трупах. И хоть что-то исправить ему не суждено. Ведь у него тоже кончилось время. Тэхен запрокидывает голову и, приспустив ворот вощеного плаща, губу прикусывает, рассматривая под челюстью уплотнение размера куриного яйца, изрезанного почерневшими венами, собирающимися в огромный сливовый синяк. Стянув с правой руки кожаную перчатку, он кончиками пальцев касается страшного знака — первого предвестника агонии. От резко прострелившей боли по глотке Тэхен стонет задушенно — жжется так, будто на него выливают чан жидкого золота. Он часто-часто моргает и едва сдерживает тряску ладоней, расстегивая пуговицы костюма. Он так сильно боится умереть. Он хочет пожить еще немного — где-нибудь в другом месте, где все вокруг не пропитало насквозь отчаяние. Он жаждет увидеть солнце не через стекла чумной маски — живое, ласкающее жаром. У него внутри свербит от желания снова почувствовать вкус еды — любой, даже самый отвратный, лишь бы только не соскребать крошку пепла с языка. Он мечтает еще разок услышать искренний смех. Влюбиться — пусть даже несчастно. Посмотреть в будущее с уверенностью и больше никогда не озираться по сторонам в поисках занесенной для жатвы косы Смерти. Разве он много просит? Почему Бог к нему так жесток? Оставшись босым, раздевшись до хлопковой, посеревшей от грязи рубашки и сменив брюки чумного костюма на более простые из грубой ткани, Тэхен цепляет с полки плесневелый сухарь и, надкусив, морщится, потому что во рту горький привкус сажи. Пережевывая небогатый ужин, он разжигает небольшой камин в углу и бросает в пламя связку едко пахнущих трав, в которых смысла уже никакого, но руки действуют по привычке. Глотнув затхлой воды и присев за стол, Тэхен размещает свечу рядом и подтягивает к себе толстую книжку в кожаном переплете. Выпустив сквозь приоткрытый рот жаркий воздух, он стирает тыльной стороной ладони со лба скопившийся пот. Дрожащими пальцами он обхватывает полысевшее перо, открывает чернильницу и цыкает, размешивая сгустившуюся черную краску. Он пролистывает страницы дневника погибшего три месяца назад доктора, взглядом цепляя каллиграфические буквы с характеристикой первых случаев болезни, которые с каждой новой записью становятся все горче. Больше трупов — больше безысходности. Все дни, тщательно записанные доктором Лэйем, начинались с воспеваний молитв Богу — неизменно, до самого конца. В дневнике почивший мужчина каялся в грехах человечества и просил о снисхождении, ведь поразившая Европу и их любимую Испанию болезнь — точно наказание. Тэхен хмыкает и задерживается взором там, где строки обретают его почерк — кривой, с ошибками из-за плохого знания грамоты, с меньшим пониманием медицинских терминов. Он тоже Богу поклонялся. Стирал колени в церкви наряду с другими жителями, выпрашивая не гневаться и не спускать с поводка Смерть. Но Бог над ними не сжалился. Тэхен прикрывает веки на пару секунд, борясь со страшными мыслями, и все же добирается до последней заполненной страницы. Он перечитывает вчерашний отчет о трех погибших детях и смахивает скупые слезы с ресниц. Он окунает перо в чернильницу и царапает не буквы — черные проплешины на пожелтевшем листе, по которой дрожащая свеча рисует жуткие клыкастые тени:

1 сентября 1651 года

Бог ушел.

Тэхен сминает перо в кулаке, вляпываясь в чернила и царапая кожу острым наконечником. Он упирается локтем в стол, чтобы другой ладонью поддержать клонящуюся набок голову. Он смотрит на два слова, в которые очень долго не хотел верить, но… когда постоянно сталкиваешься с чудовищным, перестаешь надеяться на великое. Он плохо помнит детство среди кочевников, ведь пираты выкрали его вместе с матерью, перерезав глотку отцу, когда он был совсем мал. Его самая дорогая женщина погибла еще на корабле — она стала плотской рабыней для капитана, — и ее верования канули из памяти Тэхена вслед за лицом, которое он давно не помнит. Стивен Лэй же был человеком глубоко набожным, впрочем, в Испании религия в целом возведена в культ, оттого и Тэхен со временем превратился в убежденного католика, регулярно посещающего мессы и соблюдающего каждый пост. Но теперь его вера шатается точно так, как и тело — от слабости, как только он поднимается, чтобы раздобыть еще пару глотков воды. Хочется отмыться от вони болезни и текущего по спине ручьями пота, но Тэхен не чует в себе никаких сил. Он предвкушает, как уже утром начнет сгибаться от боли — так ведь происходит всегда: появляется первое черное пятно и дальше светит только ад наяву. Бог, может, и ушел. Но Сатана бродит среди них. Тэхен черпает металлической кружкой воды из ведра и подходит к окну. Он смачивает губы, наблюдая за тем, как ветерок прогуливается среди деревьев в пролеске за его домом, играясь с подсыхающей листвой. Горло сводит тошнотным комом, стоит инстинктивно потянуться к шее, и он морщится, поднимая взгляд к потемневшему к ночи небу. Да так и застывает, широко распахнув веки. Над городом густые, тяжеловесные облака, сливающиеся с застывшим у низины туманом, но даже так Тэхен видит падающую звезду — настоящий божественный знак, если верить проповедникам церкви. Жуткие мурашки вновь вцепляются клыками в позвоночник, когда он поворачивается к дневнику, ожидая, что тот вот-вот воспламенится, наказывая его за богохульство. Но страницы лишь тихонько покачиваются под ветерком, проникающим сквозь прозрачный пергамент, утягивающий створки окна. И тогда Тэхен, вновь обратив взор к небу, делает то, что ассоциируется с последней надеждой. Он жмурится и шепчет, загадывая то единственное, о чем мечтает. Дрожащий хрипловатый тон молит о жизни. Тэхен слизывает скопившуюся соль с нижней губы и не прячет судорожного всхлипа. А когда вновь смотрит, задерживает дыхание до боли в грудной клетке, потому что звезда — она не тухнет и не тонет в черни облаков. Она растет, приближаясь. Чем ниже она к земле, тем шире распахиваются веки Тэхена, и он отскакивает от окна, роняя под ноги кружку. И ахает, когда звезда падает в лесу, а пол под голыми ступнями шатается. Тэхен хватается за стол, чтобы не свалиться, и стынет на месте еще пару секунд. А потом срывается, когда видит за деревьями ярко-желтое марево. Прихватив лишь наполовину заполненное дождевой водой ведро, Тэхен вылетает на улицу босым и несется сломя голову навстречу пламени, которое Бог ниспослал ему карой за богохульство. Он надеется успеть потушить пока не успевший перекинуться на весь лес огонь, ведь иначе город вспыхнет подобно фитилю на свечке. А людей, способных справиться с пожаром, осталось немного — их всех можно пересчитать на пальцах руки. Но когда Тэхен добирается, он роняет и ведро — точно так, как было с кружкой. Ведь огня — его нет. Перед глазами лишь глубокий кратер в земле — «звезда» вспахала почву, оставив длинный путь. А в центре большого круга Тэхен видит что-то столь белого цвета, что от его яркости глаза начинают болеть. А потом это что-то поднимается. Там, в лесу, в божественном свечении стоит не человек, пусть его тело анатомически абсолютно людское. Тэхен и на секунду не сомневается, что перед ним кто-то иной — сильнее всех на свете и недоступное его обывательскому разуму. Пальцы покалывает, пролитые чернила на них жгутся, наказывая за греховную надпись на странице о неверии в то, что, кажется, предстало перед ним прямо сейчас. Тэхен делает аккуратный шажок назад, испугавшись до дрожи, но вновь застывает на месте, когда силуэт из лучей, словно услышав его шебаршение по залежалой траве, поворачивается. Очертания больших белых крыльев — то, что Тэхен видит. Непередаваемой сладости аромат — то, что он чует. «Так пахнет рай» — его последняя мысль. Не-человек взмахивает крыльями. И завоеванный чумой городок накрывает яркой вспышкой.