Nexus

2025 год

Тэхен распахивает глаза и жадно тянет воздух носом в надежде удержать любимый аромат как можно дольше, но тот тает вместе с яркостью небесных лучей из сна, которые преступно быстро сменяются тусклыми красками реальности. Он крепко жмурится, пытаясь хоть раз узреть черты Бога из воспоминания, однако вместо лица видит лишь сгусток света — как и всегда. Посмотрев в серый потолок и поджав губы, он нащупывает на шее крест из черного золота и поглаживает кончиками пальцев инкрустированные в металл кроваво-алые рубины — на контрасте с его ледяной кожей кажущиеся теплыми. Почти как та вспышка, очень давно спасшая несколько отчаявшихся жизней. — Тебе опять снился твой Бог? — доносится до него насмешливое, и Тэхен глаза закатывает, прежде чем посмотреть вбок. У противоположной стенки крохотной комнаты общежития на узкой кровати возлежит бренное тело Чимина, в очередной раз коротающего утро за серфом по тиктоку. Что Чимин в нем нашел? — Лучше поклоняться Богу, чем блохастым кошакам, — парирует Тэхен, и со сна его голос звучит гораздо ниже привычного бархатного баритона. Он прокашливается, усаживаясь на простынях, и иронично наблюдает за тем, как лежащий поперек кровати с ногами, закинутыми на стену, Чимин елозит по экрану новенького айфона, скроля короткие видосы и забивая голову лохматыми всех мастей и голосов. — Мои котики хотя бы существуют, — фыркает Чимин, подняв руку и продемонстрировав Тэхену средний палец, и тут же ойкает, когда подушка прицельно приземляется ему прямо на лицо. — Да ты охренел? — вскидывается он, сбросив «бомбу» на пол и быстро пересев на колени, чтобы в Тэхена ткнуть очередным пальцем — теперь указательным. — Ты давай еще меня ради фантазии покалечь! Тэхен поворачивается так, чтобы лопатками вжаться в теплую стену. Он голову набок склоняет, продолжая поглаживать любимый крест, и сладко улыбается. Чимина передергивает, ведь он за три сотни лет совместного существования давно знает: с таким выражением только убивать. Ну или калечить. Тут как повезет. — Повтори, дорогой, — тянет Тэхен приторно, а у самого ногти отрастают в острые черные когти, угрожающе заостряясь. — Да заткнулся я, заткнулся, — бурчит Чимин, вновь уводя взгляд к экрану гаджета. И заканчивает так тихо, что услышать Тэхену позволяет лишь крайне острый слух: — Набожный вампир. Это чем же сценарист наших жизней таким лютым обкурился… Тэхен не спорит. Он просто произносит благословенной мантрой: — Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею. И получает ответом снисходительный цык, на который совсем не реагирует. Чимин много лет стебет его за истинную веру, считая сильно обезумевшим фанатиком, а Тэхену необязательно доказывать кому-то логику своих убеждений, даже единственному другу — тот все равно никогда не примет факт личной встречи. Тэхену достаточно знать самому. Он поднимается, потягивается, разминая плечи, и смотрит за окно, чуть сморщившись, — там яркий и теплый день, что для Испании в середине октября в целом традиционно, но предпочтительнее был бы близкий сердцу туман. Вампирам, в отличие от описанного в бездарных книжках, солнце совсем не страшно и не сжигает их заживо, но все же… Тэхен любит серость, прохладу и тишину. В них он чует себя в зоне комфорта. Под пристальным взором красных радужек Чимина он следует в ванную, чтобы там, едва закрыв за собой дверь, броситься к зеркалу. Тэхен с шальной улыбкой рассматривает массивную готическую татуировку на шее, где среди черно-алых узоров таится его главное доказательство. Мысленно читая молитву — ежедневный ритуал, — он обводит втянувшимися до нормы ногтями круглый ожог, незаметный из-за краски, если не приглядываться. По телу проносится волной теплое удовольствие, противоестественное для хладнокровного кровососа, — и это еще один сигнал. Тэхен губу прикусывает заострившимися клыками, наслаждаясь ощущением сморщенной плоти под кончиками пальцев. Этот след — единственный шрам, который впечатан в его тело несмотря на проклятье вечной жизни и неуязвимости. Даже укус, превративший его в исчадье ада, затянуло в тот же миг, стоило крови в жилах замерзнуть. Но не чумной бубон, выжженный божественным вмешательством, спасшим его от мучительной смерти. Тот так и остался, чтобы вечно напоминать о ярком белом свете, дорогом смолкшему сердцу. Даже если видел своего Бога один-единственный раз, Тэхен будет предан ему до заката времен. Приняв душ, уложив волосы назад с эффектом влажных прядей и наполировав клыки, которым требуется время, чтобы вновь обрести приличный вид, Тэхен закрывает алую радужку темно-карими линзами и возвращается в крохотную комнату, где его лучший друг так и лицезрит без устали приколы с лохматыми. Он лишь хмыкает на опять продемонстрированный ему средний палец — заведомо, ведь Чимин давно привык к стебу его странной привычки. Натянув узкие черные джинсы на стройные ноги, Тэхен достает из маленького холодильника пакет с четвертой отрицательной. — Не думаешь хоть раз поесть нормально? — скептически спрашивает Чимин, отвлекшись от котят, чтобы проследить за тем, как Тэхен сливает кровь в многоразовый кофейный стакан с эмблемой старбакса. — Я ем нормально, — Тэхен демонстративно подносит завтрак к носу и, глубоко втянув сладковатый аромат любимой группы, улыбается, показывая опять прорезавшиеся клыки. — Ты меня понял, — настаивает Чимин; любая веселость с его лица стирается, уступая место беспокойству. — Ты понимаешь, что твоему Богу в целом похер, как ты питаешься? — спрашивает он, изогнув светлую бровь. — Кусать добровольцев не грех. — Я не хочу никого кусать, — отмахивается Тэхен, не считая нужным спорить о том, что очень вряд ли терзание человека клыками понравится тому, кто спас целый город. Пару десятков человек, ведь остальные успели стать добычей Смерти, если прямо по фактам. Но это детали. — Она же холодная, — упрямится Чимин, морща в отвращении нос. — И что? — Тэхен жмет плечами и, накрыв стакан пластиковой крышкой, делает небольшой глоток. Он довольно жмурится, ощущая, как по телу тут же стремится безудержная мощь, подпитываясь чьей-то жизнью. — Мне все нравится. — Мерзость, — бубнит Чимин, взгляд отводя. — Сунул бы хоть в микроволновку, что ли. Тэхен слабо представляет себе прикол вскипяченной крови, но помалкивает, не разводя дальнейших споров, которым тоже уже не одно столетие насчитывается. Он с самого обращения предпочитал питаться «из кружки», даже во времена, когда система донорских пожертвований не была столь развитой. Чимин же с первого дня их знакомства друга-брата за это осуждает, и его легко понять. Редкий вампир может устоять перед горячей кровью, стекающей в горло прямиком из трепыхающейся от сердцебиения вены. Именно потому великие вампирские кланы с многовековой историей к двадцать первому столетию создали целую индустрию живой еды. Нет, о существовании детей ночи не знает каждый человек на планете, но есть огромный пласт людей, буквально выращенных для того, чтобы давать пропитание «нуждающимся». Они не мучаются, их участие даже можно назвать вполне добровольным, ведь яд хищника при попадании в кровь приносит им удовольствие, очень схожее с сексом. Да и рождаются они в среде, где «стать кормом» — не унижение, награда. Тэхен отказывается от такого способа не только из-за веры, которую никому не стремится навязать. Но и не из-за глубоких этических соображений — не ему, прошедшему несколько войн пусть и в должности доктора, но все же на поле боя, о морали какой-то заикаться. Он прекрасно понимает, что найденный вампирами много десятилетий назад выход через создание центров с людьми-добровольцами во всех крупных городах мира логичен и безопасен. Кровососы больше века не охотятся на улицах и не насаждают мстительные очаги среди человечества, ведь остаются в тени. Никакой межвидовой войны. Удобный всем баланс. Но Тэхен… Даже без нюансов веры ему не нравится контактировать с людьми настолько близко. Точно так, как человек получает удовольствие во время укуса, так и вампир наслаждается единением, погружаясь в мироощущение «еды». К сожалению, если жертва не гибнет, очень часто хищник к ней привязывается. У Чимина вон штук пять любимых «девочек» по всей Европе, к которым он периодически гоняет, отказываясь от первых попавшихся, предложенных «системой у дома». Тэхен не хочет никем проникаться. Он потерял почти всех, кто когда-либо был ему дорог. Сначала родителей — еще во времена жизни, когда пираты прикончили на его глазах отца, а после и мать. После он проиграл бубонной чуме второго отца — названого, приютившего мальчишку-раба и подарившего ему свободу. Следом он утратил женщину, с которой разделил чувства уже после того, как узрел Бога. Путь он ее не любил, ведь сердце свое давно отдал всему сущему, рядом с ней ему было хорошо. Но та погибла всего через пять лет теплых отношений, ведь в семнадцатом веке опасности встречались буквально на каждом шагу. Когда его обратили, Тэхен продолжил путь по скорби. Приемная мать, вручившая ему укусом на шее вечную жизнь, умерла при крайне странных обстоятельствах через сто семьдесят лет. Мужчина, в которого он пусть и тоже не влюбился, но сильно прикипел, однажды начал стареть, и его пришлось покинуть. Перед уходом Тэхен с грустью думал о невозможности бессмертия для своего партнера, ведь быть в романтическом плане одиноким целую вечность не так уж и классно. Но увы, ни его ранга, ни статуса всех его знакомых на обращение не хватало, а более серьезные связи среди вампирской элиты он завел куда позже. Из всех, кто когда-либо становился Тэхену дорог, рядом остался только Чимин — его названый младший братишка, — и больше никого он впускать в свое существование не собирается. Они пройдут рука об руку сквозь столетия, а все остальные… Все однажды умрут, и ничего тут не попишешь. Так что вариант Тэхена — бездушный пакет. Ни лиц, ни запаха тел, ни чужих эмоций. Практично. Безвредно. Идеально. Пригубив завтрак, Тэхен подходит к стене, где на полке на уровне глаз сооружен небольшой алтарь — то, что ближе всего молчащему сердцу. У него нет икон, свечей, крест лишь один — тот, что висит на шее. Он давно не верит в религию, которую проповедуют в церкви, не держится постов — ведь у него нет особого выбора в продуктах питания, — и исповедаться не спешит. У Тэхена религия своя. Он касается кончиками пальцев чумной маски, которую когда-то ненавидел, а теперь и в ней видит символику. Ласкает мягким взглядом горсть земли в стеклянной банке с того места, где ступала нога Бога — Тэхен приезжает первого сентября к своему старому дому ежегодно, чтобы почтить память. Полысевшее перо, залитое в янтарь для сохранности; потрепанный дневник, запечатанный в пленку; пучок нитей от белой простецкой рубахи, законсервированных в полиэтилен, — он хранит все, что маниакально собирал, когда очнулся после световой вспышки и обнаружил не только себя, но и всех не успевших умереть граждан абсолютно здоровыми. Что есть это чудо? Чимину никогда преданности Тэхена не понять, как и фанатичное собирательство чудес-артефактов, ведь и родился он после страшных эпидемий. Обращенный на полвека позже мальчишка девятнадцати лет со сложностями сталкивался мало и редко. Впервые жизнь его под себя попыталась прогнуть, когда погибли его родители. Но ему помогла избежать нищеты и бесславной кончины подруга семьи — приемная мать Тэхена из бессмертных, которая и Чимину предложила вечность однажды. Так Чимин обрел новую семью, едва успев потерять первую. Куда ему до мировоззрения Тэхена — раба, чуть не погибшего от страшнейшего в истории человечества заболевания. Тэхен делает еще пару глотков жидкой жизни и водружает остатки на полку — подарком высшей сущности. — Святой Каин, как же лень, — тянет страдальчески Чимин, очень комично обращаясь к имени того, кто теоретически мог бы стать первым вампиром в мире, если доверять всяким идиотам. — Мне влом идти на историю восемнадцатого века. — Ты сам этого захотел, — беззубо подтрунивает Тэхен, оборачиваясь к другу, который накрывает красную радужку темно-синими линзами, отлично идущими его светлым волосам, но совсем не в тему канонической корейской внешности. — Ученье — свет, — нудит Чимин, вскинув кончик указательного пальца к потолку, и тут же ойкает, когда цветная пленка на его зрачке сползает, не успев нормально лечь. — Особенно когда учишь ложь, — парирует Тэхен, открывая створку шкафа с одеждой. — Не ложь, а интерпретация, — душнит Чимин; в ответ звучит лишь приглушенный низкий смех. Копаясь в рубашках, Тэхен не может унять улыбки, припоминая, как буквально пару недель назад Чимина на всю аудиторию опустили за историю изгнания ордена иезуитов, которую тот рассказывал из собственного опыта, а не по сотни раз переписанным учебникам. Тэхен вообще считает, что их студенческая авантюра — так себе штука с позиции логики, ибо у каждого на счету уже далеко не одно образование. Но Чимин вытащил его на эту вылазку буквально за шкирку после того, как его дорогой и безынициативный старший братец просидел безвылазно в их доме в Каталонии полвека, крайне редко отлучаясь даже за кровью — тогда как раз начала работать доставка. Тэхен стойко держал оборону целый год, а потом устал и сдался, ибо перспектива проторчать пять лет в студенческой общаге стала казаться куда приятнее завывающего попсовые мотивчики Чимина — тот кошмарно фальшивит. Именно так их нелегкая и занесла в университет имени Карла III, куда оба отлично вписались, ведь один перестал стареть в девятнадцать, а второй пусть и в двадцать шесть, но все же выглядит гораздо моложе. Иронично, что на самом деле они оба родились гораздо раньше того, чье имя в скором времени будет вписано в их очередные дипломы, которые после станут ненужными экспонатами на пыльных полках. — Ты такое клише, — нараспев произносит Чимин, когда Тэхен натягивает черную винтажную рубашку, украшенную на плечах бордовыми кружевными вставками. — Я — само олицетворение стиля, — отмахивается тот, застегивая матовые пуговицы. Обернувшись, он выразительно осматривает драные синие джинсы братца и широкую майку с кислотными рисунками, от одного взгляда на которую под веками щиплет. — А вот ты на какой помойке прикид нашел — это вопрос, конечно, интересный. — Стиля какого века? Восемнадцатого? — продолжает зубоскалить Чимин, сдергивая со спинки стула клетчатую рубашку. — На мне джинсы, — Тэхен ведет бедром вперед, демонстрируя ультрасовременные скинни, которые единственное, что импонирует ему в нынешней моде. — Они не окупают остального, — фыркает Чимин. Он выразительно очерчивает силуэт Тэхена взглядом, прежде чем подытожить: — Тебя все считают фриком. — Да неужели? — тот косится в зеркало, чтобы волосы поправить. — Ты поэтому постоянно ноешь, что мой список контактов гораздо длиннее твоего? — будто невзначай произносит Тэхен, а сам губы тянет в ядовитую улыбку. Не то чтобы ему есть дело до девчонок, постоянно сующих ему свои номера, и не то чтобы он любит бахвальство… но да, он именно бахвалится. — Это рожа все твоя смазливая и высокомерие в каждом жесте, — уточняет Чимин не менее токсично, откапывая среди бардака тетрадей дизайнерские очки, никак в прикид шпаны малолетней не вписывающиеся. — Что поделать, красавцы с холодными сердцами — влажный фетиш всех милашек-малолеток, — и, усмехнувшись, напевает: — Отпусти и забудь… — Чисто технически у тебя тоже холо… — Ой отъебись, а? — перебивает Чимин, придав мелодии голоса резкости. — Метафора, не физиология, — занудно уточняет. И тут же переходит к заискивающему тону: — Маркус позвал нас на вечеринку в пятницу. Тэхен глаза закатывает, заслышав имя еще одного вампира, обучающегося с ними в университете. Чимин познакомился с Маркусом в центре кормежки лет сорок назад, и именно тот надоумил его на «потратить кучу времени на универ ради смеха». Тэхен этого шебутного кровососа не переваривает люто, ведь тот гораздо моложе, оттого и активности непомерной в нем с лихвой. — У меня есть выбор? — без особой надежды спрашивает он, цапая со стула у кровати сумку с тетрадями. — Не-а, — тянет сладко Чимин и, подойдя к нему и руку на плечо положив, подталкивает к выходу. — Бог велел отдыхать, — со смешком говорит он. — Это по воскресеньям, — бессмысленно напоминает Тэхен. — Семантика, — отмахивается Чимин и смачно шлепает брата по заднице. — По плану у тебя в эту пятницу веселье, дед. Тэхен вздыхает тяжело и смиренно и, прежде чем покинуть комнату, бросает долгий взгляд на полку-алтарь. Кто знает, может, однажды он все же своего Бога еще разок хоть украдкой увидит? Ради секундной встречи он отдал бы все вечеринки и даже собственное спокойствие вкупе с ощущением и самого классного комфорта. Он от жизни бы отказался, честное слово. Но три века бесполезных поисков давно дали понять, что… Не судьба.

* * *

Современные вечеринки Тэхену не в радость. Вообще. Ни под каким соусом. Он их не переносит, даже если ему наградой предложить литр четвертой отрицательной. Он сидит у импровизированной барной стойки в огромном доме его одногруппника — богатого сынишки испанского политика — и откровенно скучает, то и дело морща нос из-за неприятных ароматов. Его острое обоняние не позволяет и на миг упустить то, что молодежь пахнет потом, бухлом и сексом — как квинтэссенция этапов обычной тусовки, где танцы и увеселительные напитки обязательно кончаются грязным трахом на первом попавшемся углу. Если бы Чимин мог читать мысли, он обязательно в очередной раз назвал бы Тэхена стариком. По сути, оно так и есть, ведь почти полные четыре века — достаточный возраст, чтобы успеть от мира устать. Особенно когда душе ближе времена более спокойные — еще до бума промышленного прогресса и общей урбанизации, когда люди не стремились ускориться настолько, что перестали успевать даже спать. Тэхену спешка не нравится. Ему близки красное вино, которое цедишь крохотными глотками несколько часов, неторопливая музыка и разговоры томным шепотом. Громкие басы, вторящие бешеному сердцебиению, напоминают ему скорее об опасности, нежели о веселье. И нагоняют смертельную тоску. Он покачивает бокалом, где слабый алкоголь кровавых оттенков бьется о стенки, отражая блики изумрудных гирлянд. Жидкость растекается по языку сладко-терпкими оттенками, и Тэхен глаза прикрывает от наслаждения. Пусть человеческая пища ему без надобности, все же людские напитки он порой себе позволяет. Хорошее вино он любит чисто из-за вкуса, ведь туман перед глазами давно им забыт — в последний раз он напивался в семнадцатом веке. Еще ему нравится крепкий лавандовый чай. И кофе — исключительно с кучей добавок, напрочь горечь перебивающих. Сбоку от него расположилась Ирене — миловидная чистокровная испанка из его одногруппниц. Она ему вещает что-то о моде, периодически перескакивая на негодования по поводу курса валют, но Тэхен ее не слушает. Он в заинтересованность даже играться не пытается, а ей хоть бы что. Для удовольствия ей достаточно самой себя и его смазливой рожи — как выразился бы Чимин. Сам Чимин тусит где-то в зоне танцпола вместе с Маркусом, отрываясь под громкие басы попсового музла. Порой Тэхен завидует тому, как его братишка, просуществовав три века, сохранил радость к жизни. Но гораздо чаще ему хочется Чимина прикончить, ведь тот в свой неуемный на веселье мирок постоянно пытается Тэхена затащить, не гнушаясь и самых подлых методов. В ход идет все: фальшивое пение, натравливание людей на их изолированный домик под страшилки, заговоры с доставщиками, чтобы кровь по адресу перестали приносить. Порой ему даже жаль, что успех мероприятия по устранению «шила в заднице» обречен на провал, ведь угробить вампира не так и просто: на солнце не горят, от осиновых кольев уворачиваются, с костров спрыгивают, святой воды не боятся. Тэхен лишь один раз видел кровососа, которого убило не разрывание тела на части. Его приемная мать из бессмертных погибла очень тихо и загадочно, в причинах разобраться не удалось, а вампирская элита, что-то знающая, от ответов воздержалась, похоронив тайну вместе с трупом красивейших из женщин. Тэхен делает очередной глоток под щебет Ирене, пялясь в одну точку. Он уже продумывает план побега, когда… Его плечи так резко каменеют, будто ему в глаза пристально посмотрела сама мифическая Горгона. Он жадно тянет воздух носом и жмурится, буквально ощущая, как зрачки пожирают красную радужку — ему сейчас и линзы бы не пригодились, чтобы обычных людей сущностью обмануть. Сидящая рядом девушка для него сразу же перестает существовать, как и громкие звуки вокруг — моментом стихают. Ведь Тэхен в какофонии всех других чует его — любимый аромат рая. Запах почти такой, каким показался еще при жизни, разве что слабее на порядок даже с обостренным нюхом и отравлен чем-то горьким, как если бы в свежайшую четвертую отрицательную сцедили с пипетки пару капель первой от мертвеца. На ладонь Тэхена опускается горячая — Ирене, но он свою сразу же выдергивает, ведь его в момент накрывает такое страшное отвращение, что фантазия о тошноте ощущается до аномального реальной. — Исчезни, — приказывает он, отворачиваясь от девчонки. Он остервенело бегает взглядом по помещению в поисках источника хлынувшего безумия, который тянет его, будто тривиальная путеводная нить. Он рыскает подобно бешеной гончей, обнаружившей притаившуюся под кустом добычу, и точно так же готов гнаться за успехом до тех пор, пока не сотрет ноги в кровь. А когда все же находит, безошибочно выделяя нужный силуэт среди остальных, Тэхен приподнимает бровь вверх, потому что… Ну нет. Он ведь всей душой — если таковая есть у вампира — предан великому. Чему-то или кому-то сакральному, способному спалить лес или лечить целые города. Но перед его глазами… мальчишка лет девятнадцати максимум. Тэхен ни разу не видел облаченного во все оттенки черного человека у входа, что довольно странно, ведь он учится тут второй год, а судя по окружающим, тот личность здесь весьма известная — его окружают и парни, и девушки, все задают какие-то вопросы и тянут ладони для пожатия, пока тот невозмутимо кивает на приветствия. Это «создание» родом явно из Кореи, и парень весьма красив: хорошо сложен, с милой мордашкой и улыбкой такой располагающей, что ей заряжаются все вокруг, стоит ему обнажить в радостной эмоции белейшие зубы. Он чем-то на Тэхена неуловимо похож — чертами и даже жестами, если присмотреться. Тэхен ойкает и с неверием проводит кончиками пальцев по нижней губе, которую умудрился прокусить случайно из-за прорезавшихся клыков; свежие ранки затягиваются вмиг. Какого хера? У него проблем с самоконтролем не было уже лет триста, он после обращения всего пару раз кидался на людей из-за голода. И он никогда не чуял хоть от кого-то столь вкусного запаха, чтобы сущность рванула наружу, забыв обо всех метафорических поводках. Парня у выхода хочется выпить до последней капли — вгрызться в глотку, сжав в тисках крепких объятий, пока не перестанет трепыхаться. А когда тот, будто почуяв маниакальное наблюдение, перехватывает пристальный взгляд, еще и мертвая кровь, кажется, греется, иначе никак не объяснить, что ширинка тугих джинсов больно давит на пах. Тэхен в ужасе отворачивается, опрокидывает залпом остатки вина и прижимает костяшки пальцев к губам, концентрируясь на клыках. Честное слово, он бы в этот миг даже не стал цыкать недовольно на верещания Чимина, сопровождающие каждый сентябрь уже много лет, ведь это время года парень предпочитает начинать с пересмотра сумеречной саги — Тэхен ту всегда считал идиотски неправдоподобной. Но сейчас он так сильно понимает того из Калленов, который рот с носом себе зажимал от запаха невзрачной девчонки, что мелькает шальная мысль ознакомиться с оригиналом в бумаге в поисках дельных советов. Что там по плану? Жениться и мучиться до скончания времени? Бред. Когда все же удается привести себя в божеский вид, Тэхен впервые за три с половиной века устает так, что ему и плечи держать расправленными тяжко. На него будто какой-то мощный энтузиаст плиту бетонную положил, а после придавил целой горой. А когда перестает концентрироваться на себе, периферийным зрением Тэхен замечает движение рядом. Он шарахается в сторону, ведь рядом с ним оказывает тот парень — сидит на соседнем стуле, уже держит не пойми откуда взятый бокал с чем-то крепким, судя по запаху, улыбается шкодно и делает вид, что никого, кроме Тэхена, вокруг нет. И что самое странное — люди его тоже будто бы не замечают. Вся та толпа, которая плескала вкусно пахнувшего типа в восхищении, внезапно рассосалась по своим компашкам. Студенты забыли о примечательном госте напрочь! — Вот это бэкграунд, — присвистывает парень. Голос оказывается столь приятным, что хочется глаза прикрыть в наслаждении. И слюной заодно обменяться, чтобы и на языке просмаковать. Тембр тихий, низковатый, тягучий. Словно атласом гладит по коже. Парень изучает фигуру Тэхена, не задумываясь о такте: облизывает взглядом кожаные брюки, надетые под надзором Чимина, очерчивает бордовое кружево на черной рубашке, отбивать которую из плена шкафа пришлось, выпустив когти. С улыбкой оценивает рубиновый крест, видный меж ключиц из-за трех расстегнутых пуговиц, а потом еще дольше — татуировку на шее, как если бы точно знал, что та прячет. Закончив «осмотр» тела как какого-то куска бездушного мяса, он очерчивает детально каждый сантиметр лица Тэхена, покручивая языком пирсинг в собственной нижней губе. — Ты как нарисованный, — выносит парень итоговый вердикт, устанавливая зрительный контакт; его радужки настолько напоминают дыры посреди бескрайнего космоса, что сразу вспоминается Ницше с его отзывчивой тьмой. — Привет, красавчик. А Тэхен так растерян, что не находит ничего лучше, кроме как прохрипеть: — Привет. — Вау, — издает парень восхищенно и, уперевшись локтем в барную стойку, подпирает щеку кулаком, пока другой ослабляет ворот рубашки — тоже черной, как и у Тэхена, но без декоративных элементов. — И голос у тебя отвал башки. Взгляд инстинктивно мечется за движением, и тот из них, кто жаждет хотя бы крохотного глотка чужой крови, хмурит брови. На кистях, предплечьях под закатанным рукавом и на шее странного парня виднеются татуировки, и это не какой-то творческий полет. Его светлая кожа изрезана краской в виде знаков незнакомого языка, а Тэхен ведь пусть и не учил, но видел очертания всех, существующих в мире. И никогда — этого. — На тебе папочка постарался, конечно, — выдыхает странное парень задумчиво, накручивая на палец прядь длинноватых волнистых волос. Тоже черных, естественно. — Талант к прекрасному не пробухаешь. — Кто ты такой? — изрекает Тэхен и трясет головой, стараясь хоть немного с мыслями собраться. — Куда важнее, кто ты такой и почему до сих пор жив? — парирует парень, беспардонно тыча пальцем в лицо Тэхена. — Сирена? — он подается вперед, задевает чужой нос своим и пялится в глаза так пристально, будто ответ хочет прямиком в разуме через зрачки прочесть. — Валькирия? — высказывает еще более абсурдное предположение. И припечатывает самым идиотским: — Болотник? Тэхен и хочет вроде отодвинуться, чтобы отвоевать себе так нагло отнятое личное пространство, но не в силах. Ему так мощно дал в голову сгустившийся аромат, что он даже пошевелиться не может, лишь дышать. А мир вокруг — он качается. Будто космическая гравитация внезапно сломалась, и планета закрутилась волчком. — Вряд ли кто-то из них, — не замечая чужого ступора, продолжает рассуждать парень. — Их ведь создают с нуля, а не воспроизводят из людей. Он отстраняется, чтобы сделать глоток из бокала, и Тэхен не может сдержаться — тянется следом. Парень это видит и, застыв на секунду и посмотрев в напуганные глаза Тэхена, догнавшего, что он сделал, сдвигает густые брови к переносице. Он смачивает губы алкоголем медленно, утирает нижнюю языком, отставляя стакан. — Оу, — издает он протяжный звук и трогает кончиками пальцев чужую ладонь. Тэхен хочет отодвинуться, но от него отстраняются раньше. — Клыкастый, значит, — выносит верный вердикт парень, будто мимолетным касанием всю жизнь умудрился просканировать; он потирает фаланги друг о друга, в его глазах мелькает что-то, отдаленно напоминающее разочарование. — Много тут твоих? — парень вертит головой и бубнит под нос оскорбительное: — Вы же как насекомые — всегда стаями и иерархиями этими своими живете. Но Тэхен не успевает парировать не менее грубым, его отвлекает вернувшийся к его персоне взор. В темной радужке парня переливаются всполохи золота — всего миг, но этого достаточно, чтобы убедиться, что рядом восседает не человек. Он начал бы грешить на вервольфов или подобную разновидность тварей, но вот незадача — от тех всегда мерзко несет псиной. От этого существа пахнет раем. Памятью о человеческой жизни, о которой Тэхен — еще до времен чумы — порой скучает. Оголенной страстью. Вкусом. И проблемами. — Кто ты такой? — сбито спрашивает Тэхен, едва справляясь с рваным дыханием. — Хороший вопрос, — с хитрой улыбкой говорит парень, взором опускаясь к кресту. — С каких пор вампиры верят в Бога? — спрашивает он, но слишком уж яркий в речи намек, чтобы не понять риторику вопроса сходу. Он вновь смотрит Тэхену в глаза, прежде чем иронично заявить: — У вас ведь есть свой? Григорием кличут, вроде. Тэхен сглатывает густой ком слюны. — Кто. Ты. Такой? — повторяет он куда грубее, стараясь не тонуть в мыслях о том, откуда этот тип знает о Григорие — тот на самом деле стал первым вампиром еще в двенадцатом веке. И погиб среди кровососов тоже, насколько известно, раньше всех других. — Остынь, клыкастый, я ведь могу и больно сделать, — парень принимает чужую резкость в штыки, говоря крайне серьезно. По его радужке вновь расползается вязкое золото; одна из татуировок на шее начинает слабо мерцать; Тэхен остро хочет посмотреть по сторонам, но его будто цепью держит чужой взор. Они недолго сражаются в зрительном контакте, который Тэхен вот-вот проиграет, ведь его выдержку все еще лупасит вспыхнувшая сверхновой жажда, однако опять не успевает. Лицо парня внезапно преображается: морщинки собираются у темных глаз, где погасло неестественное, губы тянутся в широкую улыбку. — Остынь, — повторяется он и хихикает совсем уж не брутально, весь мрачный образ в секунду руша. — Умора. Парень упирается локтем в стойку, опрокидывает залпом бокал. Тэхену тоже бы промочить горло, но его вино кончилось. Да и глотнуть хочется вовсе не алкоголя. — Ты все же очень красивый. Всегда был, — уместив подбородок на кулак, говорит парень, вновь между строк намекая, что Тэхен не ошибается. Но поверить не получается. У Тэхена слишком страшный диссонанс между тем, о ком он веками грезил, и тем, кто пахнет его спасенной человеческой жизнью. Парень вновь ласкает его лицо взглядом — смягчившимся. А потом мрачнеет, произнося куда тише: — Жаль, что тебя затянуло в эту кровавую мясорубку. — Почему? — сипло спрашивает Тэхен. — Потому что мне блядски не нравится, когда меня пытаются сожрать, — насмешливо говорит парень, и грязное слово звучит из его уст дьявольски греховно. Совсем не так, как от обычного человека, для которого обсценная лексика — часть существования. С этим парнем все будто выворачивается худшим наружу и возводится в абсолют. — Я не… — Да ну? — перебивает парень и снисходительно фыркает. Он вновь берет бокал, в котором, будто по волшебству, опять плещется виски. Когда на его безымянном пальце правой руки отрастает коготь, Тэхен беспокойно вертится, но на них не направлено ни единого взгляда, как если бы заслон какой по кругу выставлен, только с одной стороны прозрачный. «Новый знакомый», похоже, не просто способен менять реальность, но и как-то умудряется влиять на восприятие окружения. И вдруг мир исчезает. Тэхен ноздри широко раздувает, резко дергаясь к парню. Он шипит — буквально, как чертово животное, — жадно следя за тем, как с татуированной ладони кровь стекает в виски. Черная, как смоль. — Не хочешь сожрать, говоришь, — заключает парень; он потирает разодранную когтем фалангу, и та заживает; на месте глубокого рассечения не остается ни единого следа. Тэхен тянется вслед за стаканом, когда его приподнимают. Парень улыбается, но в изгибе губ ощущается горечь — как и в запахе будто примесь чего-то лишнего. Он приближает бокал к глазам и недолго наблюдает за тем, как в янтарной жидкости тает темный ингредиент, за вкус которого Тэхен без раздумий продал бы душу Дьяволу, лишь бы хоть каплю распробовать. — Одно мое присутствие делает тебя поразительно похожим на человека, — посмотрев на Тэхена, говорит парень; его радужка не просто мерцает золотом, она им полностью пропитывается, а голос звучит гипнотически. — Ты можешь представить биение своего сердца. Твоя кровь почти кипит. Кожа горит. И это так поразительно верно. Если бы кто-нибудь всунул Тэхену в рот ртутный градусник, тот к хренам бы взорвался. — Ты чувствуешь влечение — то, что для вас больше недоразумение, чем настоящая страсть, — склонившись к нему ближе, произносит парень и взгляд опускает к чужим приоткрытым губам, по которым судорожно скользит пересохший язык в попытке хоть немного смочить. И это тоже в точку. Вампиры могут возбуждаться вопреки замершему сердцу, и хрен его знает, как это работает — научного обоснования не существует. Будь общество повсеместно в курсе, ученые точно смогли бы и это объяснить, но увы, приходится удовлетворяться скупым: «меня таким задумал Создатель, кем бы он ни был». Но несмотря на физиологическую возможность, секс для его вида скорее случайность, нежели базовая потребность сродни человеческой. Он приносит гораздо меньше удовольствия, чем живое питание, оттого и малоинтересен. Сейчас же Тэхену физически больно в паху. — Но ты все еще хищник, поэтому, если дать тебе волю, ты потащишь меня совсем не в койку, — с ломаной улыбкой говорит парень. — Тебя ведь создали так, чтобы я мог стать твоим последним ужином, — в его тоне сквозит неприкрытая тоска, когда он отстраняется. — Так что прощай, клыкастый, — произносит он, пленив чужой взгляд. Парень голову к плечу склоняет, косится на шею Тэхена и, хмыкнув, шепчет: — Я рад, что ты тогда не умер. И исчезает. Буквально растворяется в воздухе вместе со стаканом под тихий звук, напоминающий шелест сухой травы. Морок падает. Запах испаряется, и вместе с тем возвращается и способность разумно мыслить. Тэхен ошарашенно пялится на свои взмокшие ладони, ощущая, как рубашка липнет к влажной спине, и это то, что физиологически просто невозможно. Он медленно переводит взгляд туда, где только что сидел странный парень, точно не являющийся человеком. Это что… Вот этот языкастый пацан и есть его Бог?!