Джо никогда не плачет

Вода была почти обжигающе горячей. После ухода Мотылька, сбегая от неловкого молчания в обществе Кокона, я пыталась смыть со своей кожи запах антисептика, боли и странного, сладковатого страха. Я стояла неподвижно, глядя, как вода с розоватым оттенком утекает в слив, огибая свежую, затянутую пленкой татуировку. Живот ныл ровной, настойчивой болью, напоминая о том, что моя жизнь только что разделилась на «до» и «после». В голове я постоянно прокручивала, что скажу Шикокку, когда выйду, как посмотрю на него. Мысль о том, что он снова прикоснется ко мне и, может быть, даже поцелует, вызывала во мне жгучее, почти непреодолимое желание. Я чувствовала, как внутри живота, прямо над свежей горящей огнем татуировкой, все завязывается в тугой сладостный и до боли горячий узел. Я наспех вытерлась, надела трусы и старую, мягкую майку — единственное, что захотелось надеть на голое тело, — и вышла в коридор, в кромешную темноту. Свет из ванной вырезал в коридоре желтый прямоугольник, но впереди был только мрак и тишина дома. "Неужели он ушел....опять?" – с горечью подумала я. Но тишина оказалась обманчивой. Я почувствовала его, прежде чем увидела. Не звук, не движение, а просто сгусток прохлады в неподвижном воздухе. И запах — смесь дорогих сигарет, холодной кожи и чего-то металлического, медицинского. — Шикокку? — мой голос прозвучал хрипло, почти шепотом. В темноте что-то шевельнулось. Свет из ванной упал на высокую фигуру, прислонившуюся к косяку двери в мою спальню. Кокон стоял, заложив одну руку за спину, и смотрел на меня. Его серые глаза в полумраке казались совсем светлыми, почти белыми. Он этого взгляда у меня пробежали мурашки. — Больно? — его голос был низким, ровным, без единой нотки сочувствия. Это был просто вопрос. Я покачала головой, хотя это была ложь. Боль от татуировки была ничто по сравнению с тем, что творилось у меня внутри — трепетная, живая паника, смешанная с пьянящим предвкушением. Он сделал шаг вперед, и я отступила, чувствуя, как прохлада стены просачивается сквозь тонкую ткань майки. Он приблизился, не касаясь, лишь наклонил голову, и его волосы — длинные, белые, пахнущие дымом и холодным металлом — отсекли меня от всего мира, оставив в маленькой вселенной, где есть только он и мое бешено колотящееся сердце. — Врешь, — прошептал он, и его дыхание обожгло мои губы. Я закрыла глаза, и его рот нашел мой. Это не было похоже ни на что. Все предыдущие поцелуи показались мне детской шалостью. Это было вторжение. Медленное, неотвратимое, стирающее волю. Я чувствовала горьковатый привкус табака, ощущала прохладную влажность его языка, скользящего по моей десне. Моё тело вздрогнуло, когда его пальцы, холодные и твердые, впились в мои бедра, прижимая к стене. Боль от свежей татуировки вспыхнула ослепительным огнем, и я издала короткий, сдавленный звук. Он оторвался. Его дыхание оставалось ровным, в то время как мое рвалось из груди хриплыми, прерывистыми рывками. — Слишком грубо? — в его голосе скользнула знакомая насмешка. – Нет, — выдохнула я, и сама удивилась своему голосу — низкому, хриплому, полному желания, которого я в себе не узнавала. Я не отводила взгляда от его губ. — Продолжай. Уголок его рта дрогнул в ухмылке, и он снова поцеловал меня. На этот раз его руки скользнули под майку, и лед ладоней на голой коже спины заставил меня содрогнуться. Мурашки побежали по всему телу. Он вел меня задом наперед по коридору, не отрывая губ, его колени направляли мои неуверенные шаги. Мы вошли в спальню. Дверь захлопнулась с грохотом, и нас поглотила темнота, смягченная лишь бледным светом луны. Он остановился, все еще держа меня, и провел большим пальцем по моей ключице. Кожа там была влажной от пота. — Ты уверена, Джонни? — его голос прозвучал непривычно тихо, почти без привычной стальной нотки. — Последний шанс сказать «нет». В ответ я сама потянула его за шею, прижимаясь всем телом, чувствуя сквозь одежду рельеф его мышц. Мои пальцы запутались в его волосах — шелковистых и прохладных. — Я не боюсь. — А надо бы, — прошептал он мне в губы. Его руки снова скользнули под майку, на этот раз медленно, мучительно неспешно стаскивая ее. Ткань зацепилась за ухо, и он так же медленно, почти с нежностью, высвободил ее. Прикосновение его пальцев к мочке послало по всему моему телу новый разряд тока. Он уложил меня на кровать. Пружины жалобно заскрипели. Он стоял надо мной, и я чувствовала его взгляд на себе — скользящий по груди, задерживающийся на животе, где на коже пылала свежая татуировка. Потом его пальцы нашли пряжку своего ремня со скальпелями. Звяканье металла прозвучало в тишине оглушительно громко. Я даже не поняла, как он избавился от своего комбинезона, но теперь он стоял передо мной, и луна выхватывала из мрака его тело. Оно было не просто мускулистым. Оно было будто высеченным из мрамора и покрытым историей его жизни. Бледная кожа, почти фарфоровая в лунном свете, была испещрена шрамами — тонкими, белыми, как старые надрезы, и грубыми, темными, будто от когтей. И поверх этого — татуировки. Не яркие картинки, а монохромная паутина, которая, казалось, росла из его суставов, оплетала рёбра, сходилась к центру груди, где в самом узле сидела та самая чёрная бабочка, что была на его шее. Она казалась живой, готовой вспорхнуть с его кожи. Я не могла отвести взгляд. Это было самое пугающее и самое прекрасное зрелище в моей жизни. Холодный, идеальный механизм, не скрывающий своих повреждений. И в тот миг всё внутри меня сжалось не от страха, а от нового, всепоглощающего голода. Мне мало было его поцелуя, его прикосновений. Я хотела впитать его всего. Ощутить эту паутину под своими пальцами, провести губами по каждому шраму, узнать историю каждого из них. Кокон видел мой взгляд. Видел, как я разглядываю его. И в его глазах, обычно пустых, мелькнула тень чего-то — понимания? Насмешки? — Нравится? — его голос был низким, он провел ладонью по своему торсу, и мышцы под кожей играли. Я не ответила. Слова застряли в горле. Вместо этого я протянула руку и коснулась его. Кожи над нижним ребром, где паутина была особенно густой. Она была холодной и гладкой, как и предполагалось. Шикокку не дрогнул, лишь наблюдал за мной, и его дыхание стало чуть глубже. И тогда это желание — узнать, ощутить, поглотить — стало невыносимым. Я потянула его к себе, уже не пассивно отдаваясь, а активно требуя. Мне нужно было стереть ту дистанцию, что оставалась между нами. Прижать его так близко, чтобы наши шрамы — его видимые и мои скрытые — совпали. Чтобы эта ночь стала не просто первым разом, а актом слияния двух одиноких, искалеченных душ. Теневой Кокон понял. Его губы снова нашли мои, и в этом поцелуе уже не было прежней холодной методичности. В нем появилась ответная жадность. Он был безжалостно точен. Его прикосновения были по-докторски изучающими. Он не спешил, словно картографируя мое тело, находя все те места, где кожа становилась особенно чувствительной, где нервы взрывались огнем. Я извивалась под его пальцами и губами, кусая собственный кулак, чтобы не закричать, когда волны нарастающего удовольствия становились почти болезненными. — Шикокку… — мой голос сорвался на полувздох, когда его пальцы скользнули между моих ног, влажно и уверенно. — Я знаю, — его ответ был тихим и спокойным. Он чувствовал мое напряжение, мою неопытность. — Расслабься. Позволь мне.... И я доверилась. Потому что он был единственным, кто видел меня настоящую. Без масок. Без защиты. Когда Кокон вошел в меня, боль была острой, ясной и короткой, точно удар скальпеля. Я вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи, и почувствовала, как он замер, давая мне привыкнуть. Его дыхание стало тяжелее. Он смотрел на меня в полумраке, и в его глазах не было ни жалости, ни торжества. Лишь сосредоточенное, почти клиническое внимание. — Всё? — хрипло спросил он. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и сама потянула его ближе, обвив ногами его поясницу. Он начал двигаться. Сначала медленно, невыносимо размеренно, и я чувствовала каждую частичку его внутри. Потом ритм ускорился. Я слышала его прерывистое дыхание у своего уха, чувствовала, как вздрагивают мышцы на его спине под моими ладонями. Боль уступила место чему-то новому — плотному, горячему, нарастающему где-то в самой глубине. Я закинула голову назад, и из моего горла вырвался стон, которого я сама в себе не знала. Шикокку поймал мой ритм, ведя меня к краю с безжалостной точностью. Мое тело сжалось в тугой, вибрирующий комок наслаждения, и мир взорвался белым светом. Я кричала, зажав рот его плечом, чувствуя, как ногти оставляют на его коже полосы. Через мгновение он последовал за мной, его тело на секунду обмякло на мне, тяжелое и потное. В комнате стояла тишина, нарушаемая только нашим неровным дыханием. Этот мужчина, ставший для меня всем в этом мире, лежал на мне, его лицо было спрятано в изгибе моей шеи. Потом он медленно поднялся на локти, отстранился. Его глаза в полумраке были нечитаемы. Теневой Кокон слез с меня и сел на край кровати. Я лежала, чувствуя, как пульсирует мое тело, как ноет низ живота, как пахнет от нас обоих — сексом, потом и его сигаретами. Я смотрела на его спину, на длинные белые волосы, слипшиеся на затылке. Он потянулся к прикроватному столику, достал сигарету. Чиркнул зажигалкой. Пламя на мгновение осветило его профиль — острый, отрешенный. — Ну что, — его голос был хриплым от дыма. Он так и не обернулся. — Понравилось играть с огнем, Джонни?