Джо никогда не плачет

Десять лет прошло, как в тумане. Менялись лица учителей и нянек, их имена, которые я забывала сразу же, едва они слетали с губ и достигали моего уха. Причиной такой текучки, как я поняла, была моя болезнь, которая держалась в секрете от приходящих в наш дом людей. Я помню, как едва выйдя из больницы, я стала замечать, что отец начинает стыдиться меня, моего диагноза. Словно нерадивый муж, у которого появилась интрижка на стороне, Фуджимото начал задерживаться на работе, пропускать совместные ужины и просмотры фильмов, виновато оправдываясь что у него болит голова или надо проверить очередной финансовый отчет. – Ты что, не понимаешь какое это пятно на моей репутации? В смысле ничего страшного? Кто поймет? Все…ну да, конечно. Это ненормально, ты понимаешь? Она ненормальная, – услышала я однажды поздно вечером его разговор по телефону. Он думал, что я уже сплю, но мне хотелось обнять его на ночь, чтобы унять нарастающую тревогу, которая стала появляться время от времени совершенно без причины. Но, услышав это, желание отпало. И я тихо ушла в свою комнату, где проворочалась до самого рассвета. Лед гнетущего одиночества, который появился в моем сердце после первого наказания и казалось, начавший таять от отцовской заботы последних месяцев и события в детском саду, с новой силой сковал меня. Джо, которая никогда не плачет, на этот раз осталась совсем одна, в своем заболевании. В первые лет семь-восемь отец нанимал преподавателей, чтобы я освоила программу начальной, а затем и средней школы. Но потом учителя перестали приходить, отправляя и проверяя задания по электронной почте. Для нянек я тоже была достаточно взрослой, и отец не боялся оставлять меня одну на целый день, а иногда и ночь. Наш двухэтажный коттедж сменился сначала на однокомнатную квартиру в спальном районе, а затем и на крошечный домик на заброшенной улице, где, у меня не было даже соседей. Лишь три раза в неделю ко мне приходила милая глухонемая старушка, которую я называла «тетушка Нанао». Совсем крошечная худенькая женщина с абсолютно белоснежными вьющимися волосами, подвязанными платком и живыми черными глазами, стала для меня настоящим другом. Тетушка Нанао готовила для меня, убирала дом и даже помогала с уроками, несмотря на то, что не могла говорить. А два раза в год мне необходимо было проходить обследование – ложиться в больницу или уезжать на лечение в один из санаториев где-нибудь на окраине города. Отец ездил со мной, но зачастую оставлял меня там, наведываясь раз в несколько дней, пока сам развлекался в городе. И, как и дома, он старался делать вид, что не замечает меня, что я не его дочь, а какая-то не кровная далекая родственница, с которой он возится по доброте душевной. По крайней мере именно эту легенду он рассказывал всем своим новым знакомым. Как правило – молодым девушкам – администраторам и официантам, а также другим постояльцам санатория. И я молчала, не в силах возразить ему, рассказать правду. «Ты любил и защищал меня ровно до того момента, как тебе сказали, что я ущербная. Ты уверен, что ты любил меня хоть секунду?», - хотелось выкрикнуть мне ему в лицо, но тревога, нарастающая в груди от этих мыслей, была сильнее обиды, и я не могла произнести ни слова. Незадолго до моего шестнадцатилетия, отец, к моему удивлению, радостно сообщил, что в этом году мы едем не просто в санаторий, а на оздоровительный курорт на Окинаве. Сколько себя помню, я безумно хотела увидеть Окинаву, погулять по побережью теплого океана, но сколько ни просила отца увезти меня туда, он лишь отмахивался, говоря, что мне там нечего делать. - Что случилось? Почему ты вдруг изменил свое решение? – спросила я. – Ну, ты ведь сама давно просила меня об этом, – пожал он широкими плечами, – да и мне пришли одновременно твои оценки и результаты анализов. В обоих случаях, тебя можно только поздравить, Джонни. Я нахмурилась, глядя в глаза отцу. Он не врал. Но меня мало успокаивало то, что происходит. Всё его поведение явно говорило о том, что если я здорова (или около того), то ему интересно проводить со мной время в крутом отеле и быть мои отцом, в противном случае он бы снова запихнул меня в какую-нибудь помойку на окраине Осаки или Хиросимы, а сам отправился гулять по ресторанам и клубам, снимая апартаменты. Но я не могла ему отказать, да и не хотела, ведь понимала, что, возможно, это моя единственная и последняя возможность побывать в этом райском местечке. Спустя две хлопотные недели сборов, мы оказались на побережье Тихого океана. Я никогда не забуду те эмоции, которые испытала, когда впервые увидела бескрайнюю водную гладь. Наверное, это то, что называют абсолютным счастьем. Отец, который очевидно не впервые оказался на Окинаве, не проявил к пляжу не малейшего интереса, как всегда оставив меня одну. Но на этот раз, я не нуждалась в его или в чьей-либо другой компании. Я сидела на белом горячем песке, обхватив колени руками и смотрела на воду, ощущая, что мое беспокойное тревожное сердце ловит новый ритм – ритм прибоя и на душе становится спокойно. – Эм…Привет. Ты тут одна? Можно…ну…познакомиться? – услышала я сбоку от меня тихий мужской голос.