Make me feel

Ледяной воздух обжигал легкие. Шарль бежал, не разбирая дороги, подгоняемый неясным, но всепоглощающим ужасом. Ноги затекли, в боку кололо, но остановиться было невозможно. Мир вокруг плыл, расплывчатый и неясный: слепящие витрины, размазанные огни фонарей, гулкий шум машин. Он выскочил на перекресток, и красный свет пешехода заставил его резко замереть. Шарль, тяжело дыша, упал руками на колени. Влажный от пота шарф на шее остыл и теперь ледяной змеей прилип к коже. Он поднял голову, услышав свое имя. На другой стороне улицы стоял Жюль. Все тот же, родной Жюль — копна темных кудрявых волос, открытое, по-юношески задорное лицо, живые карие глаза, которые сейчас светились мягкой, узнающей улыбкой. Он помахал рукой и, не отрывая от Шарля взгляда, легко и быстро зашагал через дорогу ему навстречу. Внезапно дорога опустела. Ни машин, ни людей. Только они двое. Шарль попытался сделать шаг, но в тот же миг услышал нарастающий, оглушительный рев мотора. Он обернулся. На Жюля, слепя фарами, неслась огромная фура. Шарль не видел водителя, только этот слепящий свет и массивный бампер, приближающийся с пугающей скоростью. В ужасе Шарль рванулся вперед, чтобы оттолкнуть Жюля, крича его имя. — Жюль! Отойди, Жюль! Но ноги стали ватными, тяжелыми, будую вросли в асфальт. Он не мог сдвинуться с места. Он посмотрел на Жюля. Тот больше не шел. Он стоял посреди дороги, все так же глядя на Шарля. Его улыбка стала другой — печальной и бесконечно виноватой. Он словно извинялся. Следующая секунда растянулась в вечность. Огромный грузовик на полной скорости накрыл хрупкую фигуру. И в последний миг, прежде чем его поглотила сталь, Шарль видел все ту же мягкую, прощальную улыбку. Шарль вскрикнул и резко сел на кровати, сердце колотилось где-то в горле, тело покрыл липкий, холодный пот. В ушах еще стоял оглушительный звук удара. Он судорожно глотнул воздух, оглядывая знакомую спальню. Сон. Просто дурной сон. Сознание по капле возвращалось, отсекая кошмар. Он не был там, когда это случилось. Жюля сбила не фура, а обычная легковая машина. Нелепая, бытовая авария. Но его подсознание, видимо, решило, что обычной смерти недостаточно, и добавило масштабного, голливудского ужаса, чтобы боль давила еще сильнее. Шарль вышел со спальни и в полумраке нащупал на вешалке свою куртку — тяжелую, дубленую, пахнущую холодом и дымом. Натянул ее на пижаму, надел кроссовки на босую ногу. В прихожей свет от экрана телефона резанул глаза. Крупные цифры показывали 3:07. Шарль безнадежно вздохнул. До первой пары оставалось меньше пяти часов. Он потянулся к пачке сигарет, зажатой в кармане куртки, и вышел на площадку, притворив за собой дверь. Ночной воздух был холодным и густым. Он присел на холодную лавочку у подъезда, спиной к спящему городу. Пламя зажигалки осветило его пальцы на секунду, потом с шипением погасло. Он затянулся, и едкий дым на мгновение согрел изнутри. Пять лет. Уже пять лет, как не стало Жюля. И ровно столько же, с навязчивой регулярностью, особенно в эти предрассветные часы середины декабря, его навещал один и тот же кошмар. Сценарий был неизменен: бег, перекресток, столкновение. Менялись только детали — цвет свитера на Жюле, марка несущегося на него убийцы-автомобиля. Еще неизменными оставались его глаза — добрые, ясные, и эта пронзительная, виноватая улыбка в последний миг. Шарль поднял голову, отгоняя навязчивые образы, и взгляд его автоматически устремился к их окну. Он нахмурился. В квартире горел свет. Яркий, не приглушенный свет люстры и не ночник. Значит, Макс тоже не спал. Шарль достал телефон. Пальцы сами нашли нужный номер в списке недавних вызовов. Трубку взяли на третьем гудке. — Да? — голос Макса был собранным, без единой нотки сна. — Не спишь? — Шарль выдохнул струйку дыма, не отрывая взгляда от освещенного окна. — Нет. — На том конце провода послышался шорох, будто Макс тоже встал с кровати. — А ты почему не спишь? — Не спится, — ответил Шарль, и это была почти правда. — Зайду? — без слов понял его Макс. Шарль придавил окурок о перемороженное дерево лавочки, почувствовав, как холод пробирается сквозь тонкую подошву кроссовок. Он передернул плечами, пытаясь согреться и посмотрел на темный подъезд, потом на яркий прямоугольник чужого окна. — Конечно, — тихо сказал он и откинул голову назад, глядя на редкие звезды сквозь дымку собственного дыхания. Шарль, глухо щелкнув дверью подъезда, поднялся по лестнице и на верхней площадке замер. Прямо у его двери, прислонившись к косяку плечом, стоял Макс. Он не выглядел сонным или застигнутым врасплох — обычный, домашний Макс: легкая футболка, домашние шорты и темная спортивная кофта на молнии, расстегнутая нараспашку. Не говоря ни слова, Шарль повернулся к замку, вставил ключ и, щелкнув щеколдой, толкнул дверь, жестом приглашая войти. Макс беззвучно проскользнул внутрь, одним движением сбросил на пол у входа свои потертые шлепанцы и прошел в гостиную, оставив Шарля запирать дверь. — У тебя завтра нет пар? — раздался из глубины квартиры его голос, пока Шарль вешал куртку. — Есть, — ответил Шарль, снова зевнув и заходя в зал. Макс уже устроился на широком диване, развалившись в его углу. — Не можешь уснуть? — Есть такое, — коротко бросил Шарль и, тяжело опустившись на диван рядом с ним, провел ладонью по лицу. Помолчал пару секунд, глядя в пустоту. — Чаю? — А может, в кровать? — Макс тоже зевнул, но как-то по-деловому, без тени настоящей усталости. Шарль внутренне поежился. Обычно после кошмаров с Жюлем возвращение в постель означало обязательный повтор сна. Проживать эту сцену с самого начала, с ледяного воздуха и бега, видеть эту улыбку снова и снова не сильно хотелось. — Не хочу ложиться, — отрезал он и откинулся на спинку дивана, прикрыв веки, под которыми все еще стояло слепящее сияние фар. — А я вижу, что ты хочешь спать, — без труда, буднично констатировал Макс. Шарль молча кивнул, не открывая глаз. Он и правда был измотан до предела, но мысль о возвращении в постель, где его поджидали обрывки кошмара, вызывала тошнотворный страх. Он чувствовал, как дрожь, оставшаяся от сна, все еще пряталась в кончиках пальцев. — А почему ты не спал? — поинтересовался Шарль, приоткрыв один глаз и глядя на профиль Макса, освещенный тусклым светом из окна. — С отцом поругались, — пожал плечами Макс, не меняя позы. — Теперь сон не идет. — Почему? — На тренировках давно не был, форму потерял, на чемпионате покажу плохой результат, если дай бог меня не выкинут с основного состава. Ну, как обычно, — устало и раздраженно пробормотал он, глядя куда-то в сторону темного окна. — Ты в это веришь? — недоверчиво спросил Шарль, его голос прозвучал хрипло после молчания. — Ну, он с одной стороны прав, — просто констатировал Макс. — С другой, мои навыки все равно лучше, чем у всех в команде, даже если я был так долго на больничном. И я сам знаю, что много тренировок пропустил. В чем суть говорить мне то, что я сам знаю? — недовольно выдохнул он. — Забей, короче. Одна и та же пластинка каждый божий день. Шарль чувствовал, что Макса беспокоит не столько критика отца, сколько то, что он из-за травм долго не выходил на лед. Эта вынужденная пауза, эта потеря темпа и контроля съедала его изнутри сильнее, чем он показывал. Но слов, нужных, точных слов, Шарль подобрать не мог. Вместо этого он просто взял Макса за запястье, мягко, но уверенно притягивая его ближе, и расставил ноги так, чтобы тот мог лечь ему на грудь. Голова Макса оказалась у него под подбородком. Шарль не знал, кому больше сейчас нужно это объятие — ему, все еще дрожащему от остатков кошмара, или Максу, изможденному внутренней борьбой. Но определенно они оба в нем нуждались. — Ты прав, — подвел итог Шарль, утыкаясь носом в его волосы и чувствуя, как напряженные мышцы спины Макса понемногу начинают расслабляться. — Ага, — просто согласился Макс, устроившись удобнее и тяжело вздохнув, будто сбрасывая с плеч часть груза. — Часто с отцом ругаетесь? — тихо спросил Шарль. — Смотря что для тебя часто, — Макс зевнул еще раз, глубоко и со звуком. — Можем несколько раз по дню. Да и разговариваем мы чаще всего только когда ругаемся. Шарль прикрыл глаза, полностью расслабляясь под тяжестью чужого, но такого знакомого тела, давившего на него сверху. Он чувствовал, как большие пальцы Макса лениво и почти бездумно гладят его по ребрам сквозь тонкую ткань пижамы, ритмичное, убаюкивающее движение. — Тебя это беспокоит? — лениво выдохнул Шарль, уже чувствуя, как волны сна накатывают на сознание, смывая остатки кортизола. — Не особо, — так же медленно и лениво ответили ему. — Он мне тренер больше, чем отец, всю мою жизнь. — Макс зевнул еще раз. — Так что пеняй на тренера, как и наверное, ему пеняй на спортсмена. Не трогает. — Хорошо, — пробормотал Шарль, уже почти не соображая, и вплел пальцы в чужие, жесткие русые волосы. Сон накрывал его плотным, теплым одеялом, но на самой грани, в последней вспышке ясности, в голове Шарля мелькнула четкая, почти что деловая мысль, отложившаяся в уголке сознания, помеченная как «важное» — уделить больше внимания отношениям Макса с отцом. Он ведь почти ничего об этом не знает, поэтому на грани охватывало смутное чувство вины — будто он только что пропустил что-то важное, отмахнулся, уставший и занятый собственными демонами, в то время как демоны Макса тоже требовали внимания. Он мысленно пообещал себе — и ему — исправить это. И с этим обещанием, наконец, отпустил сознание, позволив тишине и теплу поглотить себя полностью.

***

Ближе к концу декабря Макс возобновил легкие тренировки. Хотя играть на льду в полную силу ему было еще тяжело, он исправно разминался, уделяя особое внимание поврежденному плечу и выносливости. Но сегодня было нечто иное — сегодня он уговорил Шарля пойти на каток, и по всему было видно, что он ужасно истосковался по конькам. В раздевалке пахло морозом, резиной и старым деревом. Макс сиял, как ребенок в сочельник. Его пальцы, обычно ловкие и уверенные, слегка дрожали от нетерпения, когда он расшнуровывал свой фирменный чехол и доставал ухоженные коньки с узнаваемым логотипом. — Дай свои, — он коротко кивнул на прокатные ботинки в руках Шарля, уже заканчивая со своими. Шарль, молча и с легкой улыбкой, протянул ему неуклюжие черные ботинки. Макс взял их и присел на скамейку перед Шарлем, поставил его ногу себе на колено и принялся зашнуровывать, сосредоточившись. — Не надо так туго, — попытался было возразить Шарль, чувствуя, как плотные витки шнурка впиваются в подъем. — Надо, — отрезал Макс, не отрываясь от работы. — В раздолбанных прокатных калошах только так. Иначе ногу свернешь. Лодыжку фиксируем в первую очередь. Он затягивал шнурок с таким усердием, будто от этого зависел исход чемпионата мира, а не часовая прогулка по публичному катку. Его пальцы ловко формировали узлы, проверяя плотность посадки. Закончив с одной ногой, он потянулся за второй. — Встань, попробуй, — скомандовал он, наконец поднимая голову. Его глаза горели азартом. Шарль послушно поднялся, сделал несколько неуверенных шагов по резиновому мату. — Ну что? — Да вроде нормально, — кивнул Шарль, чувствуя себя скованно, но надежно. Макс коротко ухмыльнулся, ловко подхватывая за локоть, когда Шарль опасно покачнулся. — Отлично. Тогда пошли. Ледяная гладь катка, пустая и идеально чистая, сияла под яркими прожекторами. Тишину нарушал лишь гул морозильных установок и эхо их шагов. Макс использовал свою привилегию доступа — каток был только для них. Шарль ступил на лед, и его ноги вдруг стали чужими. Лезвия предательски скользили в разные стороны, заставляя его беспомощно балансировать, раскинув руки как аист на тонких ногах. Каждое движение требовало невероятных усилий, будто он заново учился ходить. Он чувствовал себя огромным, неповоротливым и абсолютно беззащитным перед этой обманчивой твердостью. В это же время Макс был воплощением легкости. Он оттолкнулся от борта, по пути слегка наклонился, не сбавляя хода, и сбил защитный чехол с лезвия второго конька одним щелчком пальцев. Он ехал, абсолютно раскрепощенный и уверенный в каждом мускуле. Это была его стихия. Макс остановился, брызги ледяной пыли взметнулись из-под его коньков, и обернулся. Увидев Шарля, прилипшего к борту с выражением полной оторопи на лице, парень мягко улыбнулся и покатился обратно. Несколько мощных, но на вид невесомых толчков — и он уже перед ним, слегка покачиваясь на лезвиях. — Давай, Шарли. Смелее. — Макс раскинул руки, словно предлагая надежную опору. Его улыбка была ободряющей и чуть озорной. — Иди ко мне. Шарль сделал робкий, нерешительный шаг. Лезвие проскользило вперед, а сам он, описав нелепую пируэт, едва не грохнулся на лед, судорожно ухватившись за поручень. Он чувствовал, как горит лицо, а в ушах стучит кровь. Это было одновременно унизительно и смешно. Макс взял его за руку, отрывая от стены, медленно покатил за собой в центр. Около часа он терпеливо пытался учить Шарля, но прогресс был почти нулевым. — Расслабь колени, — повторял он, показывая стойку. — Не смотри под ноги, смотри вперед. Но Шарль цепенел, едва его коньки теряли контакт с бортом. Лед казался ему зыбкой, ненадежной пустыней, готовой в любой момент уйти из-под ног. После десятой попытки, когда Шарль в очередной раз впился пальцами в его куртку, Макс выдохнул с легкой улыбкой. — Ладно, я вижу, ты льду не доверяешь. Тогда я буду катать нас обоих. Он встал сзади Шарля, положил свои руки ему на тазовые кости — твердо, но не жестко, захватывая его вес. — Просто расслабься, — тихо сказал Макс ему в ухо. — Не упадешь. И он оттолкнулся. Шарль ахнул, когда они понеслись. Воздух свистел в ушах, лед мелькал под ногами сплошной белой полосой. Он не делал ничего, просто стоял на коньках, а мир вокруг превратился в карусель. Он чувствовал каждое движение бедер Макса, каждый толчок его мощных ног, передававшийся через их соприкасающиеся тела. Макс катал его широкими, плавными кругами по пустой арене, и Шарль наконец за этот вечер расслабился, позволив голове откинуться на чужое плечо, глядя, как потолок с софитами начинает медленно вращаться. Это было странно, неловко и по-детски весело. Макс, почувствовав расслабление в его теле, позволил себе немного поэкспериментировать. Он описал несколько более узких виражей, заставляя Шарля инстинктивно вжиматься в него. Потом резко затормозил, подняв фонтан ледяной крошки. Шарль вскрикнул и схватился за его руки, но не от страха, а от захлестнувшего его восторга. — Подонок, — выдохнул он, оборачиваясь, и их взгляды встретились на расстоянии сантиметров. Макс ухмыльнулся, его дыхание сбилось от усилий, но в глазах плясали чертики. — А что? Весело же. Он снова оттолкнулся, набирая скорость, и на середине арены неожиданно ослабил хватку. Шарль инстинктивно сделал то, что не мог заставить себя сделать минуту назад — перенес вес и оттолкнулся сам. Неуклюже, криво, но он поехал без опоры. — Вот! — торжествующе крикнул Макс, катясь рядом задом наперед и не сводя с него глаз. — Смотри, жалкий сухопутный, ты можешь! Шарль не отвечал, все его существо было сосредоточено на этом хрупком равновесии. Он сделал еще один толчок, потом другой. Его движения были деревянными, амплитуда — крошечной, но он ехал сам. Шарль чувствовал гордость за себя, глядя на сияющее лицо Макса, на его распахнутые в улыбке губы и взъерошенные волосы. Секунда и его нога слишком резко ушла вперед, а корпус, неловко развернувшись, по инерции полетел назад. Макс, находившийся в паре метров, рванулся к нему, но было поздно. Он не успел подхватить его, но успел сделать бросок вперед, протянув руку чтобы вцепится в воротник куртки Шарля. Они рухнули на лед вместе, в клубке спутанных ног и коньков. Макс, благодаря рефлексу и здоровому плечу, сумел смягчить падение, приземлившись на бок и локоть. А вот Шарлю повезло меньше: он всей массой плюхнулся на лед, но голова его, благодаря вовремя подставленной ладони Макса, лишь слегка стукнулась о лед. На мгновение воцарилась тишина. Шарль лежал на спине, ошеломленно глядя в яркие прожектора. Макс приподнялся на локте. — Решил, что горизонтальное положение надежнее? — произнес он, слегка запыхавшись. Шарль медленно повернул голову, глядя на его перекошенное усмешкой лицо и тихо рассмеялся. — Давай вставай, — Макс легко поднялся на ноги и протянул Шарлю руку, уверенно подтянув его на лезвия. Он отошел на шаг назад и принялся обтряхивать его спину и ноги, сбивая налипшие крошки льда шлепками ладоней. Затем он приложил ладонь к пояснице Шарля. — Не болит? — спокойно спросил он, внимательно глядя на его лицо. — Нет. — А здесь? — Макс нажал большим пальцем чуть ниже, на область копчика. Шарль слегка зашипел. — Блин, — Макс провел рукой по своему затылку, в его глазах мелькнула легкая досада. — Прости, не углядел. Хочешь, пойдем уже? Шарль покачал головой, и по его лицу поползла мягкая, немного смущенная улыбка. — Я пока посижу. Ты покатайся сам. Может, умеешь делать аксель? — спросил он с наигранным любопытством. Макс фыркнул, взял его под локоть и плавно покатил к выходу со льда, к скамейке за бортиком. — Нет, не умею, — ответил он с усмешкой. — Я ж не фигурист, чтобы прыгать. Шарль добрался до скамейки и устроился поудобнее, с облегчением чувствуя под собой твердую опору. Макс же, словно выпущенный на свободу, рванул обратно на лед. Словно компенсируя вынужденное сдерживание во время их совместного катания, он теперь отдавался движению полностью. Он не просто скользил — он резал лед. Делал короткие, взрывные разгоны с резкими виражами, оставляя за собой веер ледяной пыли. Он отрабатывал резкие торможения «плугом» и «полудугой», разворачиваясь на месте за долю секунды. Это была не бесцельная езда, а разминка хоккеиста — работа на координацию, скорость и контроль. Шарль следил за ним с интересом. На льду Макс был абсолютно другим существом — собранным, мощным, невероятно уверенным в каждом мускуле. И Шарль, сам того не осознавая, задался вопросом: а смог бы он, Шарль, так же уверенно двигаться по земле, как Макс двигается по этому скользкому, коварному льду? Вряд ли. Внезапно Макс, сделав мощный круг, замер на противоположном конце катка, прямо под ярким прожектором. — Хочешь, похвастаюсь? — крикнул он через всю арену, его голос весело отозвался эхом. Шарль усмехнулся. — А ты разве этим и не занимаешься уже? — крикнул в ответ, сложив ладоши рупором у рта. В ответ Макс лишь широко ухмыльнулся. Он сделал несколько плавных, разгонных шагов, набрал приличную скорость и вдруг резко развернулся спиной по ходу движения. Казалось, он сейчас потеряет равновесие и упадет, но вместо этого он, продолжая скользить спиной вперед, резко и очень низко присел на одно колено, вытянув вторую ногу вперед. Конек вытянутой ноги резал лед, поднимая высокий фонтан сверкающих брызг, а сам Макс, скользя в этой эффектной позе, смотрел прямо на Шарля с вызовом и торжеством в глазах. Это был не просто элемент — это был чистой воды маленький цирковой трюк. Шарль не сдержал мягкой улыбки, когда фонтан ледяной пыли осел, открыв Макса, который все так же скользил на одном колене, словно рыцарь, сделавший выпад. Тот поднялся, отряхнулся и широким, расслабленным коньком покатился обратно к скамейке. — Ну что? — его дыхание ровной струйкой вырывалось в холодный воздух. — Похвалишь? — Зрелище было достойное, — с усмешкой признал Шарль. — Прямо как в кино. После такого герой обычно целует принцессу, а не требует аплодисментов. — Принцесс рядом не наблюдается, — парировал Макс, упираясь руками в борт и легко перепрыгивая через него оперевшись на руку. — Красивый принц из Монако, в счет? Он упал на скамейку рядом, растянув ноги. От него исходил жар, как от раскаленной печки, и пахло холодом. Шарль смотрел, как его грудь равномерно поднимается и опускается, и чувствовал странное спокойствие. Он наклонился к своим конькам, делая вид, что сосредоточен на упрямых шнурках. — Принц из Монако, пожалуй, может сойти за альтернативу. При условии, — он дернул за шнурок, — что его ноги освободят от этих оков. Макс фыркнул, но в его глазах вспыхнула веселая искорка. Он без лишних слов присел перед Шарлем на одно колено, аккуратно положил его ногу в коньке себе на бедро и принялся ловко распутывать тугие узлы, которые сам же и затянул с таким усердием. — Первый есть, ваша светлость. — пошутил он, развязывая первый конек и откладывая его в сторону. — Дай другую. Шарль с легким смешком протянул вторую ногу. Макс взял его за пятку, уверенно поставив на свое колено, и его пальцы снова принялись за работу, быстрые и умелые. Шарль смотрел на его склоненную голову, на прядь темно-русых волос, выбившуюся на лоб. — Ну вот, вы свободны. — заключил Макс, указательным и средним пальцем подтянув зимние сапоги Шарля к нему. — Merci, bébé, — вылетело у Шарля, прежде чем он успел обдумать слова. Он облегчённо размял затекшие стопы, наконец-то освобожденные от тесных, давящих коньков. Тишину разделил короткий, сдавленный смешок, коснувшийся его уха. Шарль поднял взгляд. — Как ты меня назвал? — Макс приподнял бровь. В его глазах, таких ясных и прямых, плескался неподдельный, живой интерес, приправленный знакомой ехидной искоркой. Шарль закатил глаза, чувствуя, как по щекам медленно разливается жар. Он потянулся за своими сапогами, делая вид, что крайне занят. — Спасибо, Макс, говорю, — пробормотал он, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно и естественно, но внутри всё съежилось от смущения. Эта дурацкая привычка — ронять слова, не подумав. — Ты сказал не так! — протянул Макс, и в его голосе явственно зазвенела издевка. Он наблюдал за Шарлем с тем самым выражением кота, что только что поймал мышку, но не спешил её съедать, предпочитая помучить. — Нет, это именно то, что я сказал, — отрезал Шарль, уже почти агрессивно всовывая ногу в мягкий сапог. Он резко поднялся, отряхивая штаны, всем видом показывая, что разговор окончен. Но уголки его губ против воли дёргались, выдавая смущение, которое он так отчаянно пытался скрыть. — Хорошо, как скажешь, schat, — пожал он плечами, но уголки губ его хитро подергивались. Шарль фыркнул, снимая с вешалки свою куртку. — Schat? И что это значит?  — А ты сам как думаешь? — Макс, уже переобувшийся в свои грубые ботинки, подошёл вплотную и, взявшись за плечи куртки, помог ему одеться. Его движение было быстрым и точным, а взгляд — тёплым и насмешливым. — Переводится как «сокровище». Или дорогой. Но «Шарли» по-моему лучше. Как думаешь? Шарль замер, слово отозвалось в нём тихим, ясным звоном. Оно было таким же тёплым и твёрдым, как прикосновение его рук. Потом он повернулся к нему, застегивая пуговицы. Его пальцы скользнули по гладкой древесине, и он поймал себя на том, что улыбается. — Да, так и есть. — Ну вот, тогда будет честно, если больше никаких «Макс». — По официальному тебя не устраивает? Макс весело покачал головой. — Теперь нет. — Посмотрим на твое поведение. — хмыкнул Шарль, и немного подумав добавил. — Да, малыш? — Я буду себя вести в два раза хуже, если будешь ко мне обращаться просто по имени. — парировал Макс. — Куда может быть хуже? — наигранно задумался Шарль и получил щелчок по носу. — Я придумаю способ. — пообещал Макс, заверив кивком.

***

— Ого, какие люди! — раздался за спиной Шарля голос, полный нескрываемой издевки. — И без охраны. Шарль, не оборачиваясь, продолжал аккуратно складывать в сумку нотный блокнот и канцелярию. Он узнал эту язвительную интонацию еще до того, как прозвучало имя. Но проигнорировал парня, даже не желая контактировать с ним. — О, как грубо, господин «высший талант», — Феттель подошел ближе, его шаги отдавались гулко в почти пустой аудитории. — Неужели простым смертным с вами даже говорить нельзя? Шарль медленно повернулся к нему. Отчасти потому, что в той же стороне был выход. — О чем нам с тобой можно говорить? — его голос был плоским и уставшим. — Ну, как же! — Феттель встал прямо перед ним, перекрывая путь. Его лицо исказила кривая усмешка. — О пассажах, нотных станах, трезвучиях... Всем том, в чем ты так хорош, а я — бездарность, — он буквально выплюнул последнее слово. Шарль изогнул бровь, с холодным любопытством разглядывая эту картину. — Заметь, это твои же собственные слова. Губы Феттеля дрогнули в спазме раздражения. — Как же ты меня достал. Высокомерный, напыщенный индюк, — прошипел он, наклонившись так близко, что Шарль почувствовал его дыхание. — Как скажешь, — Шарль демонстративно вздохнул и попытался обойти его, всем видом показывая, что разговор окончен. Но его снова грубо остановили, вцепившись пальцами в плечо. — Да что ты вообще ко мне прицепился? — устало спросил Шарль, чувствуя, как терпение подходит к концу и закипает настоящее раздражение. — Прекрати себя так вести, — попытался звучать угрожающе Феттель, но в его голосе слышалась скорее беспомощная злоба. — Как «так»? — холодно уточнил Шарль, не шелохнувшись. — Будто ты лучше других, засранец! — Выбирай выражения, — Шарль резко выдернул свою руку и показательно отряхнул плечо, словно стряхивая пыль. — Я буду вести себя так, как считаю нужным. Оставь свои указания при себе, Себастьян. Тот фыркнул, и его лицо снова исказила ухмылка. — Я ведь пока прошу по-доброму, — он бросил эту фразу вдогонку Шарлю, уже направлявшемуся к выходу. — Любезно, — заключил Шарль, не оборачиваясь, и вышел из музыкальной аудитории, оставив Феттеля в одиночестве посреди пустого зала, сжимающего кулаки от бессильной ярости. Дверь консерватории захлопнулась за спиной, отсекая раздраженный голос Феттеля, как ножом. Шарль сделал несколько шагов по длинному коридору, и звуки ссоры растворились в гулком эхе его собственных шагов по мраморному полу. Он прошел мимо стен, увешанных портретами великих композиторов, не видя их. Выбравшись на улицу, он вдруг остановился, сделав глубокий вдох. Морозный воздух обжег легкие, но это было чистое, стерильное ощущение, смывающее всю грязь той бессмысленной стычки. Под ногами тонко и звонко захрустел только что выпавший снег. С каждой секундой фигура Феттеля, его перекошенное злобой лицо, становилась все призрачнее, туманнее, пока не превратилась в ничего не значащий эпизод, в пыль на каблуках. Уязвленное самолюбие посредственности — разве это могло его задеть? Шарлю было наплевать. Его мысли, освободившись, тут же, как по накатанной колее, плавно и неумолимо покатились в одну и ту же сторону. К тому, что никогда не становилось пылью. Годовщина смерти Жюля всегда приближалась ощутимо, вместе с зимой. Внутри его груди образовалась пустота, которую тут же начал заполнять леденящий ветер памяти. Он не пытался ее гнать. Он просто шел, глядя на серое небо, на голые ветви деревьев, и слушал, как хрустит снег. Шарль шел, засунув руки в карманы, и с каждым шагом, с каждым хрустящим звуком под подошвами, память вгрызалась в него острее. Жюль всегда смеялся глазами — карие глаза сужались в щелочки, и вокруг них лучиками расходились морщинки. Эта улыбка была полной противоположностью той, последней, печальной и виноватой из его кошмаров. Настоящий Жюль не извинялся за то, что жил. Он жил с размахом, на полной катушке. Жюль был тем, кто мог в последнюю минуту сорваться на другой конец света «просто потому, что там красиво». Кто мог разбудить его среди ночи, чтобы показать особенно яркую луну.  Настоящий ценитель прекрасного. Шарль до сих пор помнил, как тот практически не использовал галерею в телефоне или фотоаппараты. Жюль искренне верил, что момент нужно проживать здесь и сейчас, всем естеством, а не отвлекаться на жалкую попытку увековечить красоту в цифровых пикселях. Жюль был его якорем и его парусом одновременно — тем, кто всегда знал, как успокоить, и тем, кто всегда толкал на безумства. Он был его крестным, его лучшим другом, его братом. Все в одном лице. смотрел на голые ветви деревьев и представлял, как Жюль, нахмурившись, дает ему дурацкие советы по поводу Алекс или Макса. Он бы наверняка все усложнил, но его совет был бы единственно верным, потому что он всегда видел суть. Он думал о своей учебе, о музыке. Жюль, будучи абсолютным гением скрипки и нот, всегда без усталости помогал разобрать произведения. «Ты гениален, приятель», — говорил он, и Шарль верил, потому что Жюль никогда не лгал. Он думал о будущем. О концертах, на которых его не будет в первом ряду. О победах, которые он не разделит. О семье, которую он никогда не увидит. Время не лечило. Оно просто приучило его жить с этой дырой в груди, с этим вечным холодком, который не мог растопить никакой зимний день. Он просто научился с ним существовать, как научился существовать без его смеха, без его советов, без его похлопывания по плечу. Он остановился, прислонившись лбом к холодному стволу дерева, и закрыл глаза. Пять лет. Целая вечность.  Шарль шел, не замечая ни улиц, ни прохожих, пока ноги сами не принесли его к дому. Действия его были отрепетированными и машинальными: разуться в прихожей, повесить пальто, надеть мягкий домашний свитер. Без единой мысли он подошел к роялю, поднял крышку и опустил пальцы на клавиши. И полилась музыка, что родилась из огня и пепла потери, единственное, что он смог излить тогда, пять лет назад. Ни единой светлой ноты, ни проблеска надежды — только горе, выплавленное в чистый, пронзительный звук. Абсолютная меланхолия и скорбь, ставшие симфонией. И с каждым тактом, с каждой мощной, печальной гармонией, камень на душе становился чуть легче. Это была его личная терапия, единственный способ выпустить наружу то, что не находило слов. В дверь постучали. Единожды и тихо. Шарль оторвался от клавиш, поднялся с табурета и, не удосужившись посмотреть в глазок, открыл. Конечно, на пороге был Макс. Шарль не мог отрицать того, что он ждал, что тот придет. — Что ты, Шарли мой, невесел, что ты голову повесил? — спросил он с порога, в его голосе сквозил легкий смешок. Он уже знал Шарля как пять пальцев: если сквозь стену доносилась вот такая, надрывная мелодия — дело плохо. И, конечно, Макс не мог оставить его одного. От одной этой мысли в груди у Шарля потеплело. Он молча взял Макса за руку и повел за собой в спальню. Тот послушно уселся на край матраса, пока Шарль тянулся к верхней полке шкафа. Он достал оттуда тяжелую, деревянную рамку с фотографией и протянул ее Максу. Казалось, Шарль запомнил этот снимок до последней молекулы. Будь он художником, он мог бы воспроизвести его по памяти с фотографической точностью. Острые, выразительные черты Жюля, его широкая, сияющая улыбка, от которой светлело на душе. И он сам — еще подростково угловатый, значительно уступающий ростом своему крестному, в элегантном фраке. Его собственное лицо было бледным, с красными пятнами — следствие нервного истощения и восторга после его первого сольного отчетного концерта в Монако. — Твой брат? — осторожно поинтересовался Макс, вглядываясь в снимок. Шарль покачал головой. — Крестный. — Вы похожи, — задумчиво произнес Макс, поворачивая рамку в руках. — Почти как родные. — Нам часто это говорили, когда он был жив, — тихо и печально ответил Шарль. Макс кивнул, его лицо выражало безмолвное сочувствие. Он перевернул рамку. Шарль знал, что там написано. Аккуратный, его собственный почерк: «Я и Дорогой Жюль. Царство небесное.» И дата. — Годовщина, да? — догадался Макс с присущей ему проницательностью. Шарль лишь кивнул, не в силах вымолвить слово. Макс встал, аккуратно поставил фотографию на прикроватный столик, а затем подошел и мягко обнял Шарля, утыкая его лбом себе в шею. — Я уверен, — тихо начал он, его голос был ровным и твердым, — он тоже по тебе скучает. И он тобой гордится, Шарли. — Спасибо, малыш. — прикрыв глаза, получилось выдохнуть только это.

***

Пахло свежемолотым кофе, корицей в небольшом кафе в центре города. Стены были обшиты темным деревом, на полках стояли старые книги, а с низкого потолка свисали теплые желтые светильники, чей свет мягко ложился на полированные столики. Шарль снял с шеи шарф крупной вязки, повесив рядом с курткой и подошел к столику, где его уже ждали. Льюис сидел, откинувшись на спинку кожаного дивана. Сегодня его дреды были аккуратно убраны в хвост, открывая строгие черты лица и внимательный, проницательный взгляд. Джордж, сидевший рядом, прекрасно ему гармонировал - высокий, и статный, одетый с непринужденной, но безупречной элегантностью: темный кашемировый джемпер, дорогие часы на запястье, браслет с крупными цепями. Серхио же расположился напротив, создавая ощущение, что он присоединился к компании чуть позже. — Шарль, как жизнь? — Джордж с теплой улыбкой первым протянул ему руку через стол. — Садись, согрейся. — Привет, — Льюис кивнул ему. — Мы как раз заказываем. Что у вас сегодня утренние пары? Шарль сел рядом с Серхио. — Да, с самого утра стоят. Не выспался совсем. — Бедные политики, — с пониманием покачал головой Джордж, отодвигая в сторону свой макбук. — У меня тоже дела не лучше. Чувствуешь этот предсессионный мандраж? Он уже витает в воздухе. — О, да, — Шарль с легкой гримасой отхлебнул капучино, который только принесли. — Целую гору материала нужно выучить. А вы как? Льюис тяжело вздохнул, переставляя свою чашку с эспрессо. — Три отчета, которые никто не ждет, и один чертеж, который все ждут, но я его ненавижу. Обычный декабрь, ничего нового. Серхио, до этого молча наблюдавший за беседой, лениво помешал свой чай. — Можно не о учебе, парни? Тошнит уже и так. — Он сморщил нос. — Какие планы на Новый год? — Я слетаю в родной город, — Шарль погрел пальцы об теплую керамику кружки. — Семья, традиционный ужин... ничего особенного. А вы? Льюис обменялся быстрым взглядом с Джорджем, и уголки его губ дрогнули в легкой, почти невидимой улыбке. — Мы? О, знаешь, грандиозные планы. Я, он, — он кивнул в сторону Джорджа, — бутылка хорошего виски, может, парочка глупых рождественских фильмов... Постараемся не уснуть до полуночи. Серхио поднял бровь, его взгляд стал чуть более пристальным, даже жалостным, когда он посмотрел на Льюиса. — Вы с отцом до сих пор не общаетесь? Никаких перемирий на праздники? Пальцы Льюиса, лежавшие на столе, на мгновение замерли. Он не отвечал пару секунд, нахмурив брови. — Нет, — наконец произнес он, и его голос прозвучал холоднее. — И не будет. Я не собираюсь извиняться. Мне не за что. Неловкая пауза повисла в воздухе. Шарль почувствовал, как напряжение сгущается, и осторожно, почти неслышно, спросил: — Если не секрет, что произошло? Вы серьезно поссорились? Льюис медленно перевел взгляд на него. Он сделал глоток кофе, отставил чашку с легким стуком и откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Жест был защитным, но его голос оставался ровным, почти отстраненным. — Уже почти два года. Он не смог принять мою ориентацию. Сказал, что такой сын ему не нужен. — Он пожал плечами, делая вид, что это его не волнует, но его взгляд уперся в какую-то точку за окном. — Так что... да. Вот так все и закончилось. Джордж молча положил руку ему на локоть — короткий, едва заметный жест поддержки. Серхио с сочувствием покачал головой, и разговор на время затих, уступив место тихому гулу кафе и завыванию ветра за стеклом. Шарль почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Он нервно провел ладонью по шее, ощущая под пальцами частый, судорожный пульс. В горле пересохло. — А... а как он узнал? — выдохнул он, почти пожалев о своем вопросе. — Я ему сказал, — ответил Льюис прямо, без колебаний. Его взгляд был твердым. — По-моему, это бред — скрывать свою вторую половину. Мне нечего стесняться и нечего стыдиться. Ни себя, ни своих чувств. Джордж закусил губу, глядя на свою кружку. — А твоя семья как отреагировала? — Шарль надеялся, что в его голосе не так явно звучит тревожность. — Они тоже не приняли, — тихо сказал он. — Но, в отличие от Хэма, я с ними никогда особой связи не держал. Поэтому для меня... — он сделал легкий, почти невесомый жест пальцами, будто заключая слово в невидимые кавычки, — ...обошлось «меньшими потерями». — Потери, не потери... — Льюис мягко, но уверенно притянул Джорджа к себе за плечи, и его большой палец принялся ласково водить по ткани свитера. — В любом случае, я счастлив. И это главное. — Его голос прозвучал финально. — Давайте сменим тему. — Да, пожалуй, — тут же подхватил Чеко, видимо, испытывая неловкость за то, что поднял такую щекотливую тему на, казалось бы, легкой встрече. Шарль приказал сам себе не начинать сейчас раздумывать о том, что у них с Максом будет такое же будущее в отношениях с семьей. Но это его уже начинало тревожить. Неловкое молчание длилось несколько секунд, пока Джордж, стараясь разрядить обстановку, не повернулся к Шарлю. — Кстати, слышал, вы расстались с Александрой? — спросил он, намеренно меняя вектор разговора. — Да, — сухо ответил Шарль, поджав губы. — А чего так? Не сошлись характерами? — Она достойна лучшего, — пожал плечами Шарль, используя заезженную, безопасную фразу. Джордж приподнял бровь, и на его губах появилась понимающая усмешка. — А если честно-то? Шарль вздохнул, сдаваясь. Он посмотрел на дым, поднимающийся от его остывающего капучино. — У меня к ней только дружеские чувства, — тихо, с легкой ноткой вины признался он. — Нам не стоило начинать встречаться. — Мда уж, — протянул Льюис, обмениваясь с Джорджем многозначительным взглядом. — Ну, ты правильно поступил, что отпустил. — Да, надеюсь. — сдержанно ответил Шарль, переводя взгляд на окно. Общение с людьми в последнее время его сильно утомляло. Было обременительно выбирать выражения, слова, жесты. Он слушал в полуха разговоры парней, отвлекшись на телефон. Макс: Отец достал меня, все мозги выжрал. И отдельно смайлик, закатывающий глаза. Макс: Ночую у тебя сегодня. Вы: Ок. Буду дома через мин 15. Макс: Закажем пиццу? Вы: Хорошо. И фильм посмотрим. Макс: :) А после смайлик, отправляющий поцелуй. Шарль слизал со своих губ, очень заметную улыбку. — Извините, я пойду. — Что-то случилось? — поинтересовался Чеко. — Ты же только пришел. — Неважно себя чувствую. — без стыда соврал Шарль, уже поднявшись и потянувшись к куртке. Он быстро попрощался с друзьями и вышел с кафе, облегченно выдохнув. На последнем повороте к его улице, вместо того чтобы повернуть к дому, он свернул в сторону супермаркета. Пицца — это хорошо, но... «Он достал меня, все мозги выжрал». Шарль зашел в магазин, и его действия были обдуманными. Сначала он направился в фруктовый отдел и выбрал несколько яблок сорта «гренни смит» — твердых, кисловатых, какими их любил Макс. Тот этого, конечно, никогда не говорил, Шарль вообще не уверен, делит ли он яблоки на какие-либо классы кроме цветовых, но Макс всегда выбирал именно их, в вазе с фруктами стоящей на столе Шарля. Затем его шаги привели его к полкам с вином. Он недолго изучал ассортимент, прежде чем взять бутылку насыщенного красного — «Кьянти». Оно было достаточно крепким, чтобы помочь расслабиться, но не таким, чтобы с ног сбить. И последней остановкой стал кондитерский отдел. Его взгляд остановился на аккуратной коробке дорогих бельгийских пралине. Макс как-то обмолвился, что они напоминают ему о первом выигранном детском турнире, после которого тренер угостил команду именно такими. Шарль взял коробку. С пакетом, где аккуратно лежали яблоки, конфеты и вино, он наконец направился домой, чувствуя странное, тихое предвкушение. Шарль вернулся домой, толкнул дверь плечом и, не закрывая ее, поставил пакеты с покупками на пол в прихожей. Он сбросил куртку и направился в ванную, чтобы смыть с рук городскую пыль и холод. Через пару минут в квартире послышались шаги, щелчок закрывающейся двери и приглушенное бормотание. Макс был здесь. Увидев пакеты на полу, он без лишних слов поднял их и понес на кухню, принявшись разгружать. Когда Шарль вернулся в гостиную, на столе уже аккуратно лежали вымытые и блестящие яблоки. Макс стоял у раковины, вытирая руки. — А где вино и конфеты? — поинтересовался Шарль, подходя к нему сзади и обвивая руками его торс. Макс инстинктивно прижался спиной к его груди. — В холодильнике, — ответил он, кладя последнее яблоко на полотенце. — Почему? Не хочешь? — удивился Шарль, даже немного огорченный. — Не хочу? — Макс удивленно повторил, вытирая руки и разворачиваясь в его объятиях так, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. Его взгляд был искренне озадаченным. — Я думал, ты это кому-то на подарок взял. Шарль мягко улыбнулся, глядя в его смущенные глаза. Он наклонился и оставил нежный поцелуй на его шее, чуть ниже мочки уха, чувствуя, как тот вздрагивает. — Нет, — тихо прошептал он ему в ухо. — Это нам. Макс замер на мгновение, а затем его лицо озарила улыбка. Он расслабленно обнял Шарля за талию, притягивая ближе. — Мне приятно, Шарли. Не стоило, конечно, но спасибо. Шарль поцеловал парня в уголок губ, ощущая, как тот улыбается под его прикосновением, а затем нехотя отстранился, чтобы достать лакомства из холодильника. — Мне нравится тебя радовать, — честно сказал Шарль, возвращаясь с коробкой пралине и бутылкой вина. — Это доставляет мне личное удовольствие. Он вскрыл упаковку конфет, взял одну темную шоколадную полусферу с вишневой начинкой и протянул ее Максу. Тот склонился и зубами аккуратно подхватил конфету с его пальцев. На его лице показалось блаженство, пока он медленно жевал, смакуя вкус. — Не хочу больше слышать «не стоило» и так далее, — мягко, но настойчиво добавил Шарль, жадно впитывая каждую секунду его наслаждения. Ему казалось, что в этот момент он чувствует вкус конфеты вместе с ним, и это ощущение было слаще любого десерта. Шарль сам не питал особой любви ни к сладкому, ни к жареному, ни к соленому. Честно сказать, он вообще мало чем наслаждался из вкусов или материальных вещей. Еда для него была необходимостью, вещи — функциональными предметами. Но в этом и заключалась странная алхимия его чувств: он не понимал ценности конфет, но понимал ценность блеска в глазах Макса, когда тот их пробовал. Он не испытывал восторга от нового свитера, но испытывал глубочайшее удовлетворение, видя, как Макс утопает в его мягкой ткани, согреваясь после тренировки. Его собственная способность чувствовать удовольствие как будто притупилась, атрофировалась где-то в прошлом, в дне, который разделил жизнь на «до» и «после». Но через Макса, наблюдая за его безудержными, почти детскими реакциями, он ощущал его словно бы опосредованно — словно смотрел на солнце не прямо, а в его отражении в воде. И это отражение было достаточно ярким, чтобы согреть его изнутри. Макс кивнул, наконец открыв глаза. В них не осталось и следа смущения, только нежность и благодарность. — Хорошо, — просто сказал он. — Ты хочешь поговорить об этом? — Шарль достал два высоких бокала и поставил их на стол со звонким стуком. — О чем? — спросил Макс, не отрываясь от методичного уничтожения пралине. — О твоем отце. — Шарль с усилием вкрутил штопор в упрямую пробку, но она не поддавалась. Макс, не прекращая жевать, подошел, взял у него из рук бутылку и штопор. Одним уверенным движением он выдернул пробку с тихим хлопком. Поставив штопор на стол, он разлил рубиновое вино по бокалам, наполняя их ровно наполовину, как всегда делал Шарль. — Честно? Не очень, — сказал он прямо, отставляя бутылку в сторону и протягивая Шарлю один из бокалов. Его тон был спокойным, но окончательным. — Ладно, — легко согласился Шарль, принимая бокал. Он сделал маленький глоток, давая вину раскрыться на языке, и перевел взгляд на Макса. — Какую пиццу закажем?