Make me feel

Воздух Монако был мягким и прозрачным, с легким солоноватым дыханием моря. Даже в конце декабря он не кусался холодом, а лишь ласково охлаждал кожу, словно дорогое шампанское. Пальмы, украшенные к празднику гирляндами, шелестели листьями на тёплом ветерку. Солнце, уже клонящееся к закату, заливало белоснежные яхты в порту и охристые стены вилл золотистым светом. — А тут точно зима? — Макс шёл рядом, расстегнув свою лётную куртку, и на его лице играла беззаботная, почти мальчишеская ухмылка. Он выглядел невероятно довольным, впитывая тепло, столь несвойственное для декабря в его понимании. — Да, — Шарль улыбнулся, глядя прямо перед собой. Его собственный тёмно-синий тренч был скорее элементом стиля, чем необходимостью. — Наверное, поэтому я такой мерзляк. Тут всегда так. — Страна для души, — с наслаждением констатировал Макс, оглядывая безупречные улочки и сверкающие витрины. Они свернули с главной дороги и поднялись по тихой, вымощенной камнем аллее, утопающей в зелени. За высоким белым забором с коваными воротами стоял дом — не вычурный дворец, но внушительное трёхэтажное строение в провансальском стиле. Светлый камень стен, увитый плющом, тёмно-зелёные ставни, аккуратно подстриженные кипарисы по бокам от парадной двери. Шарль, не колеблясь, набрал код на панели у ворот. Механизм мягко щёлкнул, и створки бесшумно поползли в стороны. Он шагнул вперёд, Макс, не теряясь, последовал за ним, его уверенная спортивная походка странно гармонировала с этим ухоженным, аристократическим пространством. Главная дверь была из тёмного дуба. Прежде чем Шарль успел до неё дотянуться, она открылась. На пороге стояла Паскаль Леклер. Она была элегантна, как всегда. Простое кремовое платье, жемчужные серёжки, седые волосы уложены в безупречную мягкую укладку. Её лицо, обычно сдержанное, озарила тёплая, но немного тревожная улыбка при виде старшего сына. — Милый! — она протянула к нему руки, и он, наклонившись, обменялся с ней лёгкими поцелуями в щеки. — Я уже начала волноваться. — Всё хорошо, мама, задержали рейс немного. — он отступил на шаг, давая ей увидеть своего спутника. Паскаль перевела взгляд на Макса, и её улыбка не исчезла. — Здравствуй, Макс, — сказала она, приобнимая парня. — Рада вас видеть. — Добрый вечер, Паскаль, — Макс немного нагнулся, чтобы обнять в ответ. — Спасибо, что пригласили. — Всёгда рада друзьям Шарля, — ответила она, и в её голосе не было фальши. — Проходите, пожалуйста. Лоренцо и Артур тоже дома. Она пропустила их внутрь. Прихожая была просторной, с паркетным полом и большой хрустальной люстрой. Из гостиной доносились голоса и смех. Воздух был наполнен ароматом ёлки, корицы и готовящегося ужина. Шарль снял тренч и повесил его в шкаф. Макс, последовав его примеру, остался в простой тёмной водолазке, которая выгодно подчёркивала его плечи. Он стоял, чуть склонив голову, осматриваясь, немного смущенно. — Ничего себе домик у тебя. — шепнул он Шарлю на ухо. Шарль хихикнул, за талию развернув Макса к гостиной смелее. — Макс, вы останетесь? — послышался голос Паскаль из глубины гостиной. Они прошли за ней. Комната была просторной и светлой, с высокими потолками и большими окнами, выходящими в ухоженный сад. Интерьер сочетал в себе семейные реликвии и современный комфорт: стены, обитые шелком, украшали старинные гравюры и современная живопись, а массивная мебель из темного дерева соседствовала с мягкими диванами в льняных чехлах. В углу, мерцая огнями, стояла высокая ель, а в камине с мраморной отделкой весело потрескивали поленья, наполняя дом запахом смолы и уюта. — Нет, не хочу вас стеснять. Я снял отель неподалеку, остановлюсь там, — вежливо ответил Макс, окидывая комнату спокойным взглядом. — Что вы, оставайтесь! Вы нисколько нас не стесните, — Паскаль повернулась к нему, и в ее глазах читалась неподдельная, теплая настойчивость. — Спасибо, в этом нет нужды, — Макс улыбнулся ей в ответ, и сделал шаг вперед чтобы аккуратно, почти по-сыновьи, положил ей руку на лопатку. — Но я ценю ваше гостеприимство. В этот момент из соседней комнаты вышли Лоренцо и Артур. Лоренцо, младший, с любопытством уставился на Макса, тогда как Артур, чьи черты были удивительно похожи на Шарлевы, оценил гостя сдержанным, но дружелюбным кивком. — Ребята, это Макс, — Шарль произнес это легко, как нечто само собой разумеющееся. — Макс, мои братья — Лоренцо и Артур. — Enchanté, — сказал Артур, пожав руку Макса твердым, но дружелюбным рукопожатием. — Я Макс, — растерянно ответил на английском Макс, не поняв фразы. — O, извини, — Артур неловко почесал затылок, переходя на английский. — Я говорю, приятно познакомиться. — Взаимно, — Макс улыбнулся облегченно и так же тепло пожал руку Лоренцо, который смотрел на него с нескрываемым любопытством. Пока Паскаль с помощью элегантной женщины в белом фартуке — домоправительницы — делала последние штрихи, накрывая стол в столовой, парни расположились в гостиной. Артур развалился в кресле у камина, его поза была такой же, как у Шарля, когда тот расслаблялся. — Как учеба? — спросил Артур, обращаясь к Шарлю. — Не скучаешь по нам совсем, звонишь редко, — в его голосе звучал шутливый укор. Шарль мягко улыбнулся, глядя на пламя в камине. — Я тоже скучал, — тихо признал он, уловив истинный смысл слов брата. — Учеба хорошо. А как ваша? Готовишься к поступлению, Лори? — Да, — кивнул младший брат, с видимым облегчением переключаясь на привычную тему. — Скорее бы уж этот следующий год, уже все мозги промыли с этими университетами и экзаменами. Шарль понимающе хмыкнул. Затем Артур повернулся к Максу, его взгляд стал более заинтересованным. — А вы на кого учитесь? — вежливо поинтересовался он. — Спортивный менеджмент, — четко ответил Макс, привыкший к этому вопросу. Младшие братья на долю секунды переглянулись. Шарль знал, о чем они подумали — в их кругу такой выбор карьеры был не самым престижным. Честно говоря, подобные мысли посещали и его самого в начале знакомства с Максом. — Макс — спортсмен, и достаточно успешный в своем возрасте, — спокойно сказал Шарль. — Он играет в хоккей, в сборной страны. Артур присвистнул, а челюсть Лоренцо приоткрылась в немом удивлении. В их глазах моментально исчезла тень снисходительности, сменившись неподдельным интересом и уважением. Прозвучавшая информация мгновенно перевернула их восприятие. Теперь честь Макса была не просто отбелена — она была увеличена. Перед ними был не просто «студент-менеджер», а настоящий атлет, представляющий свою страну на высшем уровне. Это было престижно. — В сборной, серьезно? — недоверчиво спросил Лоренцо, его глаза округлились. — Сколько вам лет? — Семнадцать, — довольно ответил Макс. — Ого, — прошептал Лоренцо, в этот момент Артур локтем толкнул его в бок и протянул свой смартфон с ошарашенным выражением лица. Шарль краем глаза уловил на экране страницу Википедии с фотографией Макса в игровой форме. Какая-то странная гордость и даже личное тщеславие охватили его, когда он увидел, как его братья искренне восхищены его... парнем? Шарль не знал, как точно назвать Макса. Они ведь не встречались официально, но определенно между ними было что-то. Он поймал себя на мысли, что, отвлеченный годовщиной смерти Жюля, он практически не чувствовал ни сопротивления своим чувствам к Максу, ни мук кризиса личности, ни даже беспокойства по поводу того, что привел его в свой родной дом, к своей семье. Семье, которая, узнай она об истинной природе его чувств, вероятно, отвергла бы его. Наверное, скорбь и траур вытянули из него все эмоциональные силы, оставив после себя странное, вакуумное спокойствие. И сейчас единственное, что он чувствовал ясно и отчетливо, — это гордость за Макса и какое-то глубокое, почти иррациональное наслаждение от того, что видит его здесь, в стенах своего дома в Монако, среди самого дорогого, что у него есть. — Мальчики, к столу! — послышался голос Паскаль из столовой, мягкий, но не терпящий возражений. Пока Лоренцо с Артуром направились сразу в столовую, Макс с Шарлем отлучились мыть руки. В коридоре, за поворотом, Макс аккуратно коснулся его за локоть. — Ты в порядке? — тихо спросил он, заглядывая ему в лицо. В ответ Шарль взял его за руку, затянул в уборную и щелкнул замком. Макс смотрел на него с легким недоумением, но не сопротивлялся. Шарль притянул его за талию ближе и мягко, но уверенно поцеловал в угол губ губ. Было тепло на душе от мысли, что Макс, зная его, беспокоился о его состоянии. — Да, — выдохнул Шарль, отрываясь. — Пока да. — Здорово, — улыбнулся Макс, проводя ладонью по его затылку, сминая аккуратные волосы. Они помыли руки и спустились в столовую, где все уже были в сборе и ждали только их. Стол был накрыт с той изысканной, аристократичной простотой, которая стоила дороже любой показной роскоши. Белоснежная льняная скатерть, фарфоровые тарелки с тонким золотым ободком, хрустальные бокалы для воды, гранатовый сок, чай. В центре стояла низкая ваза с белыми орхидеями. Блюда были расставлены с французской чинностью: запеченный в травах морской окунь, нежный террин из утки, салат из зелени с грушей и орехами, тарелка с отборными сырами и теплый хлеб в плетеной корзине. Шарль сел на свое привычное место, Макс — рядом, и Шарль заметил, как его взгляд на секунду задержался на ряде столовых приборов, выстроенных перед ним. Лоренцо, Артур и Паскаль уже начали трапезу, пожелав всем приятного аппетита. Под столом Шарль незаметно сжал колено Макса в знак поддержки. Он понимал: Макс волновался не из-за еды, а из-за страха опозориться перед семьей, для которой три вилки разного размера были таким же естественным фундаментом, как и родной язык. В глубине души Шарля это слегка забавляло — видеть такого уверенного в себе Макса немного растерянным перед обычным ужином. Шарль неторопливо взял крайнюю правую вилку — для салата — и лежащий слева от тарелки нож. Его движения были отточенными, плавными, но без малейшей театральности. Он отрезал небольшой кусочек террина, поднес его ко рту и жевал медленно, с закрытым ртом. Он не смотрел на Макса прямо, но чувствовал его внимание. Периферическим зрением он видел, как Макс, сделав мелкий вдох, берет в руки те же столовые приборы и повторяет его движения — чуть более осторожно, но уже без паники. Шарль поднял бокал с водой, сделав небольшой глоток. Макс последовал его примеру. Далее ужин прошел на удивление легко. Паскаль, сидевшая во главе стола, направляла беседу с непринужденным мастерством. Она расспрашивала Макса не только о спорте, но и о его учебе, о планах на будущее, и слушала его прямые, лишенные позы ответы с видимым интересом. В ее отношении сквозила та самая, чуть покровительственная, материнская теплота, которую она обычно излучала на друзей своих сыновей. Лоренцо, не скрывая интереса, засыпал Макса вопросами о хоккее, чемпионате, сборной. Шарль был удивлен, что заметил на скулах Макса румянец, когда Артур попросил после ужина автограф и фото. Когда основное блюдо сменилось десертом — легким лимонным сорбе, — Паскаль, наконец, подняла глаза и обратилась к Шарлю. Ее голос был мягким, но в воздухе повисла напряженная тишина. — Шарль, милый, — она аккуратно положила ложку рядом с тарелкой, — семья Бьянки приглашает тебя на поминальный ужин в воскресенье. За столом воцарилось гнетущее молчание. Все в семье Леклер тесно общались с семьей Жюля, но на такие траурные мероприятия принято было приглашать лишь самых близких, тех, кого покойный считал частью своей жизни. — Все мы скучаем по Жюлю, — тихо и скорбно добавила Паскаль, снова опуская взгляд. — Тебе стоит сходить, сынок. Я передам мадам Бьянки от меня личные соболезнования после. — Конечно, я пойду, — глухо ответил Шарль, тоже не в силах оторвать взгляд от узора на своей тарелке. Тяжесть, которую он отгонял весь вечер, навалилась на плечи с новой силой. И тогда он почувствовал, как его колено под столом сжали. Сильным, уверенным движением. Шарль посмотрел на Макса. Тот не смотрел на него, его лицо было абсолютно спокойным, пока он отпивал глоток чая из фарфоровой чашки. Но его рука, лежавшая на колене Шарля, говорила обо всем без слов. Шарль опустил свою руку под стол и нашел его ладонь. Он вцепился в нее, чувствуя, как нарастающая дрожь внутри понемногу отступает перед этой молчаливой, непоколебимой опорой. Воздух над столом все еще вибрировал от недавней тяжелой новости, но Паскаль, истинная хозяйка, мягко, но неуклонно вернула беседу в спокойное русло. — Это лимонное сорбе просто восхитительно, — заметила она, обращаясь ко всем, но ее взгляд скользнул по лицу Шарля с безмолвной поддержкой. — Шеф-повар в этом году превзошел себя. Лоренцо, почувствовав смену атмосферы, тут же подхватил нить: — Да, а помнишь, Шарль, в прошлом году он сделал шоколадное суфле, на твой день рождения? Неловкость момента тут же растаяла, сменившись легкостью более светлых воспоминаний. Шарль улыбнулся, несмотря на груз на душе. — Это наверное единственный мной любимый десерт. — Как ты можешь быть моим братом и не любить сладкое. — покачал головой Лоренцо. Макс, все еще держа руку Шарля под столом, присоединился к разговору: — А ты не брал рецепта? — спросил он Шарлю с притворной серьезностью. — Брал, конечно, — с легкой улыбкой ответил Шарль, чувствуя, как лед в груди понемногу тает. — Но думаю также восхитительно его исполнить по силам только господину Лероу. Паскаль наблюдала за ними, и ее взгляд смягчился, увидев, как напряжение покидает плечи старшего сына. Она снова обратилась к Максу, на этот раз с более легким вопросом о предстоящем хоккейном сезоне, и беседа заструилась плавно и непринужденно. Тяжелое воспоминание не было забыто, но его остроту смягчила теплая, живая ткань семейного вечера. Макс мягко отстранил руку, почувствовав что хватка Шарля ослабела. — Я слежу за спортивными новостями в последнее время, — сказала Паскаль, откладывая десертную ложку. — Слышала, приближается чемпионат, и он будет проходить в Нидерландах, в вашем городе. Вы там будете играть? — Разумеется, — уверенно ответил Макс, уже справившись со своим сорбе. — Я буду на льду. — Даже несмотря на ваши недавние травмы? — мягко, но с искренней тревогой в голосе уточнила Паскаль. Макс тихо рассмеялся, и в его глазах вспыхнул знакомый Шарлю упрямый огонек. — Была бы моя воля, я бы вышел и со сломанной рукой, — он произнес это так легко, словно говорил о прогулке в парке. Шарль украдкой скосил на него взгляд, прекрасно зная, что этот одержимый ни капли не преувеличивает. — Тем более, я уже почти полностью восстановился, — продолжил Макс, и его лицо озарилось чистой, ничем не омраченной радостью. — Думаю, с января уже вернусь к полноценным, усиленным тренировкам. Шарль, заметив, что тарелка Макса пуста, молча и почти незаметно для остальных придвинул к нему свою нетронутую порцию десерта. Макс бросил на него быстрый, благодарный взгляд и с той же уверенностью принялся за вторую порцию. — Это впечатляет, — с новым уважением в голосе сказал Лоренцо. — Спорт, наверное, отнимает у вас очень много времени? Макс кивнул, на мгновение оторвавшись от сорбе. — Очень, — подтвердил он. — Шарль вне льда мой первый и... пожалуй, единственный друг. — Он произнес это просто, без тени жалости. — Но к такому графику привыкаешь. Это того стоит. Отложив ложку, Макс на секунду задумался, его взгляд скользнул по заинтересованным лицам Лоренцо и Артура. — Если вам это интересно, — обратился он к братьям, — я могу договориться, чтобы вам предоставили билеты на чемпионат. — Вы... вы можете? — Лоренцо удивленно приподнял брови, как будто Макс только что предложил ему лично полететь на Луну. — Да, конечно, — просто пожал плечами Макс, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся. — Мне не сложно. — Мы, честно говоря, не особо разбираемся в хоккее, — честно признался Артур, обмениваясь взглядом с братом. — Но с радостью пришли бы поболеть за вас. — Я вас понял, — Макс широко улыбнулся, и в его глазах вспыхнули веселые искорки. — Значит, придется постараться и сделать игру действительно зрелищной. Паскаль наблюдала за этой сценой с мягкой, одобрительной улыбкой. Легкий кивок, который она послала Шарлю через стол, говорил красноречивее любых слов: ей нравился этот уверенный, лишенный заносчивости молодой человек. Вскоре ужин подошел к концу. Паскаль первой поднялась из-за стола. — Ну, что ж, я думаю, пора отпустить вас, мальчики, — сказала она, обращаясь ко всем. — Вы, наверное, устали с дороги. Общие слова благодарности за ужин, легкие объятия и поцелуи в щеки — вечер плавно завершился. Когда Шарль и Макс оба направились к выходу, их остановили. — Шарль, милый, ты что же, ночевать будешь не здесь? — Паскаль смотрела на него, и в ее глазах плелась тонкая паутина разочарования и немого вопроса. Ее пальцы бессознательно теребили жемчужное ожерелье. Шарль почувствовал, как под этим взглядом что-то сжимается у него внутри. Старая, знакомая вина, острая и тягучая, как смола. Он заставил уголки губ приподняться в мягкую, почти извиняющуюся улыбку, надеясь, что она выглядит естественно. — Нет, мам. Я снял номер рядом с Максом, — он произнес это легким тоном, как будто это было самое разумное решение в мире. — Тем более, в моей старой комнате теперь живет Артур. Не буду же я его выгонять. Он видел, как она хочет возразить, предложить разобрать гостевую, но лишь вздохнула, смирившись. Ее молчаливая уступка ранила сильнее, чем любые упреки. Через несколько минут, после теплых, но немного напряженных прощаний, они с Максом вышли на ночную улицу. Воздух снова обнял их своей прохладной лаской. Они шли молча, плечом к плечу, и только когда дом Леклеров скрылся из виду за поворотом, Шарль позволил себе выдохнуть. — Всё прошло лучше, чем я ожидал, — заметил Макс, ломая тишину. Его голос звучал спокойно. — Да, — искренне ответил Шарль. Они дошли до отеля — высокого здания в нескольких минутах ходьбы. Лифт довез их до нужного этажа, Шарль провел ключ-картой, и дверь бесшумно отворилась. Номер был хорош: просторный, с панорамным окном, открывающим вид на сверкающую бухту. Взгляд Шарля уперся не в вид, а в центр комнаты. В большую, широкую двуспальную кровать, застеленную безупречно белым бельем. Они, конечно, уже спали в одной кровати. Много раз. Но сейчас, почему-то, в этом номере, факт наличия только одной кровати казался оглушительно громким предложением. Макс, ни о чем не подозревая, прошел внутрь, скинул куртку и потянулся. — Отличный номер, — констатировал он, разваливаясь в кресле у окна. — Вид что надо. — Ага, — голос Шарля прозвучал чуть хрипло. Он подошел к своему чемодану и сделал вид, что что-то усердно в нем ищет, лишь бы не смотреть на эту кровать. Шарль чувствовал себя идиотом. Ничего ведь не изменилось. Макс не смотрел на него с хищным голодом, не намекал ни на что. Но эта проклятая двуспальная кровать в этом гостиничном номере была очень интимной в их ситуации. Она была словно вопросительный знак, поставленный посреди комнаты. Они ведь не занимались сексом, и наличие одной кровати не значит, что займутся этим сегодня. Абсолютно не значит. Но почему-то его сердце упрямо стучало чаще, а по спине бежали противные, щекотные мурашки. Шарль сам смущался от того, куда несло его мысли. Макс щелкал пультом, перебирая каналы на дешевом телевизоре, висевшем на стене. — Ни одного канала на английском, — с досадой констатировал он и, щелкнув кнопкой, погрузил комнату в тишину. — Я в душ. Он встал с кресла и прошаркал в ванную. Эта странная, немного небрежная привычка — шаркать ногами — почему-то не раздражала Шарля. Он даже находил это чем то уютным и милым. Когда за дверью послышался шум воды, Шарль остался один на один с тишиной и с той самой кроватью. Он подошел к своему чемодану и медленно начал переодеваться в пижаму. Макс вышел, обмотанный полотенцем вокруг бедер, и вторым вытирал волосы. Капли воды стекали по его торсу, очерчивая рельеф мышц, проработанных годами тренировок. — Твоя очередь, — бросил он Шарлю, рассеянно глядя в телефон. Шарль кивнул и проскользнул в ванную, стараясь не смотреть в его сторону. Горячий душ помог немного расслабиться, но когда он вернулся в комнату, ощущение легкой паники не исчезло. Макс уже лежал на правом краю кровати, уткнувшись в экран телефона. Он был в одних боксерсах, и свет от экрана выхватывал из полумрака контур его спины. Шарль медленно подошел к своей стороне и лег на самый край, стараясь не шелохнуться. Пружины матраса мягко подались под его вес. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и слушал, как бьется его собственное сердце. Оно стучало так громко, что, казалось, было слышно по всей комнате. — Шарли, — тихо позвал Макс, откладывая телефон на тумбочку. — М? — голос Шарля прозвучал неестественно высоко. В наступившей тишине Шарль почувствовал движение — крепкие, уверенные руки скользнули на его талию и мягко, но непререкаемо потянули его через всю ширину кровати к себе. — Чего ты на краю ютишься? — шепот прозвучал прямо у его уха, и по спине Шарля пробежали острые мурашки. — Ты опять весь напряжен, как струна, — сказал Макс, подняв голову. В темноте его глаза казались совсем черными. — Опять мысли про Жюля мучают? Шарль покачал головой, все еще не глядя на него. — Нет. Просто... — он замялся, не зная, как сформулировать этот нелепый, внезапный приступ стеснения. Глаза, предав Шарля, опять спустились вниз, что заметил Макс. — Я могу одеться, — миролюбиво предложил он. — В этом дело? — Да, — сдавленно признал Шарль, чувствуя, как горит все его лицо. — Но не стоит, — добавил он, отвечая на первый вопрос. Макс тихо хохотнул, откидываясь на свою подушку. Звук был низким и счастливым. — Тогда не смущайся, Шарли. Я не против, чтобы ты смотрел, — он снова приблизился, сокращая расстояние между ними до нуля, и его шепот пополз в ухо Шарлю, обжигая. — Мне даже нравится. Мне льстит, как у тебя расширяются зрачки, когда ты видишь мое тело. — Да ну тебя, — смущенно и раздраженно выдохнул Шарль, отворачиваясь к нему спиной. Но он не отодвинулся. Он лишь прижался спиной к его груди, чувствуя, как тот весь сотрясается от беззвучного смеха. И тогда рука Макса снова обвила его за талию, притягивая еще ближе. Шарль закрыл глаза, погружаясь в это тепло, в этот смех, в это странное, смущающее и одновременно пьянящее чувство близости, которое было гораздо страшнее и прекраснее любого кошмара. Но больше ничего не произошло. Макс не обхватывал его в объятия, не прижимал к своей груди. Он просто подтянул Шарля к центру, к теплу, лишив его возможности прятаться на окраине матраса. Его ладонь осталась лежать на его ребрах, тяжелая и теплая, как солнечный камень. Затем он прилег ближе сам, уткнувшись носом в его затылок. Шарль лежал, чувствуя себя недовольным тем, что тот видимо, собирался поспать. Он чувствовал тепло кожи Макса сквозь тонкую ткань своей пижамы, слышал его ровное, постепенно замедляющееся дыхание у себя в волосах. Тяжелая рука на его ребрах казалась раскаленным грузом, и Шарль боялся пошевелиться, чтобы не выдать дрожь, которая пробегала по его коже при каждом случайном движении пальцев Макса во сне. Его собственная кровь вела себя предательски, пульсируя горячими волнами где-то глубоко внизу живота. Это было мучительно и восхитительно одновременно. Он сжал веки сильнее, пытаясь отогнать навязчивые образы — как перевернулся бы и оказался над ним, как ощутил бы вкус его кожи на губах, как та рука скользнула бы не по ребрам, а гораздо ниже. Шарль облизнул губы, чтобы успокоиться, в то время как человек, который его разжег, спокойно спал, прижавшись к его спине. Во сне Макс пошевелился, потеревшись носом об шею Шарля. Видит Бог, Шарль святым не был. И когда сзади тебя обнимает красивый парень, в которого ты по уши влюблен, держать себя в руках и вести себя прилично было выше его сил. Шарль тихо, почти беззвучно выдохнув, он повернулся в его объятиях. Макс не проснулся, но его тело инстинктивно отреагировало, приспособившись к новому положению. Теперь они лежали лицом к лицу, и Шарль мог разглядывать его черты в тусклом свете, пробивающемся сквозь шторы. Его дыхание сбилось. Он медленно, давая Максу время отшатнуться, если он не спит, поднял руку и коснулся его лица. Кончики пальцев скользнули по скуле, ощущая легкую щетину, затем провели по линии брови. Макс вздохнул глубже, но не открыл глаз. Ободренный, Шарль повторил движение, на этот раз позволив большому пальцу задержаться на его нижней губе. Это было ошибкой. Мягкая, пухлая податливая губа под его прикосновением вызвала такой резкий приступ желания, что Шарль приблизился и коротко поцеловал Макса в скулу. Дыхание Макса прервалось. Его веки медленно поднялись, и в темноте встретились два взгляда — один полный смущения и вызова, другой — сонного, медленного осознания. Шарль замер, ожидая отторжения, вопроса, чего угодно. Но Макс молчал несколько секунд, его темные глаза изучали лицо Шарля, его разгоряченные щеки, его губы. Потом он повернул голову всего на сантиметр и коснулся губами большого пальца Шарля, все еще лежащего на его губе. Макс какое-то время сонно жмурил один глаз, другим сканируя Шарля, и по его лицу поползла медленная ухмылка. — Спать мне не даешь? — его голос был низким и хриплым от сна. — Это ты мне не даешь спать, — парировал Шарль, и его собственная улыбка стала дерзкой, вызывающей. — Как скажешь, — нарочито лениво и равнодушно бросил Макс, и в следующую секунду его взгляд стал острым, шкодливым. Он повернул голову и, не разрывая зрительного контакта, обхватил губами фалангу пальца Шарля, затянув ее в тепло и влагу своего рта. Это был удар ниже пояса, прямо в пах. У Шарля сперло дыхание. Он почувствовал горячий, мягкий язык Макса, упруго прижавшийся к подушечке его большого пальца, и как тот, беззастенчиво и влажно, широко лизнул его, прежде чем выпустить обратно. В воздухе повисло напряженное молчание, густое, как мед. Шарль не отводил взгляда от Макса, чувствуя, как по его жилам разливается жидкий огонь. — Бессовестный, — выдохнул он, и в его голосе не было ни капли упрека, только напряжение. Макс усмехнулся, и его рука, лежавшая на талии Шарля, скользнула ниже, прижимая его бедра к своим. Шарль приподнялся на локте и накрыл собой Макса, опершись руками по обе стороны от его головы. Он закрыл последний сантиметр между ними и поцеловал его. Макс сразу же ответил. Его руки поднялись, вцепились в пижаму Шарля на его спине, сминая ткань, притягивая его ближе, уже без всякой осторожности. Поцелуй стал глубже, жаднее, полным пробудившейся страсти, которую он до этого сдерживал. Когда они наконец оторвались, чтобы перевести дух, Макс тяжело дышал. — Я думал ты не хочешь, — выдохнул он, его руки скользнули под пижаму, прижимая Шарля к себе так, что тому стало трудно дышать, и это было самым желанным чувством на свете. Ладони Макса скользнули вверх, коснувшись обнаженной кожи спины Шарля. Прикосновение было шершавым, горячим, и от него по всему телу пробежали мурашки. Шарль ахнул, вцепляясь пальцами в плечи Макса. — Неправильно думал, значит. — фыркнул Шарль. В темноте блеснула ухмылка Макса. — Почаще бы я так ошибался. Его пальцы принялись расстегивать пуговицы пижамы, движение было немного торопливым. Шарль замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Когда ткань разошлась, обнажая кожу, Макс задержал взгляд на нем. Вся комната, весь мир сузились до этого островка тепла и темноты, где не было места сомнениям — только тихое, нарастающее понимание того, что именно здесь, в этих объятиях, он находится именно там, где должен быть. Шарль почувствовал, как тает вся его нервная дрожь, превращаясь в густое, вязкое желание. Он спустился на шею Макса, целуя аккуратно, но с жаром. Макс застонал глубоко в груди, и этот звук заставил Шарля вздрогнуть от новой волны желания. Он перевернул его на спину, не разрывая поцелуя, и оказался сверху, опираясь на локти, чтобы не давить всей тяжестью. Его бедра прижались к бедрам Шарля, и сквозь тонкие ткани пижамы и боксеров оба почувствовали взаимное, не скрываемое теперь возбуждение. — Ты такой красивый, — прошептал он искренне. Его пальцы, грубоватые и нежные одновременно, проследовали по линии ключицы, затем вниз, к соску. Шарль выгнулся от прикосновения. Макс наклонился и губами повторил путь своих пальцов, и Шарль уже не мог сдержать стон. Его руки сами потянулись к торсу Макса, жаждая почувствовать под ладонями кожу. Это был всепоглощающий, стремительный водоворот, в котором не было места сомнениям. Только жар, только вкус, только стремительно нарастающее напряжение, выливающееся в срывающихся стонах, в цепких пальцах, в которых не осталось ничего, кроме желания удержать это мгновение. И когда волна наконец накрыла их, смывая всё, Шарль понял, что не дрожит вовсе. Он плавится.

***

Шарль потянулся на простынях, впервые за долгое время чувствуя себя по-настоящему выспавшимся. Он сел на кровати, и легкое натяжение в мышцах бедер и низа живота напомнило ему о вчерашнем. На его лице появилась сонная, довольная улыбка. В этот момент в спальню вошел Макс, одетый в одни шорты и держа в руках две кружки с дымящимся кофе. — Проснулся? — он протянул одну из чашек Шарлю. — Merci, bébé, — сонно пробормотал Шарль, с благодарностью принимая напиток. Глоток горячего кофе начал прогонять сонливость. Макс сел на край кровати и вдруг тихо шикнул, тут же переворачиваясь на живот. — Ты в порядке? — обеспокоенно спросил Шарль, ставя кружку на прикроватную тумбочку. — Да, — Макс уткнулся лицом в подушку, но затем приподнял голову и с немного ехидным выражением поднял брови. — Просто задница побаливает. Шарль отшатнулся, чувствуя, как кровь приливает к его лицу, а затем отступает, оставляя легкую бледность. Остатки сна мгновенно испарились. — Ох, черт, прости, — он быстро приблизился и осторожно погладил его по бедру. — Я... я сделал тебе больно? Макс повернул голову набок, и его взгляд стал мягким, даже задумчивым. — Ну, почему же, — сказал он тихо. — Вчера мне было очень даже приятно. Его слова, произнесенные таким простым, искренним тоном, заставили Шарля снова покраснеть, но на этот раз от облегчения и вспыхнувшего с новой силой чувства. Он наклонился и поцеловал Макса в плечо, чувствуя, как под его губами напрягается мышца. — Все равно прости, — прошептал он. — В следующий раз буду аккуратнее. — Только не слишком, — с притворной суровостью проворчал Макс в подушку, но его рука потянулась назад, чтобы обвить Шарля и уронить рядом с собой на подушки. — Мне нравится погрубее. Шарль неловко кашлянул, смущаясь собственной внезапной робости, хотя, казалось бы, после вчерашнего стесняться было уже нечего. — Не знал, что в номере есть чайник и кофе, — перевел он тему, снова беря в руки свою кружку. — В номере нет, — лениво кивнул Макс, поворачиваясь на бок, чтобы взглянуть на него. — Я спустился в кафе на первом этаже. — Ты ходил за кофе в таком виде? — Шарль нахмурился, его взгляд невольно скользнул по обнаженному торсу Макса, по рельефным мышцам спины и плеч, ярко выделявшимся на фоне белоснежного белья. Макс утвердительно промычал, снова зарываясь лицом в подушку. — Девушка в кофейне даже скидку сделала, — с усмешкой сказал он, его голос звучал приглушенно, но Шарль уловил в нем нотку самодовольства. В груди Шарля что-то неприятно кольнуло. Он ущипнул Макса за лопатку. — Ай, — вяло и без всякой боли отозвался Макс. — Нечего щеголять полуголым перед посторонними, — проворчал Шарль, отпивая кофе и стараясь звучать сурово, но получалось скорее обиженно. Макс наконец перевернулся на спину, и его лицо озарила широкая, понимающая ухмылка. — Ревнуешь, Шарли? — он потянулся и провел пальцем по его голой щиколотке. — Не ревную, — фыркнул Шарль, отдергивая ногу, но уголки его губ предательски дрогнули. — Просто... это неприлично. — А то, что мы вчера делали, было очень прилично, да? — Макс поднял бровь, и его глаза весело блестели. — Ладно, я ревную. — сдался Шарль. — Знаю. — довольно хмыкнул Макс. — На самом деле, я пошел одетый, а скидку она мне сделала за автограф. Шарль оскорблено открыл рот, понимая что его глупо и примитивно развели. — Мне приятно, когда ты ревнуешь. — Макс зевнул. — И еще приятнее, когда признаешь. Эта манера Макса — не скрывать ни свои мысли, ни чувства — всегда обезоруживала Шарля. В глубине души ему до сих пор было совестно за то, что он так долго мучил его терпение своим поведением и отстраненностью. Шарль даже сейчас так мало говорил ему приятных слов, на которые Макс, в отличие от него, скуп не был. Чувствуя прилив нежности, он мягко поцеловал его в висок, обняв за талию. — Может, еще поспим? — предложил он, его голос прозвучал тихо и немного виновато. Макс согласно кивнул, проводя кончиком носа по линии челюсти Шарля в ответном ласковом жесте. Он позволил Шарлю притянуть себя ближе, устроившись в удобном положении, и закрыл глаза. Шарль чувствовал, как дыхание Макса выравнивается, и сам начал погружаться в дремоту, на этот раз без тревог и сожалений. Проснулись они часа через два, когда у Макса зазвонил телефон. Шарль, не открывая глаз, недовольно пихнул его в плечо, пытаясь заставить отодвинуться и наконец-то ответить или сбросить назойливый звонок. Но Макс лишь сильнее уткнулся носом в его шею, словно пытаясь спрятаться от реальности. — Малыш, твой телефон, — сонно пробормотал Шарль и наконец отвернулся, лишая его укрытия. Макс с неохотой заворочался, приподнялся на локте и, нащупав на тумбочке устройство, поднес его к уху. — Да? — его голос прозвучал хрипло и резко, почти как рык. Шарль даже вздрогнул. Он знал, что Макс не любит утренние подъемы, но не настолько же. Он притих, стараясь не шевелиться и украдкой прислушиваясь к разговору, хотя и понимал, что это не очень тактично. — Нет. Нет, не приду ночевать, — отрезал Макс, и в его тоне сквозило раздражение. Пауза. — Не твое дело. Из трубки, даже без громкой связи, доносился грубый, повышенный голос, бубнящий что-то на голландском. — Отключаюсь, — Макс, даже не дав собеседнику договорить, бросил телефон обратно на тумбочку и блаженно улегся, снова подтягивая Шарля ближе к себе. — Разбудил? — спросил он уже совершенно спокойным, расслабленным голосом, будто только что не огрызался на кого-то. — Это... отец звонил? — осторожно уточнил Шарль. Макс лениво потер глаза. — Ага. — Он тебя ищет? — Наверное, — Макс зевнул так, что слышно было, как хрустят челюсти, и снова притянул Шарля за плечи, устраиваясь поудобнее. На его лице не было ни тени беспокойства или злости. Он казался совершенно невозмутимым, как будто тот разговор был пустым звуком. — Он будет еще звонить? — тихо спросил Шарль. — Не знаю, — Макс пожал плечами, не открывая глаз. Его пальцы лениво водили по спине Шарля. — Если будет — я выключу звук. Или брошу в море. Вон оно, кстати, какое красивое. Он кивнул в сторону панорамного окна, за которым простиралась бирюзовая гладь. Шарль посмотрел на воду, потом на Макса. Шарль поджал губы, он не мог так просто отпустить ситуацию. Чувство вины, острое и знакомое, кольнуло его под ребра. Это же из-за него Макс сейчас здесь, в Монако, а не дома.  — Твой отец... он вообще знает, что ты в другой стране? Макс лениво приоткрыл один глаз, словно удивленный, что тема не закрыта. — Нет, — ответил он просто, как будто это было само собой разумеющимся. — Как это «нет»? — Шарль не мог скрыть легкой паники. — Макс, он же твой отец! Он, наверное, с ума сходит, не зная, где ты. Макс наконец перевернулся на спину, его взгляд стал более осознанным, но в нем по-прежнему не было ни капли беспокойства. — Зачем ему знать? — пожал он плечами, его голос был спокоен и немного отстранен. — Я не ребенок, чтобы отчитываться за каждый свой шаг. Если бы он хотел знать, он бы спросил нормально, а не орал, как будто я его собственность, которую он где-то забыл. Он сказал это так беспечно, так легко, что Шарль на мгновение опешил. Для него, выросшего в строгой, пусть и любящей, семье, где ответственность и уважение к старшим были впитаны с молоком матери, такое отношение было немыслимым. — Но... — попытался он возразить, но слова застряли в горле. Макс, видя его смятение, мягко тронул его за подбородок. — Шарли, успокойся. Это мои проблемы, а не твои. Я сам решаю, что говорить отцу и где мне быть. Ладно? Шарль молча отстранился. Слова Макса должны были успокоить, но вместо этого они больно укололи. «Это мои проблемы, а не твои». Звучало так, будто между ними все еще существует стена. Будто Макс не доверяет ему настолько, чтобы поделиться тем, что его действительно беспокоит. А ведь Шарль делился с ним самым тяжелым — горем по Жюлю, переживаниями, музыкой. И еще сильнее его смущало, даже отталкивало, это легкое, беспечное неуважение к отцу. Для Шарля, выросшего в семье, где авторитет родителей был незыблем, такое поведение было немыслимым, почти шокирующим. Он смотрел на Макса, и ему казалось, что они стоят по разные стороны огромной пропасти. — Ладно, — наконец выдавил он, отворачиваясь и делая вид, что поправляет подушку. — Как скажешь. Его голос прозвучал холодно и отстраненно. Он не хотел ссориться, но не мог просто притвориться, что его ничего не задело. Он чувствовал себя одновременно виноватым за то, что втянул Макса в эту поездку, и обиженным. Макс приподнялся на локте, его расслабленность сменилась настороженностью. — Шарли? — его голос прозвучал мягко, но уже без прежней сонной неги. — В чем дело? Я же сказал, все в порядке. — Ничего, — Шарль резко спустил ноги с кровати, поворачиваясь к нему спиной. Его плечи были напряжены. — Просто... у всех есть родители, которые о них волнуются. Даже если они строгие. Может, он не такой уж и плохой, раз ищет тебя? Может, он просто переживает? Он произнес это, глядя в окно, и в его голосе слышалась неподдельная, хоть и наивная вера в то, что все отцы в глубине души заботливы, как его собственный. Макс тяжело вздохнул сзади. Шарль услышал, как скрипнул матрас, и почувствовал, как тот встает. — Он не переживает, — голос Макса прозвучал сухо и плоско, без прежней мягкости. — Он проверяет контроль. Шарль обернулся, желая возразить, но слова застряли в горле. Макс стоял, спиной к нему, заведя руку назад, чтобы провести по ней, указывая. И в этот момент Шарль увидел то, чего раньше не замечал. На спине, чуть ниже левой лопатки, тянулся бледный, давно заживший шрам. Небольшой, но явно от глубокого пореза. Макс, поймав его взгляд в зеркало, медленно повернулся. Его лицо было невозмутимым. — Упал с велосипеда в семь лет, — коротко бросил он, глядя прямо на Шарля. — Он не повез меня в больницу. Сказал, что мужчины не хнычут. Шили дома. Он говорил это ровным, бесстрастным тоном, как будто читал сводку погоды. Макс не отводил холодного взгляда от побелевшего лица Шарля. Он медленно, почти демонстративно, опустил палец к краю своих шорт, задернул ткань и резким, точным движением сдвинул коленную чашку в сторону с непривычным, пугающим щелчком. — Три вывиха за неделю, — его голос был монотонным, как запись автоответчика. — Что сделал мой любящий отец? Сунул мне клюшку в зубы и сказал: «Не ной, тряпка. Играй дальше». Шарль невольно ахнул, его собственное колено предательски заболело в ответ. Но Макс уже подошел к нему вплотную. Он взял его руку — та была холодной и влажной — и с той же безжалостной методичностью приложил его ладонь к своему виску, чуть выше уха. Он провел пальцами Шарля по коже, заставляя того ощутить под подушечками пальцев четкую, глубокую вмятину в черепе. — Методы воспитания Йоса Ферстаппена, — сухо подвел черту Макс, отпуская его руку. — Все еще думаешь, что он «просто переживает»? Или тебе нужны еще доказательства? Могу показать, где он тушил о меня сигареты, пока я учил таблицу умножения. — Макс... — прошептал Шарль, и его голос дрогнул. Ужас медленно поднимался по его позвоночнику. — Если тебе мало, — Макс перебил его, — можем позвонить моей матери. Спросим вместе, почему она развелась и забрала с собой только мою сестру, оставив меня с ним. Думаешь, она не пыталась меня забрать? Он засудил ее, Шарль. Сказал, что из меня можно сделать чемпиона, а она будет растить «сопливого неудачника». И выиграл. Он сделал шаг вперед, и в его взгляде не было ни капли жалости к себе, только горькая, выжженная правда. В комнате повисла тишина, густая и давящая. Шарль смотрел на вмятину у него на виске, на неестественный изгиб колена, и его собственный мир трещал по швам. Он медленно кивнул, глотая ком в горле. Сердце сжималось от стыда за свою слепоту и от острой, физической боли за Макса. — Прости, — выдохнул он. — Я не знал. Я не думал... — Я знаю, — Макс попытался улыбнуться, но получилось лишь печальное искажение губ. Его глаза были грустными. — И я не хочу, чтобы ты думал об этом. Поэтому я не рассказывал. Он отвернулся и тяжело опустился на край кровати, уставившись в стену. — Это ужасно, — выдавил из себя Шарль, сжимая виски пальцами, будто пытаясь выдавить из головы только что увиденные образы. Его голос дрожал. — Господи, прости мне... Я не должен был лезть не в свое дело. Макс откинулся на спину на кровати, уставившись в потолок. Его поза была уставшей, но не напряженной. — Ты не виноват, — тихо сказал он. Звук был ровным, почти умиротворенным. — Ты очень добрый, Шарли. Я это в тебе ценю. Ты просто видишь в людях хорошее. Он закрыл глаза, и в его лице наконец появилось нечто, похожее на покой. Не потому, что боль ушла, а потому, что ее наконец увидели и признали. А Шарль сидел, понимая, что его наивная вера в доброту мира только что столкнулась с суровой правдой, и ему предстоит научиться жить с этим знанием. — Ты и во мне видишь только хорошее, — сказал Макс с тихим, усталым смешком. Он смотрел в потолок, его голос звучал отстранённо. — Или, правильнее сказать, только ты и видишь во мне хорошее. Шарль поднял свою, как ему казалось, глупую и тяжелую голову, смотря на Макса вопросительно. — Что? Макс посмотрел на него в ответ, грустно улыбнувшись. — Все, что говорят обо мне, ведь тоже заслужено. Они правы. Я хам, грубиян, вспыльчивый, излишне агрессивный на льду. — Перечисляя он поочередно загибал пальцы и сделал паузу, его взгляд стал пустым. — Копия отца, — почти прошептал он, загнув большой палец в тугой, болезненный кулак. Шарль поморщился, сердце его сжалось. Он подсел ближе и осторожно взял его сжатую руку в свои, начав медленно разжимать пальцы один за другим. — А еще — добрый, — он выпрямил мизинец. — Чуткий, — безымянный. — Внимательный, — средний. — Умный, — указательный. — Нежный, — большой. Макс замер, казалось, перестал дышать, глядя на свою руку в руках Шарля. Тот мягко улыбнулся и взял его другую руку, все еще лежащую на одеяле. — Смешной, — выпрямил большой палец. — Аутентичный, — указательный. — Справедливый, — средний. — Милый, — безымянный. — Искренний, — мизинец. Он сложил обе ладони Макса вместе, аккуратно сцепив его пальцы, и накрыл их сверху своими, сжимая в теплый, надежный замок. — Это тоже твои качества, малыш. Я не вижу в тебе только хорошее. Я вижу тебя настоящего. Шарлю честно было не по себе от такой откровенности, звучавшей его собственным голосом, но он заставил себя продолжить. — Остальные люди могут говорить что угодно. Они не знают всей ситуации. — Шарль закусил губу, чувствуя новый прилив вины. — Как и я... до этого момента. Прости меня еще раз. Макс фыркнул, и вдруг его грустная улыбка превратилась в настоящую, широкую. Резким движением он сгреб Шарля в охапку с края кровати и притянул к себе, крепко обнимая. — Я сейчас лопну от того, какой ты хороший, Шарли, — пробормотал он ему в волосы, и в его голосе снова появилось тепло. В доказательство своих слов он сжал его так сильно, что Шарль от неожиданности тихо айкнул, но тут же рассмеялся, растворяясь в этом объятии, которое смывало остатки тяжелого разговора.

***

Дом семьи Бьянки стоял всё так же величественно, но теперь он смотрел на Шарля словно чужой. Раньше он был выкрашен в тёплый песочный цвет, а теперь — в холодный серо-голубой. Шарль помнил, как они с Жюлем в детстве пытались оставить на старой краске отпечатки ладоней, пока их не застал садовник. Он перевёл взгляд на сад. Там, где раньше росла старая вишня, под которой они прятались от летней жары, теперь была ровная зелёная лужайка. Дом, когда-то утопающий в солнечном свете, теперь обрамляли высокие, мрачные кипарисы, отбрасывающие длинные тени. Сжав пальцы в кулаки, Шарль подошёл к двери и постучал. Через мгновение дверь открыла мадам Бьянки. Её лицо, всегда такое живое и доброе, теперь казалось уставшим, но улыбка, с которой она взглянула на него, была искренней. — Пери, — выдохнула она, и это прозвище — сокращение от его второго имени, прозвучало как эхо из другого времени. — Проходи, дорогой. Давно мы тебя не видели. В сердце Шарля кольнуло острое чувство вины. Он избегал этого дома, не в силах выносить вида этих стен, в которых больше не было громкого смеха старшего сына. — Здравствуйте, — постарался улыбнуться Шарль, собирая все свои душевные силы в кулак, чтобы сквозь эту улыбку не просочилась вся его боль. Он переступил порог, и его обдало теплым, знакомым воздухом — смесью запаха старого дерева, воска для полировки и сладкого аромата выпечки. Но что-то было не так. Не хватало мягкого, бархатного голоса. Не хватало тяжелых, уверенных шагов, которые всегда предупреждали о его приближении. Мадам Бьянки мягко взяла его за руку, как будто ведя ребенка. — Все уже в гостиной, — тихо сказала она, и в ее голосе Шарль уловил ту же самую, затаенную боль, что жила и в нем. — Пикардо тоже приехал. Они прошли в гостиную. Комната, когда-то полная жизни и шума, теперь была погружена в тихий, почти церемонный полумрак. Люди сидели на диванах и креслах, разговаривая вполголоса. И снова Шарль отметил перемены — на каминной полке, где всегда стояла забавная коллекция сувениров с гонок, теперь были только строгие семейные фотографии в траурных рамках. В углу, где обычно валялась гитара Жюля, теперь стояло высокое растение с темными, глянцевыми листьями. Его взгляд упал на мужчину, сидевшего в кресле у окна. Месье Бьянки. Он казался меньше, словно сжавшимся под тяжестью утраты. Его плечи были ссутулены, и он смотрел в пустоту, не замечая никого вокруг. Когда Шарль подошел пожать ему руку, тот будто бы вовсе и не видел Шарля. Парень почувствовал, как ком подкатывает к горлу. Этот дом был его вторым домом. А теперь он был музеем, посвященным памяти человека, которого не должно было не стать. И каждый измененный предмет, каждый новый штрих в интерьере кричал ему об одном — Жюля больше нет, и жизнь здесь продолжается без него, пытаясь залечить раны, но оставляя шрамы на всем, к чему прикасается. Шарль последовал за мадам Бьянки в столовую. Длинный стол был накрыт с изысканной простотой — белая скатерть, фамильное серебро, скромный букет белых лилий в центре. Воздух был густым от запаха запеченного мяса и тишины. Он занял своё привычное место — то, что всегда было его, когда он приходил в гости. Справа от него всегда садился Жюль. Теперь это место пустовало, и никто не осмеливался его занять. Эта пустота была громче любого разговора. Мадам Бьянки села напротив и, сложив руки на столе, с грустной нежностью посмотрела на Шарля. — Как ты, Пери? — спросила она тихо. — Как твоя музыка? Жюль так гордился тобой. Имя Жюля, произнесенное вслух, повисло в воздухе, заставив нескольких присутствующих замереть на мгновение. Шарль почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. — Всё хорошо, — ответил он, и его собственный голос показался ему чужим и слишком громким в этой тишине. — Недавно был концерт. Стараюсь держать планку, после ухода из ансамбля. Он видел, как мадам Бьянки кивнула, но её взгляд был направлен куда-то сквозь него, в прошлое. — Он всегда говорил, что ты станешь знаменитым, — прошептала она, и её глаза наполнились слезами, которые она не стала смахивать. — Всегда. С самого детства. Шарль сглотнул. Он не знал, что сказать. «Спасибо»? Какое может быть «спасибо», когда человека, который в тебя верил, больше нет? Он мог только молча кивнуть, чувствуя, как стены этого когда-то такого родного дома смыкаются вокруг него. Каждое воспоминание, каждый взгляд, полный печали, — всё это было напоминанием о невосполнимой потере. И самое ужасное было в том, что здесь, среди тех, кто любил Жюля так же сильно, его собственная боль не уменьшалась, а лишь становилась острее, обнажённой и беззащитной. Ужин проходил в гнетущей, церемонной тишине, нарушаемой лишь звоном приборов и тихими, почти ритуальными фразами. С каждым поданным блюдом, с каждой минутой, родители Жюля казались всё более бледными и безжизненными. Мадам Бьянки механически подносила вилку ко рту, её взгляд был устремлен в никуда. Месье Бьянки и вовсе почти не притрагивался к еде, безучастно глядя на свою тарелку. Они угасали прямо за столом, и Шарль чувствовал, как его собственное сердце сжимается от беспомощности. Он сидел, выпрямив спину, вцепившись пальцами в колени под столом. Прямо за его спиной, в гостиной, на каминной полке стояла большая фотография Жюля — та самая, с его беззаботной, широченной улыбкой, но обрамлённая траурной чёрной лентой. Шарль чувствовал её присутствие спиной, как раскалённый утюг. Ему до боли хотелось обернуться, просто украдкой взглянуть, но он силой заставлял себя смотреть прямо перед собой, на бледное лицо мадам Бьянки, на дрожащие руки её мужа. Он должен был высидеть это, разделить с ними их тихое, безысходное горе, не позволяя себе роскоши лишний раз утонуть в собственной боли. Он глотал кусок за куском, не чувствуя вкуса, и каждый глоток давался ему с трудом, застревая комом в горле. Весь этот ужин был похож на медленное, мучительное прощание, где главного гостя не было за столом, а его дух витал в каждой частице воздуха, в каждом вздохе, в каждой украдкой смахнутой слезе. Гости начали постепенно расходиться, тихими, усталыми группами. С каждым ушедшим в доме становилось чуть просторнее, но тишина, наоборот, сгущалась. Шарль заметил, как у края стола поднялась бывшая девушка Жюля. На её голове был скромно повязан чёрный платок, а руки так дрожали, что нож и вилка чуть звякали о тарелку. И тут его взгляд уловил на её среднем пальце левой руки тонкое обручальное кольцо, сверкавшее в свете люстры. Шарль видел, как месье Бьянки, не говоря ни слова, поднялся и вышел в сад, его фигура растворилась в сумерках. Шарль знал, что ему следует уйти. Что каждый лишний миг в этом доме — это пытка для всех. Но его ноги будто вросли в пол. Уйти — значило признать, что всё действительно кончено. Остаться — значит разделить с ними эту пустоту до самого конца. — Пери, сынок, — тихий, надтреснутый голос заставил его вздрогнуть. Он обернулся. Мадам Бьянки стояла рядом, её лицо было измождённым, но в глазах светилась бесконечная, горькая нежность. Она открыла объятия, и Шарль шагнул в них, чувствуя, как её худые руки крепко сжимают его спину. Он прижал её в ответ, закрыв глаза, пытаясь запомнить это ощущение — хрупкости и невероятной силы одновременно. — Спасибо, что пришел, — прошептала она ему в грудь. — Мы всегда рады тебя видеть, дорогой. Она осторожно отстранилась и ладонью, шершавой от времени и слез, нежно коснулась его щеки. Её взгляд блуждал по его чертам, словно читая знакомую книгу. — Как же вы всё-таки похожи с моим мальчиком, — выдохнула она, и в её голосе прозвучала не боль, а какое-то горькое, смиренное удивление. Слова обожгли Шарля, словно раскалённым железом. Он почувствовал, как по его спине пробежал холодок, и инстинктивно прикрыл глаза, слегка отклонив голову, будто от удара. Сердце заколотилось где-то в горле. Он взял её руки в свои и, всё ещё не в силах открыть глаза, крепко сжал её худые плечи, пытаясь найти опору и для себя, и для неё. В этом прикосновении было всё: и разделённое горе, и обещание помнить, и безмолвное заверение, что частица её сына всегда будет жива в нём. До номера Шарль добрался, не помня ни своего имени, ни того, какое сегодня число. Его сознание было пустым и гудело, как ракушка, поднесенная к уху. Он открыл дверь ключ-картой, вошел и, не снимая костюма, тяжело рухнул на край кровати, уронив голову в ладони. От него пахло холодом и табаком — он скурил сегодня больше, чем за последний месяц. Он не слышал, как подошёл Макс, но почувствовал, как матрас прогнулся рядом. Затем в его поле зрения появился бокал с золотистым виски. Шарль медленно поднял голову, с недоумением выгнув бровь. Он обычно не пил ничего крепче вина. Но сейчас он молча взял стакан и осушил его одним долгим, обжигающим глотком. Тепло разлилось по желудку, но не смогло прогнать внутренний лед. Макс ничего не говорил. Он просто обнял его, одной рукой крепко держа за плечо, а другой медленно и ритмично гладя по пояснице, как будто укачивая. — Все закончилось, Шарли, — тихо прошептал он ему в волосы. — Все закончилось. И только тогда, в этой тишине и в этом простом прикосновении, оборвалась последняя нить, державшая его. Шарль рвано выдохнул, уткнувшись лицом в его ключицы, и наконец позволил влаге, скапливавшейся в углах глаз весь этот бесконечный день, пролиться беззвучными, скорбящими слезами.

***

— Милый, встреть курьера! — донесся с кухни голос Паскаль, заглушаемый шипением чего-то на сковороде. Шарль с неохотой поднялся с дивана, почесав шею. Колючий и нелепый новогодний свитер с оленями — неизменный атрибут праздника в семье Леклеров — как всегда, невыносимо зудел. Он бросал на Макса, удобно развалившегося в кресле, взгляд, полный молчаливого страдания, на что тот лишь усмехался, поднимая бокал с газировкой в немом тосте за его мучения. Приняв у замерзшего курьера увесистую картонную коробку, Шарль отнес ее в столовую, где уже вовсю шли последние приготовления. Воздух гудел от ароматов готовящегося фуа-гра, жареного морского окуня и сладкого пирога. Он поставил коробку на стол и начал выгружать из нее мандарины один за другим. Яркие оранжевые шарики, пахнущие солнцем и зимней сказкой, выкатывались в вазу с фруктами, добавляя в и без того насыщенную палитру запахов еще одну — свежую, цитрусовую ноту. — А, мандарины! Прекрасно! — Паскаль, вытирая руки о фартук, вышла из кухни и с удовлетворением окинула стол взглядом. — Теперь всё готово. Макс, дорогой, не поможешь донести салат? Лоренцо и Артур уже возились с телевизором, подыскивая новогодний канал, а Шарль, закончив с мандаринами, стоял и смотрел на эту суету. Несмотря на колючий свитер и легкую усталость в душе, его угнетаемую тревожность, которое он испытывал последние месяца, наконец отступило. Дом был полон — голосами, смехом, жизнью. И присутствием человека, чья рука теперь так естественно легла ему на поясницу, когда он проходил мимо с салатницей. Шарль почувствовал легкое, почти незаметное прикосновение руки Макса к своей пояснице, когда тот проходил мимо с салатницей. Этого мимолетного касания, скрытого от всех, было достаточно, чтобы по спине пробежали знакомые теплые мурашки. В этот момент Артур, наконец, нашел нужный канал, и по гостиной разлились первые аккорды предновогоднего концерта. — Стол накрыт! — объявила Паскаль, снимая фартук. — Прошу всех к ужину. Они уселись вокруг большого стола, ломящегося от яств. Это была особая традиция Паскаль — она сама, без помощи домработницы, которую всегда заранее отпускала к её семье, готовила праздничный ужин. Она считала, что именно в этих совместных хлопотах, в ароматах, которые она создавала для своих мужчин, и рождается то самое, настоящее семейное тепло, которое скрепляет их всех. И сейчас, глядя на сияющие лица сыновей, она знала — была права. Свечи отражались в хрустале бокалов, создавая атмосферу уюта и торжества. Паскаль подняла бокал. — За уходящий год, — сказала она, и ее взгляд мягко скользнул по лицам сыновей и задержался на Максе с искренней материнской теплотой. — За все его уроки, за тех, кто с нами, и за светлую память тех, кого нет. Тост был встречен тихим, одобрительным гулом. Шарль почувствовал, как под столом его рука нашла руку Макса и на секунду сжала ее. Боль потери от отца и Жюля никуда не делась, но в этот миг она не была одинокой. Ужин прошел в теплых, непринужденных разговорах. Когда до полуночи оставались считанные минуты, они перебрались в гостиную с бокалами шампанского. — Десять! Девять! Восемь! — начали отсчет на экране, и они дружно подхватили. Шарль смотрел на экран, но чувствовал взгляд на себе. Он обернулся и встретился глазами с Максом. Тот не смотрел на телевизор. Он смотрел только на него. — Три! Два! Один! С Новым годом! Фейерверки разорвали небо на улицу и на экране. В гостиной все обнимались, слышались поздравления и радостные возгласы. Шарль обнял мать, братьев, и наконец оказался рядом с Максом. — С Новым годом, Шарли, — тихо сказал Макс, и его глаза в свете телевизора сияли, как те самые фейерверки. — С Новым годом, — прошептал Шарль в ответ, ярко улыбнувшись. Ужин проходил шумно и непринужденно. Блюда, приготовленные Паскаль, исчезали с тарелок с поразительной скоростью. Её фирменный морской окунь в лимонно-укропном соусе, нежнейший террин и тёплый салат с козьим сыром — всё было безупречно, и за разговорами никто не замечал, как опустошаются порции. — Какие вы у меня красивые мальчики, — Паскаль, выпившая второй бокал шампанского, смотрела на сыновей с трогательной, сентиментальной улыбкой. — И все так похожи на вашего отца. Шарлю и Максу как самым старшим тоже налили по бокалу игристого. Шарль, сделав пару глотков, отставил свой бокал — он никогда не был большим любителем алкоголя. Его внимание привлекло движение рядом. Макс, непринуждённо ведя беседу с Артуром, как ему, видимо, казалось, совершенно незаметно подвинул свой почти полный бокал к Лоренцо. Младший брат, поймав его взгляд, тут же сделал вид, что поправляет салфетку, а затем быстрым движением отпил из бокала Макса. Шарль нахмурился и бросил Максу предупредительный взгляд, полный немого укора. Макс в ответ лишь чуть заметно подмигнул и с невинным видом продолжил рассказывать Артуру о каком-то хоккейном матче, будто ничего не произошло. Шарль покачал головой, сдерживая улыбку. Ужин постепенно подошел к концу. Сытые и уставшие, все начали расходиться. Паскаль, измотанная, но счастливая, первой отправилась в спальню, поцеловав на прощание сыновей в щеки. Лоренцо, оживившись, умчался к друзьям — праздник только начинался. Артур, забрав одеяло, устроился в гостиной перед телевизором с «Одним дома» — его неизменной новогодней классикой. Тишина, наконец, опустилась на дом, нарушаемая лишь доносящимся из гостинной смехом Маколея Калкина. Шарль и Макс, словно по молчаливому согласию, вышли через стеклянные двери в ночной сад. Воздух был холодным и свежим, пахнущим морем и влажной землей. Где-то вдари салютов, окрашивая небо на секунду в розовые и зеленые вспышки. Они молча шли по ухоженным дорожкам, и только их шаги по гравию нарушали тишину. Шарль наблюдал, как по лицу Макса не сходит счастливая, немного растерянная улыбка. Он, казалось, не мог поверить в эту тихую, семейную идиллию. Когда они сели на каменную скамейку, скрытую густой листвой, Шарль не удержался и легонько щипнул его за щеку. — Это лучший новый год в моей жизни, — выдохнул Макс, и его улыбка стала еще шире. Шарль молча положил голову ему на плечо, прикрыв глаза, вдыхая знакомый запах его одежды и чувствуя, как то тяжелое, что давило на него весь этот год, наконец отпускает. — Рад, что тебе понравилось, — тихо проговорил он. — Мне бы понравилось, даже если бы мы встречали его вдвоем, — признался Макс еще тише, почти шепотом. Шарль поднял голову, чтобы встретиться с его взглядом. Голубые глаза Макса в лунном свете казались бездонными и абсолютно искренними. — Мне нравится все просто потому, что ты рядом, — добавил он, и слова вышли такими же простыми и правдивыми. — Ты не перестанешь меня смущать своим болтливым ртом, правда? — покраснев, проворчал Шарль, снова опуская голову ему на плечо, чтобы скрыть собственную улыбку. В ответ Макс лишь рассмеялся, обнял его крепче за плечи, и они так и сидели, слушая далекие взрывы фейерверков. — Я рад, что переехал в Монако. Я рад, что играл в тот день после десяти. Рад, что познакомился с тобой. И рад, что ты есть в моей жизни, — тихо признался Шарль в ответ, наконец чувствуя как способность выражать чувства вернулась к нему спустя месяцы. Макс не стал отвечать словами. Вместо этого он мягко, почти невесомо и ласково прикоснулся к его губам своими. Шарль чувствовал, как губы Макса растянуты в счастливой улыбке, и не мог сдержать ответной. — Я тоже тебя люблю, — уверенно сказал Шарль, понимая Макса без слов.