Make me feel

Тени длинного осеннего вечера уже плотно легли на подоконник. В комнате царил лишь призрачный, синеватый свет от старой тюли на окне. Пальцы Шарля скользили и прыгали по полированным слоновой кости клавишам рояля, от одной — к другой, будто не касаясь их, а лишь окликая на бегу. Из старого, но безупречно настроенного инструмента лилась плотная, сложная мелодия — тревожный и страстный Рахманинов. Нота за нотой, пауза за паузой, музыка не прекращалась последние четыре часа, заполняя собой пространство маленькой квартиры. Вдруг в дверь врезались три отрывистых, жёстких удара. Шарль не прекратил играть, лишь нахмурив брови, пытаясь игнорировать гостя. Никого не хотелось видеть, хотелось лишь уединения и музыку под душевный настрой. Но стук не прекратился. Он стал настойчивее и громче, превратившись в откровенный, раздраженный колотун. Кто-то бил в дерево кулаком, требуя внимания прямо сейчас. С раздражённым вздохом Шарль захлопнул крышку рояля и направился к двери. На пороге стоял парень, его ровесник. Темно-синий бомбер с какой-то красной, агрессивной вышивкой на груди, напряженная поза. Козырек кепки на нем был надвинут низко, бросая тень на верхнюю часть лица, но не скрывая недовольно сжатые губы. Шарль с удивлением отметил, что они на самом деле оказались довольно пухлые, когда парень заговорил. — Добрый вечер. Можно, блять, узнать, когда концерт закончится? Шарль нахмурился от нахального тона, который позволил себе незнакомец. Он отступил на шаг назад за порог, бросив взгляд на часы в прихожей. Десять часов одна минута. Серьёзно? Этот тип что стоял с секундомером сверял по минуте когда можно будет придраться? — Вот уже закончился. Чаевые оставьте у двери, если хотите. Глаза под кепкой сузились. — Благодарю, — выплюнул он, скривив лицо. После парень развернулся и через секунду уже демонстративно громко хлопнул дверью своей квартиры напротив. Шарль задвинул щеколду и повернул ключ, абсолютно не радуясь ни знакомству ни обнаружению своего соседа. Какая-то его часть хотела назло еще поиграть на инструменте, чисто для того чтобы подействовать на нервы этого типа. Но, к сожалению, после десяти вечера в их малоэтажном доме действительно нельзя было шуметь. Не хотелось бы беспокоить органы правопорядка или еще раз видеть лицо незнакомца. Больше его никто не беспокоил, и слава богу.

***

Шарль зашел в аудиторию и сел на последнюю парту. Он положил голову на прохладную поверхность стола. За окном осень методично обрывала последние жёлтые листья с голых веток, и серый свет наполнял комнату унынием, точно соответствуя его настроению. Последние дни сентября утекали из пальцев, словно песок. Переезд, новая страна, новый университет — всё это должно было казаться приключением. А чувствовал он себя за этот месяц только выбитым из колеи и смертельно уставшим. — Шарлито, привет! Рядом с ним, с грохотом, опустился на стул Ландо Норрис и с размаху хлопнул его по плечу, будто они были давними друзьями, а не едва-едва хорошими знакомыми. Шарль лишь слабо кивнул, не поднимая головы. Все кругом здесь будто сговорились, досаждая своей дружелюбностью и желанием помочь. Возможно, должно быть приятно и даже полезно, но Шарль предпочитал узкий круг общения и свое спокойствие. — Что ты такой тухлый? Пары еще не начались, а ты уже выжатый, — не унимался Ландо, радостно болтая ногами. — Слушай, ты же в музыкальном корпусе обитаешь? Ты должен знать! Правда, что пианино в главном зале весит, как слон, и его таскали восемь грузчиков? — Не знаю, — буркнул Шарль в стол. — Я не считал грузчиков. — Жаль. А я слышал… Эй, смотри-ка, — голос Ландо внезапно снизился до заговорщицкого шепота. Он ткнул локтем Шарля в бок, заставив того наконец оторвать голову от стола. — Наше местное божество соизволило пожаловать. Редкое зрелище. Обычно он на тренировках, а не на лекциях в десять утра. Шарль лениво повел глазами туда, куда смотрел Ландо. В дверях аудитории стоял тот самый сосед. Надо же, до чего смехотворно тесен этот огромный мегаполис. На нем был тот же темно синий бомбер с яркой красно-белой эмблемой с быком, под ним черное худи и потертые джинсы, которые из моды вышли, наверное, лет так десять назад. Выражение лица то же что и вчера — невыспавшееся и нахмуренное. Он прошел по проходу, ни на кого не глядя, и тяжело рухнул на свободное место через ряд от них. Парень снял капюшон, провел рукой по взъерошенным волосам и уткнулся в экран телефона, игнорируя весь мир. — Кто это? — вяло поинтересовался Шарль, делая вид, что ему почти безразлично. Ландо усмехнулся, ответив шепотом: — Ты можешь погуглить. Видя, что Шарль не собирается это делать и лишь устало прикрыл глаза, он с театральным вздохом взял свой телефон и сам вбил в поисковик «Макс Ферстаппен». Через мгновение он протянул гаджет Шарлю. Шарль нехотя взял телефон. На экране была статья из спортивного раздела с огромной фотографией. Этот же парень, но уже в ослепительно-белой форме, с тем же быком на всей груди. Он был без шлема, с щёточкой торчащих волос, а его лицо все такое же, бесконечное отстраненное как и в жизни. Далее фотографии его на коньках, в шлеме, экипировке на льду, и в движении. Шарль пролистал ниже лист других статей. «Макс Ферстаппен: 17-летний феномен хоккея» «Самый молодой бомбардир сборной Нидерландов за всю историю хоккея» «Скамейка позади: Макс Ферстаппен впервые в стартовом составе на чемпионате мира в следующем сезоне» «Вундеркинд на льду: как подросток заставляет играть по своим правилам взрослых мужчин» «Mad Max или угроза хоккею? Грубость вместо мастерства переходит грани» Даты, голы, передачи, восторженные и негативные комментарии тренеров и репортеров. Всё это сливалось в единый поток информации, который не желал укладываться в голове. Этот грубиян, который кричал на него из-за сонаты, получается вчера проводил день не за зубрёжкой или в клубе, а на льду. Надо же. — Ну что? Впечатлён? — прошептал Ландо, вырывая свой телефон обратно, как только Шарль опустил руку. Шарль лишь пожал плечами, стараясь сохранить равнодушную маску. — Не особо. Ну, он хорошо играет в хоккей. Однако, это не повод быть невоспитанным. — О, да он вообще легенда по части невоспитанности, — с какой-то даже гордостью подтвердил Ландо. — Говорят, на пресс-конференции после матча со шведами он на вопрос о судействе прямо послал их нахуй. Потом IIHF дали ему трое суток общественных работ. В этот момент сам «феномен» пошевелился. Он глухо закашлял, сгорбившись, и провел ладонью по лицу, заглушая звук. Его плечи напряглись от глухого, надсадного звука. Звук был неприятным, изматывающим. Взгляд Шарля упал на правую руку Макса, лежавшую на колене. Она была разбита в мясо и слегка непроизвольно подрагивала в пальцах. На костяшках пальцев и на ребре ладони проступали свежие глубокие ссадины, а два сустава были неаккуратно заклеены пластырями. Большая часть поверхности кисти была нездорового фиолетово-красного оттенка, заставляя Шарля поморщиться. Сам Шарль ничего не разбирал в хоккее и никогда им не интересовался. Но он предполагал, что наверное, травма была болезненной и с ней играть сложновато. Руки Шарля всегда были ухоженны, гибки, с длинными, точными пальцами, способными извлекать из инструмента тончайшие нюансы. Он относился к ним с профессиональной аккуратностью, берег от холода, мазал кремом, разминал перед выступлениями. Вид этой изуродованной, грубой кисти, которая явно служила своему хозяину не более чем орудием труда, вызывал у него почти физический дискомфорт. Он невольно представил, каково это — бить этой рукой, уже поврежденной, о шлем, о борт, о тело противника. Или управлять ею клюшкой, чувствуя, как боль пронзает кисть при каждом силовом приеме. Макс почувствовал на себе взгляд. Его голова резко повернулась, и те самые голубые глаза, что смотрели с ледяной концентрацией на фотографии, теперь уставились на Шарля с немым, но совершенно отчетливым вопросом: «Чего уставился?» Шарль не отвёл взгляда. Внутри всё переворачивалось от противоречий. Восхищение мастерством и талантом? Да. Но и раздражение. Глупая детская обида за то грубое вторжение вовремя его игры на рояли. Однако Шарль первым опустил глаза, сделав вид, что ищет что-то в рюкзаке. Он слышал, как Ландо что-то бормочет, как заскрипела дверь аудитории, впуская преподавателя. Преподаватель — пожилой доцент с седой бородкой и вечно уставшими глазами — словно не замечал, что прямо перед его носом, наглым образом развалясь на парте, спит студент. Он просто продолжал монотонно бубнить в микрофон, перелистывая слайды с изображениями античных ваз и схемами из книги Йохана Хёйзинги «Homo Ludens». Макс проспал всю пару и не шевельнулся ни разу. Его спина равномерно поднималась и опускалась в глубоком сне, пока остальные прилежно учились. Шарль исправно конспектировал, хотя мыслями возвращался к фотографии на телефоне Ландо. «Homo Ludens», «Человек Играющий». Ирония судьбы — через ряд от него спал «Homo Athleticus», «Человек Играющий» в его самой что ни на есть физической, агрессивной ипостаси. Доцент говорил об игровом начале как основе культуры, о состязательности в Древней Греции, породившей не только Олимпиады, но и театр, и философию. Шарль взглянул на спящего Макса. Что для него игра? Не культурный феномен, а работа. Дыхание. Война. Вряд ли он видел в своем хоккее связь с греческими трагедиями, да едва ли он вообще разбирался в культурологии. Когда прозвенел звонок, Макс проснулся мгновенно, будто его включили. В его организме явно не было режима «постепенное пробуждение». Только «выкл.» и моментально «вкл.». Он резко поднялся, сонливости на его лице не было и следа, лишь собранность. На ходу накинул спортивную сумку на плечо и длинными шагами первым вышел из кабинета, не кивнув и не взглянув на преподавателя. Доцент лишь вздохнул, собирая свои бумаги. Видимо, он был явно знаком с феноменом Макс Ферстаппен. Ландо свистнул вслед удаляющейся спине: — Ни «Здравствуйте», ни «До свидания». Ну и ханджа. Шарль медленно собирал ручку и блокнот, глядя в пустое пространство, где только что был Макс. Он представил его не на льду, а здесь, в аудитории. Слушающего про теорию игры. Усмехнулся бы он? Счел бы полной ерундой? Или, может быть, кивнул бы и сказал что-то резкое, но точное, что перевернуло бы всё с ног на голову? Он не знал. Но этот угрюмый, спящий на ходу парень с ободранными костяшками теперь стал не просто источником раздражения, а самой интересной загадкой в его новом, престижном, но скучном университете. Да и иметь натянутые отношения с соседом Шарль не хотел. По этим причинам, Шарль, поддавшись внезапному импульсу, пошел за ним. Они шли по длинному университетскому коридору, залитому мерцающим светом люминесцентных ламп. Макс двигался широкими, размашистыми шагами, отмеряя пространство, будто это была не учебная галерея, а беговая дорожка, и Шарлю пришлось перейти на почти беговой темп, чтобы не отстать. Тот, казалось, совершенно не замечал, что за ним кто-то следует, целиком погруженный в собственные мысли. Догнал он его только у питьевого фонтанчика в конце коридора, где тот сделал остановку. Макс наклонился, чтобы попить, и Шарль встал в паре шагов за его спиной, не решаясь прервать. Вода шумно забулькала, и на мгновение это был единственный звук между ними. Напившись, он выпрямился, смахнул капли воды с губ тыльной стороной ладони — той самой, в пластырях и ссадинах, — и вот только тогда заметил Шарля, стоящего в двух шагах и чувствующего себя нелепо. Голубые глаза сузились, в них мелькнуло не столько удивление, сколько легкое раздражение. — Привет, — кинул Шарль, чувствуя, как глупо и натянуто это звучит в тишине почти пустого коридора. — Не знал, что ты тут учишься. Макс помолчал, будто оценивая, стоит ли тратить силы на ответ. Его взгляд был тяжёлым и непроницаемым. — Я тоже не знал, — коротко, без интонации, бросил он и снова развернулся, чтобы уйти, всем видом показывая, что разговор исчерпан. Но Шарль, подгоняемый тем самым упрямым любопытством, сделал шаг вперед. — Слушай, насчет вчера... — он начал, не очень уверенно. — Не знал, что ты спортсмен. Я недавно переехал. Извини, если помешал отдыхать. Макс остановился и повернул голову, бросив на него взгляд через плечо. В его позе не было ни капли дружелюбия. — Ты помешал, — констатировал он прямо, без злобы, но и без желания смягчить удар. — Но ладно. Забей. Он сделал еще шаг, но Шарль не отступал, идя рядом. — Твоя рука... — снова начал он, не в силах остановиться. На этот раз Макс обернулся полностью. Его лицо стало напряженным. — Смотри, пианист, — его голос был низким, тон грубым. — У меня через двадцать минут тренировка. У меня нет времени на... это. — Он сделал неопределенный жест здоровой рукой в пространство между ними, вмещавшее в себя и извинения, и пыльные университетские разговорчики, и всё то, что не имело прямого отношения ко льду и шайбе, включая, видимо, и Шарля. И прежде чем Шарль успел что-то ответить, он уже отдалился, безвозвратно растворяясь в толпе студентов на другом конце коридора. Шарль почувствовал раздражение, резкое и колючее, будто он проглотил иголку. Горячая волна прошла по его щекам. Ну и ладно, будто бы очень хотелось дружить с этим высокомерным выскочкой-хамлом. Стоило только подумать, что в нем может быть что-то интересное, кроме умения бросать шайбу и хамить! Он резко крутанулся на пятках, с такой силой, что полы его пальто едва не задели сам фонтан, и зашагал в противоположную сторону, на следующую пару. Его шаги теперь были такими же быстрыми и отмеренными, как у Макса, только отдавали не спортивной манерой, а чистой, неподдельной досадой. «Смотри, пианист». Какое высокомерие! Не далеко он уйдет с таким характером. Карьера, говорите? Карьера заканчивается очень быстро, когда ты ведешь себя как последний грубиян. Если он, его Величество юная надежда сборной, живет рядом, это не дает право ему так разговаривать и делать из этого одолжение Шарлю. Шарль тоже молодой талант, а не какой-то там уличный музыкант! Его приглашают на закрытые мероприятия высших слоев общества не для фона, а чтобы услышать именно его игру. Он участвует и стабильно занимает первые места на конкурсах в Вербье, в Лидсе, на Chopin Competition в Варшаве — там, где имеет значение только чистота звука и глубина интерпретации, а не сила удара. Он закончил высшую консерваторию в родном Монако, и он сам пишет музыку, которую потом исполняют камерные оркестры и слушают люди. Талант Шарля — для людей с чувством вкуса, для тех, кто способен оценить тонкость и сложность. А не для толпы ревущих фанатов, которые ценят только грубую силу, скорость и количество заброшенных шайб. Для них Бетховен — это просто «та-да-да-дам», а не целая вселенная страсти и боли. Он влетел в аудиторию, швырнул сумку на стол и упал на стул, смотря в окно уже не с тоской, а с кипящим возмущением. Глупый, бессмысленный импульс — догонять его, пытаться говорить. Больше никогда. Пусть себе провалится со своим хоккеем и своей важностью. Он открыл учебник, стараясь сосредоточиться на тексте, но буквы расплывались перед глазами, заслоняемые образом этого нахмуренного лица. «Пианист». Он сказал это с такой снисходительной усмешкой, будто это было ругательство. Будто сидеть часами, оттачивая каждую ноту, вкладывая в музыку всю душу, — это что-то жалкое и незначительное по сравнению с тем, чтобы кататься на коньках и лупить друг друга по лицу. Шарль сжал кулаки под столом. Отлично. Пусть так. Пусть этот хоккейный троглодит варится в своем собственном соку из тестостерона и самолюбования. У Шарля есть свой мир. Мир, где правят гармония, дисциплина и настоящая, вечная слава, а не сиюминутные оры на ледовой арене. Он выпрямил спину, обретая уверенность. Он знал себе цену. И эта цена была неизмеримо выше, чем у какого-то грубого спортсмена, чья карьера закончится в тридцать пять лет от сотрясений и сломанных конечностей. Шарль больше не будет тратить на него ни секунды своего времени.

***

Университетские будни тянулись уныло, как и раньше. Шарль не видел больше Макса на парах, узнав от всезнающего Ландо, что они и не были одногруппниками. Оказалось, та лекция по культурологии была одной из немногих общих дисциплин для их потоков. Шарль учился на факультете международных отношений и дипломатии. Престижно, фундаментально и вполне соответствовало ожиданиям его семьи — давало солидную «корочку», широкий кругозор и связи, прекрасно сочетаясь с его музыкальной карьерой, которая оставалась главным приоритетом. Макс же, как выяснилось, числился на факультете спортивного менеджмента. Совсем не элитно, по мнению самого Шарля, но под стать Максу. Это был вполне практичный, уважаемый факультет, идеальный для спортсменов. Он требовал минимум присутствия, многое сдавалось зачетом по итогам проектов и посещаемости, давая, самое главное, формальный диплом об окончании ВУЗа. Их пути больше не пересекались. Шарль погрузился в изучение политологии, истории дипломатических миссий и международного права. Его дни были расписаны между лекциями, библиотекой и бесконечными часами за роялем в звукоизолированной аудитории музыкального корпуса или в консерватории ансамбля. Он почти забыл о существовании угрюмого соседа, погрузившись в привычный ритм упорного труда и изоляции. Он даже начал привыкать к навязчивой, но добродушной болтовне Ландо, который, как оказалось, имел страсть к журналистике и видел в Шарле идеальный материал для своего первого большого репортажа о «юном гении с невероятными руками и трагическим прошлым», от чего Шарль всячески отнекивался. Иногда поздно вечером, возвращаясь из консерватории, Шарль замечал в чужих соседских окнах приглушенный свет. Значит, Его Величество Хоккеист был дома. Или не было. Шарлю было абсолютно все равно. Он научился играть строго до десяти, даже если вдохновение било ключом. Не хотелось никаких ночных сцен с разъяренным Максом. Только музыка, мир и тишина.

***

Заходя в здание университета, Шарля окликнул звонкий женский голос. Обернувшись, он увидел красивую высокую девушку с каштановыми волосами, собранными в небрежный, но элегантный пучок. Алекс. Она была его одногруппницей, была довольно милой, ненавязчивой и достаточно симпатичной, чтобы Шарль не оттолкнул ее, а даже уделял внимание в ответ. Он был молод, хорош собой и не видел причин отказываться от приятного общения. — Александра, — он подошел ближе, с легкой галантностью. Уважая ее итальянские корни, он совершил привычный ритуал: легонько положил руки на ее хрупкие лопатки и наклонился, чтобы поцеловать воздух у одной ее щеки, затем у другой. От нее пахло дорогими духами с нотками цитруса и жасмина. Шарль догадывался, что она затевает этот ритуал не столько из-за традиций, сколько ради этих секунд близости, но ему это льстило. — Привет, — она отстранилась, мило улыбаясь, ее темные глаза блестели. — У нас пара на втором этаже, пойдем вместе? — Конечно, — Шарль не видел причин отказать. Он легко взял ее увесистый учебник по международному праву и жестом предложил идти вперед. Они медленно поднимались по широкой лестнице, и Алекс болтала о чем-то легком — о новом преподавателе, о предстоящем приеме в посольстве, куда она смогла выбить приглашения для них обоих. Шарль кивал, отпускал уместные комплименты, наслаждаясь легким, ни к чему не обязывающим флиртом. — ...и мама сказала, что просто обязана найти тебя на этом приеме, — говорила Алекс, кокетливо взглядывая на него из-под ресниц. — Она обожает твою игру, мы даже слушали твое выступление в Сан-Ремо. Шарль опять кивнул, понимая, что прослушал начало. С Алекс его познакомил Ландо, Шарль гадал все ли в университете знакомые Норриса и все ли они такие болтливые. — Так что готовься, — закончила Алекс, игриво толкнув его плечом. — Тебе придется выдержать объятия моей матери и двадцать минут разговора о Моцарте. Не то чтобы, его это сильно беспокоило. Сыграть где-то для него было удовольствие и нисколько не трудно. — Я думаю, я справлюсь, — улыбнулся Шарль, ловко открывая перед ней дверь в аудиторию. — Если, конечно, ты спасёшь меня, предложив бокал шампанского и свою компанию в этот вечер. — Обещаю, — она заглянула ему в глаза, и ее улыбка стала теплее, красивее. Лекция началась, она была посвящена дипломатическому протоколу и этикету времен Людовика XIV. Преподаватель, суховатый мужчина с безупречным парижским произношением, цитировал мемуары Сен-Симона, описывая тонкости представления при дворе. Шарль слушал вполуха — большая часть информации была ему знакома с детства из аналогичных светских раутов в Монако, его внимание привлекало другое. Алекс, сидевшая рядом, время от времени что-то шептала ему на ухо, комментируя сказанное профессором. И делала она это на изящном, мелодичном французском, с легким, очаровательным итальянским акцентом, который скользил по словам, как теплый средиземноморский бриз. — Mon Dieu, imagine devoir s'incliner comme ça devant chaque duc... — вздохнула она. Шарлю доставило удовольствие легко и непринужденно парировать на том же языке, с безупречной парижской выучкой: — C'était soit une courbette, soit la tête sur un plateau. Le choix était plutôt simple, tu ne trouves pas? Они перебрасывались фразами, то на французском, то переходя на итальянский, когда Алекс не могла найти нужное слово, и на английский, когда хотели быть точно понятыми. Для Шарля это было так же естественно, как дышать. Годы жизни в международной музыкальной среде, выступлений на конкурсах от Токио до Буэнос-Айреса, стерли любые языковые барьеры. Но видеть, как глаза Александры загораются восхищением каждый раз, когда он вставлял изящную цитату на языке оригинала или легко обыгрывал сложную концепцию, было приятно его самолюбию. Это был понятный, приятный и лестный флирт его интеллекту. После пары Алекс снова подошла к нему, теребя ремешок своей кожаной сумки. Легкий румянец выступил на ее скулах, делая нанесенные румяна ярче. — Шарль, я подумала... Может, сходим куда-нибудь? Не на лекцию, а... так. В кафе, или в кино? — она произнесла это почти на выдохе, глядя ему в глаза, но выдая себя нервным движением рук. Шарль внутри задумался на секунду. Алекс была мила, умна, красива. Но не более того. В его груди не замирало сердце, а пальцы не тянулись к клавишам, чтобы излить внезапно нахлынувшее чувство. Однако отказывать не было причин. Он мягко взял ее под локоть, повелительно, но бережно направляя в поток студентов, движущихся по коридору. — Александра, — сказал он мягко, но с легкой, джентльменской укоризной. — Позволь мне кое-что прояснить. Это я должен приглашать даму. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, возможно, извиниться, но он не дал ей, продолжив тем же ровным, обволакивающим тоном: — Но раз уж ты проявила такую инициативу... Не будем считать это свиданием. Пусть будет дружеской встречей. А в качестве моих извинений за твое нарушение светского протокола, — он игриво поднял бровь, — ты выбираешь, куда мы идем на выходных. Настоящее свидание, если захочешь, оставь на меня. Алекс хихикнула, облегченная и польщенная, подходя к своему шкафчику. Она прокрутила код и открыла дверцу, пряча смущенное лицо за железной створкой. Шарль оперся плечом о соседний шкафчик, наблюдая за ней. Его улыбка была обескураживающе-идеальной — ни слишком холодной, ни слишком горячей, оставляющей пространство для маневра и догадок. — Ну что, — сказал он, когда она наконец вытащила тетрадь, закрывая шкаф. — Каков вердикт? Куда ведет меня моя отважная спутница? — Хоккей, — скромно сказала она, с надеждой заглядывая ему в глаза. — В эти выходные наша сборная играет со клубом Амстердама. Это должно быть жарко. У папы есть лишний пропуск в корпоративную ложу. Я бы очень хотела сходить, если ты не против? Ирония ситуации ударила Шарля с такой силой, что ему едва удалось сохранить на лице вежливую улыбку. Хоккей. Из всех возможных мест на свете. Судьба, видимо, обладала извращенным чувством юмора. Он заставил свой голос звучать ровно и заинтересованно, скрывая внутренний вздох и легкое раздражение. Вежливость, вбитая в него с детства, взяла верх. — Хоккей? — повторил он, и в его тоне прозвучал лишь легкий, флегматичный интерес. — Честно говоря, я никогда не был на живом матче. Это должно быть... энергично. — Он выбрал самое нейтральное слово, какое смог придумать. Он видел, как глаза Александры загорелись азартом, и поспешил добавить, прежде чем она заподозрит неладное: — Звучит как уникальный опыт. Будет интересно посмотреть. Спасибо, что подумала обо мне. Внутренне он уже представлял себе этот вечер — грохот, крики, ледяной холод от катка и тошнотворный запах пережаренного фастфуда. Совсем не то, что он называл приятным времяпрепровождением. — О, это будет потрясающе! — Алекс сияла, совершенно не замечая его сдержанности. — Я всё тебе покажу и объясню! Ты не пожалеешь! — Я уверен, что нет, — солгал Шарль с безупречной тактичностью, предлагая ей руку. — В конце концов, лучший способ понять что-то — это окунуться в это с головой. Или, в нашем случае, на трибуны. Он позволил ей увлечь себя, сохраняя на лице маску учтивого любопытства, в то время как внутри все его существо тихо возмущалось против этой нелепой случайности. Ему предстояло провести несколько часов в логове зверя, которого он пытался забыть. И всё из-за милой улыбки и желания быть джентльменом. Надо же, — подумал он про себя, уже предвкушая, как будет считать минуты до конца матча. — Какое невероятное стечение обстоятельств.

***

Шарль не был тем, кто отказывается от своих слов. Тем более данных красивым девушкам. Даже если он честно говоря подумывал о том, чтобы соврать Алексе о том, что у него болит голова или нужно срочно уехать, его совесть и воспитание просто не позволили. Поэтому сейчас он стоял возле входа в спортивную арену города, что оказалась удивительно в пешей доступности от его дома, и ждал Алекс. Арена вздымалась перед ним громадой из стекла и стали, оглушительный гул толпы уже был слышен даже снаружи. Шарль нервно поправил воротник пальто, чувствуя себя чужим здесь. — Прости, долго ждал? Алекс как всегда выглядела великолепно. На ней было элегантное пальто песочного цвета, под которым угадывалось платье темного цвета. Шарль с профессиональным взглядом художника отметил идеальный крой, подчеркивающий ее стройную фигуру. На шее — легкий шелковый платок с тем самым узнаваемым красно-белым узором и, уже знакомой, эмблемой быка. Ее каштановые волосы были убраны в низкий аккуратный пучок, а на щеках играл румянец от свежего ветра и предвкушения. — Нет, что ты, — не желая смущать девушку, соврал Шарль. — Пойдем? — Конечно! Он взял ее аккуратно под руку, и они зашли внутрь. Их действительно пропустили вне очереди — охранник у VIP-входа почтительно кивнул Александре, бросиввзгляд на ее пропуск. Видимо, связи родителей позаботились о комфорте дочери. Чему Шарль не удивился, уже догадавшись по тому, как весь остаток недели до матча Алекс постоянно, оживлённо болтала о хоккее. Она была настоящей фанаткой сборной. Интересная деталь для девушки модельной внешности, но допустим. Их провели по тихому ковровому коридору, мимо шумных толп болельщиков, и проводили в просторную, застекленную корпоративную ложу. Здесь было тихо, пахло кофе и дорогим парфюмом. Несколько человек в деловых костюмах негромко беседовали у бара. С трибун доносился приглушенный, но нарастающий гул. Они сели в мягкие кресла у самого стекла, открывавшего панорамный вид на сияющую белизной ледовую арену. Было прохладно ото льда, Шарль не стал снимать верхнюю одежду, оставаясь в пальто. Они едва поболтали минут десять, как на лёд выехали две группы игроков. Четырнадцать мужчин в тёмно-синей форме и столько же в оранжевом. — О, начали! — Алекс оживилась, прильнув к стеклу. — Смотри, в синих — наши. Вон тот, под номером девятнадцать, с рыжей бородой — это наш капитан, Ван Дейк, защитник. А вон тот, что меньше ростом, шустрый, под пятым номером — Янсен, наш главный бомбардир. А это наш вратарь, Де Врейс, — она указала на мощную фигуру в маске, выделявшуюся на фоне остальных. — Лучший в лиге по отраженным броскам в большинстве! Шарль вежливо кивал, глядя на мельтешащие на льду фигуры. Он искренне не понимал, как Алекс может их различать. Все они казались ему абсолютно одинаковыми — огромные, закованные в амортизирующие доспехи, в шлемах с забралами, скрывающими лица. Да, номера разные, но они мелькали так быстро... Это было похоже на попытку разобраться в муравейнике. Алекс тем временем, как заправский комментатор, продолжала экскурсию: — А вот те двое, что отрабатывают передачи у борта — это наши «близнецы», защитники Берг и Де Йонг. Их так называют, потому что они чувствуют друг друга на льду без слов. А вон тот, мощный, с номером семьдесят один — наш «танк», Грот. Она перечислила почти весь основной состав, и Шарль уже начал терять нить, когда его взгляд упал на группу игроков, которые выкатились на замену. — А это кто? — вежливо поинтересовался он, указывая на скамейку запасных. — А, это вторая и третья смена, — оживилась Алекс. — Там тоже есть сильные игроки. Вон, с номером двадцать два — Ольсен, хороший нападающий, но не всегда стабильный. А с номером... Она замолчала на секунду, всматриваясь в одну из фигур в синей форме, которая выкатилась на лёд позже других. Этот был чуть меньше ростом, но двигался с какой-то хищной, взрывной энергией. — О! — воскликнула Алекс, и в ее голосе появились нотки особого восхищения. — Смотри, вон тот, под номером тридцать три! Видишь, как он двигается? Совсем по-другому. Шарль присмотрелся. Движения игрока действительно выделялись — не мощью, а какой-то яростной грацией и невероятной скоростью. — Это же Ферстаппен! Макс Ферстаппен! — Алекс повернулась к Шарлю, ее глаза сияли. — Он учится с нами в универе, представляешь? На спортивном менеджменте. Шарль почувствовал легкий укол узнавания, но сделал вид, что это имя ему ни о чем не говорит. — Понятно, — кивнул он. — А он... что, тоже запасной? — Что ты! — Алекс фыркнула, будто он сказал нечто глупое. — Конечно, нет! Он в основном составе! Хотя это всего его третий сезон в команде, в прошлом году он ездил на чемпионат вместе со сборной в Испании! Хотя он выходил на лед буквально на минут десять.. Но в этом году его утвердили в основу за страну — это просто невероятно для его возраста! — Для его возраста? — переспросил Шарль, намеренно подыгрывая. — Ему всего семнадцать! — с гордостью произнесла Алекс. — Представляешь? Всем остальным — двадцать пять, тридцать, некоторым даже за тридцать. Он там, как ребёнок, — она засмеялась. — Но на льду он им ничем не уступает. Говорят, в прошлом товарищеском матче его жестко приложили. Не ожидала его увидеть сегодня. Но Макс словно железный! Посмотри, он даже в разминке играет на разрыв. В этот момент игрок под номером 33 резко развернулся, приняв пас, и мощно бросил по воротам. Шарль невольно задержал взгляд на его правой руке, сжимающей клюшку. И вдруг вспомнил ту самую руку в аудитории — содранную в кровь, в синяках, с подрагивающими пальцами. Той самой рукой он сейчас с невероятной точностью и силой бросал шайбу. И это была его ведущая рука. Макс резко развернулся, и на секунду его забрало приподнялось, чтобы вытереть рукавом перчатки пот со лба. Этого мгновения хватило. Шарль увидел знакомое хмурое лицо, сжатые в концентрации губы и влажные от усилия тёмные волосы. Это действительно был он. Тот самый сосед, который нагрубил ему него из-за Рахманинова. Тот, кто грубо отшил его в коридоре. И теперь он нёсся по льду, как воплощённая ярость и грация, и сотни людей ревели от восторга, провожая его взглядом. Шарль неотрывно смотрел на номер тридцать три на чужой спине, и странное, сложное чувство — смесь былой обиды и нарастающего, невольного уважения — сковало его грудь. Этот парень жил в другом, жестоком и требовательном мире. И, судя по всему, был в нем королем. «Пианист», — прозвучало у него в голове чужим голосом. — И на какой позиции играет Ферстаппен? — Шарль убедил себя, что интересуется только из вежливости. — Крайний нападающий, — ответила Алекс, чуть улыбаясь, не отрывая внимательного взгляда от того, что происходило на льду. — Это значит, он играет на фланге атаки. Его задача — принимать шайбу, обыгрывать защитников и бросать по воротам. Или делать голевые передачи. У него это... — она на секунду замолчала, подбирая слово, — ...получается неестественно хорошо. Смотри. Она умолкла, затаив дыхание. Макс, получив пас у самого борта, резко рванул вперед, буквально проскользнув между двумя огромными защитниками Амстердама. Его движения были не просто быстрыми — они были непредсказуемыми, взрывными. Он не силово протаранил соперника, а юрко увернулся, оставив того в замешательстве, и с ходу нанес щелчок. Шайба со свистом врезалась в штангу, отскочила и была моментально подобрана вратарем. — Ой! — выдохнула Алекс, хлопнув себя по коленям. — Не повезло! Но видишь? Видишь, как он это сделал? У него скорость и видение поля очень хороши. Шарль кивнул, на этот раз уже искренне заинтересованно. Он не понимал тонкостей правил, но не мог не оценить чистую эстетику движения — резкого, рискованного и почти балетного в своей точности. Это было так же сложно, как исполнить виртуозный пассаж на фортепиано. Только здесь цена ошибки измерялась не фальшивой нотой, а свистком судьи и рёвом разочарованной толпы. — Да, — тихо согласился Шарль, следя за тем, как номер тридцать три уже возвращался на свою позицию, не выражая ни малейшего разочарования. — Это... впечатляет. Алекс, довольная его интересом, снова погрузилась в комментарии, но Шарль уже почти не слышал ее. Его внимание было приковано к одному игроку. К тому, кто сейчас, на его глазах, превращался из абстрактного «хама» в нечто гораздо более сложное и интересное. — Но Макс в силу возраста очень агрессивно играет, — вдруг добавила она, привлекая внимание Шарля. — Почти всегда на грани дисквалификации. Как будто подслушав ее слова, Макс врезался в оранжевого защитника, который только что отобрал у него шайбу. Столкновение было жёстким, но чистым — плечом в плечо. Противник, гораздо более массивный, лишь покачнулся, но Макс, отскакивая, тут же вцепился в него клюшкой, пытаясь выбить шайбу. Судья на линии уже поднес свисток ко губам. — Видишь? — Алекс покачала головой, но в ее голосе слышалась не досада, а скорее нервное восхищение. — Он никогда не отступает. Даже когда надо бы. Иногда это приводит к голам, а иногда... к штрафным. Его даже прозвали «Mad Max» из-за стиля игры. Шарль наблюдал, как Макс, отъехав от судьи, с силой швырнул клюшку на лёд от злости, что его остановили. Его плечи напряженно вздымались под формой, даже отсюда был виден его гнев, сконцентрированный и направленный наружу. — Это же не очень... продуктивно? — осторожно заметил Шарль, подбирая слово. — Сидеть в штрафной вместо того, чтобы играть. — Обычно — нет, — согласилась Алекс. — Но с ним всё иначе. Когда его выгоняют, он возвращается на лёд ещё злее и часто забивает сразу после выхода. Это как выпустить зверя из клетки. Все его ждут и боятся одновременно. Она говорила с придыханием, как о стихийном бедствии, которое невозможно не признать величественным. Шарль смотрел на эту бурлящую энергию, эту готовность сломать всё вокруг ради цели. И вдруг он провёл параллель, которая заставила его внутренне вздрогнуть. Он сам был таким за роялем — абсолютно безжалостным к себе, требовательным до исступления, готовым играть до крови на пальцах, чтобы добиться идеального звучания. Та же одержимость. Разница была лишь в том, что его сцена была тихой, а его — оглушительной. Его инструментом было пианино, а инструмент Макса — его собственное тело, его клюшка и лёд. Шарль почувствовал странное, непрошенное понимание. Игра началась с оглушительным ревом трибун. Шарль наблюдал за мельканием фигур на льду, лишь смутно улавливая суть происходящего. Для него это был хаотичный, хоть и организованный балет на коньках, где главной была не мелодия, а резкие свистки судьи и глухой стук шайбы о борт. Алекс, полностью поглощенная зрелищем, на время забыла о своем спутнике. Она вскакивала с кресла при опасных моментах у ворот, сжав кулаки, и с облегчением выдыхала, когда темно-синие игроки забирали шайбу обратно. Лишь изредка, во время пауз или между периодами, она поворачивалась к Шарлю, чтобы пояснить ключевой момент: — Вот сейчас был офсайд, видишь, наш игрок заехал в зону раньше шайбы, — бросала она, и Шарль вежливо кивал, хотя понятия не имел, что такое «зона» и где она находится. — А это сейчас удаление на две минуты, наш игрок зацепил клюшкой. Играем в меньшинстве, — добавляла она позже, и Шарль снова кивал, отмечая про себя, что «меньшинство» в хоккее — это плохо. Макс пока что действовал собранно и дисциплинированно. Он был быстр, точен в передачах и постоянно находился в движении, ища свободное пространство. Шарль видел, как он несколько раз вступал в борьбу у борта, но судья не свистел — видимо, всё было в рамках правил. Он играл как винтик в отлаженном механизме своей команды. Их сборная уверенно лидировала. Когда забивали гол — а это случалось трижды в первом периоде и еще раз во втором, — ложа взрывалась аплодисментами и криками. Деловые люди в костюмах вскакивали, хлопая друг друга по плечам. Алекс вскакивала вместе со всеми, счастливо крича что-то. Шарль, в отличие от них, оставался в кресле. Он не кричал и не вскакивал. Его реакцией были сдержанные, вежливые аплодисменты — ровно такие, какими он бы отвечал на бис после удачного исполнения сложной сонаты. Он хлопал не из-за буйного восторга, а из чувства социальной вежливости и признания качественно выполненной работы. Он ловил на себе удивленные взгляды других обитателей ложи — его сдержанность явно выделялась на фоне всеобщего ажиотажа. Но Шарля это не смущало. Он чувствовал себя наблюдателем в чужом мире, где правила и страсти были ему не до конца понятны, но где он, вопреки всему, начинал постепенно улавливать свою, своеобразную эстетику. Третий период начался с неожиданного поворота. Амстердам, проигрывавший со счетом 0:4, будто проснулся. Два быстрых, почти подряд гола совершили соперники. Даже в звукоизолированной ложе повисло напряжённое молчание, а затем раздались сдержанные ругательства. Алекс закусила губу, больше не комментируя игру, а лишь следя за каждым движением на льду с молитвенной сосредоточенностью. И именно тогда игра Макса изменилась. Сдержанность и дисциплина куда-то испарились. После второго пропущенного гола он буквально врезался в ближайшего игрока Амстердама, оттесняя его к борту не столько силой, сколько яростным, неукротимым напором. Он уже не искал свободное пространство — он сам его создавал, пихая соперников, стуча клюшкой по их крюкам, вступая в каждую силовую борьбу. Шарль, ранее лишь пассивно наблюдавший, невольно выпрямился в кресле. Его впечатляло не это. Его поражало то, как Макс, явно уступая многим противникам в габаритах и мышечной массе, держался с абсолютной, злой уверенностью. Он был инициатором каждого контакта, тем, кто бросал вызов, а не принимал его. Он скользил по льду не уворачиваясь, а наоборот — подставляясь, принимая удары и отвечая тем же, с какой-то лихорадочной, неистовой энергией. Вспоминая его фигуру без экипировки в университетском коридоре — поджарую, но отнюдь не огромную грудой мышц — Шарль понимал, что сила Макса была не в физической мощи. Она была в чём-то в чистой, нефильтрованной воле, в огромном желании победить, которое заставляло его тело работать на пределе, компенсируя яростью то, чего не хватало в весе и объеме. Они сцепились у борта за шайбу — Макс и здоровяк из Амстердама, на голову выше и шире в плечах. Они толкались, скользили, клюшки хрустели от усилия. И Макс не уступал. Он вгрызался в борьбу, как бультерьер, его форма была вся в снежной крупе, забрало запотело от тяжелого дыхания. Шарль перестал дышать. Он не видел игры, не видел тактики. Он видел только эту дуэль у борта — асимметричную, яростную, где его сосед, этот вечно хмурый парень, сражался против, казалось бы, заведомо превосходящего противника. И не просто сражался — он доминировал в этой схватке чистой силой характера. Впервые за весь вечер Шарль не просто наблюдал. Он сопереживал. Острый, колкий укол адреналина пронзил и его. Игра шла к волевым, последние минуты, счёт равный. Шайба оказалась у Макса за синей линией, далеко от ворот. Казалось, он должен был сделать пас или пойти на сближение. Но вместо этого он сделал всего одно касание шайбы, замахнулся и нанес невероятно мощный и точный щелчок. Шайба прожужжала в воздухе, как пуля, описала идеальную траекторию и врезалась в самый верхний угол ворот, прямо под перекладину, заставив сетку красиво вздуться. Это был гол чистой воды, шедевр точности и силы. Но едва Макс выпустил шайбу, как на него налетел огромный защитник Амстердама. Удар был жёстким, грубым, явно запоздалым и с явным намерением «наказать». Он приложил Макса ребрами в борт с такой силой, что тот с глухим стуком ударился о пластик и стекло. Судья тут же пронзительно свистнул, указывая рукой на центр — гол засчитан! Но тут же второй рукой он показал на нарушителя — штраф, два минуты за силовой прием после броска. Чужой нападающий, зло хлопнув клюшкой о лёд, нехотя поплыл на скамейку штрафников. А Макс на секунду остался на льду. Он согнулся, осел на колено, выронив клюшку, и схватился за бок, лицо исказилось от боли под забралом. Никто из его партнеров по команде даже не поспешил к нему помочь, просто разворачиваясь для вбрасывания в центре. Шарль, забыв о сдержанности, уставился на лёд в непонимании. — Ему никто не помог? — даже не скрывая возмущения, вырвалось у него. Алекс поджала губы, сжимая руки с аккуратным маникюром на коленках. — На самом деле... Макса в команде не очень жалуют, — тихо призналась она, глядя вниз. — Он слишком молод, слишком выскочка. Играет не по правилам старших. Многие считают, что он своим поведением ставит себя выше других. На льду Макс, стиснув зубы, с нечеловеческим усилием поднялся. Одной рукой он подобрал клюшку, другой всё ещё прижимал к ребрам. Лицо его было бледным и напряжённым, но в глазах, которые Шарль смог разглядеть даже издалека, горел холодный, яростный огонь. Он не смотрел на своих партнёров. Он просто, слегка сгорбившись, поехал на свою позицию для вбрасывания. Шарль молчал. Вся его предыдущая неприязнь к Максу вдруг показалась мелочной и незначительной. Он смотрел на юношу, который только что совершил нечто из ряда «сверх», и получил за это не похвалу, а удар в спину — и буквально, и фигурально. Шарль почувствовал острое, щемящее чувство несправедливости. Остаток игры Макс двигался куда медленнее и осторожнее, чем до этого. Он больше не бросался в самоубийственные атаки, не инициировал силовые единоборства. Он выполнял свою роль, но было видно, что движения даётся ему через боль. Он берег ушибленные ребра. Основную роль в атаке теперь взяли на себя другие, и именно кто-то из них забил победную шайбу за две минуты до конца. Когда прозвучала сирена, возвещающая о победе их сборной, ложа взорвалась аплодисментами и радостными возгласами. Игроки на льду стали сближаться, похлопывая друг друга по плечам, шлемам — формальное, отработанное движение. Алекс поднялась с улыбкой, сияя от счастья за свою команду. — Выиграли! Я же говорила, что будет жарко! — воскликнула она, поворачиваясь к Шарлю. За ней медленно встал и Шарль, чувствуя, как затекла спина от долгого сидения в напряженной позе. Он смотрел на лёд, где начиналась обязательная церемония — игроки построились у своих скамеек, чтобы поприветствовать друг друга, проезжая мимо и коротко касаясь перчатками. Макс двигался в этой общей очереди, слегка отстранённо, всё так же прижимая локоть к боку. Его похлопывали по шлему, но он лишь кивал в ответ, не задерживаясь для болтовни. Он выглядел уставшим до предела и абсолютно одиноким в этой толпе ликующих одноклубников. — Пойдём? — предложила Алекс, уже собирая свою сумочку. — Можно пройти к смешанной зоне, иногда игроков там можно увидеть поближе. Шарль кивнул, бросив последний взгляд на ледовую гладь, где уже вовсю работали ледовые комбайны, стирая следы только что закончившейся битвы. Он чувствовал странную опустошенность и тяжесть на душе, совсем не соответствующую всеобщему ликованию. Алекс, сияя, потянула Шарля за руку по знакомому ей коридору. Они вышли в длинное, узкое помещение с ослепительно ярким светом, который резал глаза после приглушенного освещения ложи. Здесь уже собралась плотная, шумная толпа фанатов, отгороженная от прохода барьерной лентой. Воздух гудел от возбужденных голосов, щелчков фотоаппаратов и вспышек. Шарль, как истинный джентльмен, автоматически притянул Алекс к себе, обвив рукой ее талию, чтобы оградить от давки и случайных толчков. Она удивленно и довольно взглянула на него, прижимаясь к его плечу. Тяжелые железные двери со скрежетом открылись, и в коридор один за другим начали выходить игроки. Уже без шлемов, со взъерошенными мокрыми волосами, с румяными от усилия и усталыми, но счастливыми лицами. Они шли, устало, но охотно улыбаясь поклонникам, раздавая автографы на кепках, футболках и шайбах, которые им протягивали через ограждение. Их фотографировали, в них кричали, пытались дотронуться. Самым последним, даже после всех запасных игроков, вышел Макс. Он шёл ровно, глядя прямо перед собой, его лицо было бледным и закрытым, без тени улыбки. На его фоне всеобщее веселье казалось чужим и неестественным. Его тоже окликали, пытались дотронуться, сфотографировать, но он, казалось, не замечал этого, продолжая двигаться вперёд. Он останавливался только возле детей, в основном мальчишек в мини-версиях его же формы. Для них он находил силы присесть на корточки, оставляя размашистую роспись на футболках или шайбах. Иногда, самых маленьких и восторженных, он трепал по волосам, и на его лице появлялась мягкая, светлая улыбка, которая заставляла Шарля смотреть на него с новым, непонятным чувством. Именно в такой момент, поднимаясь от очередного маленького фаната, Макс поднял взгляд и встретился глазами с Шарлем. Его улыбка исчезла, сменившись холодным, ничего не выражающим взглядом. Он замер на секунду, будто пытаясь понять, что Шарль делает здесь, в этом месте. Затем его взгляд скользнул на Алекс, которая, не сдержав восторга, крикнула ему что-то ободряющее и восхищенное, вероятно, о его голе. Макс на мгновение задержал взгляд на руке Шарля, лежащей на ее талии. Его лицо не дрогнуло, но в глазах мелькнуло что-то быстрое, неуловимое — может, удивление, может, лёгкое презрение, а может, просто безразличие. Он не удостоил её ответом и пошёл дальше, не обернувшись, растворяясь в толпе журналистов у конца коридора. Алекс, казалось, нисколько не смутилась, что её проигнорировали. Она была абсолютно довольна самим фактом близости к звезде и продолжала сиять, обсуждая с Шарлем красоту прошедшего матча. Шарль же молчал. Он почувствовал странный, неприятный холодок вдоль позвоночника от того взгляда. Он поджал губы, чувствуя необъяснимую досаду и раздражение — и на Макса, и на себя за то, что это его вообще задело. — Пойдём, — его голос прозвучал чуть суше, чем он планировал. Он мягко, но настойчиво повёл Алекс к выходу, всё так же прикрывая её от толпы, но его мысли были уже далеко. Они вышли на улицу, уже порядком стемнело. — Спасибо, что уделил время, — Алекс остановилась перед темной иномаркой, которая уже ждала ее у тротуара. — Надеюсь, тебе понравилось. Шарль немного кривовато улыбнулся, и чтобы скрыть это, открыл ей дверь автомобиля. Его взгляд машинально скользнул по темным тонированным стеклам. — Мне было интересно, — почти не соврал он. Алекс покраснела и, сделав неожиданно резкое движение, быстро поцеловала его в щеку, прежде чем юркнуть внутрь салона. — Тебя подвезти? — она высунулась в уже открытую дверь, ее глаза блестели. — Моему водителю не сложно. — Не стоит, — мягко, но твердо отказал Шарль, делая шаг назад. — Мне здесь недалеко. До «свидания», — пошутил он, намеренно сделав акцент на слове, и подмигнул. Алекс счастливо хихикнула, и он захлопнул дверь, отсекая ее сияющее лицо и теплый, парфюмированный воздух салона. Машина плавно тронулась и растворилась в вечернем потоке. Шарль остался стоять на пустынном тротуаре. Эйфория стадиона сменилась тишиной, нарушаемой лишь гулом машин. Он прошел дальше по парковке за стадионом, в сторону дома, нашаривая в кармане пальто пачку сигарет. Достав одну и укрыв ладонью пламя зажигалки от ветра, он прикурил, выпуская облако едкого дыма в холодный воздух. И почти сразу же повернул голову в сторону серого крузака, мигнувшего фарами от сигнализации. К нему шел мужчина — крупный, широкоплечий, с коротко стриженными седыми волосами и жестким, обветренным лицом. А за ним, отставая на пару шагов, плелся Макс. Уже без формы, с огромной спортивной сумкой на одном плече, в тонкой футболке, из-под которой выпирали острые ключицы, и в слишком легкой для погоды черной джинсовке. Он двигался медленно и прямо, но одной рукой плотно прижимая локоть к ребрам. Они его не заметили. Мужчина хмуро что-то говорил, резко двигая руками в воздухе, его низкий, хриплый голос доносился обрывками, но слов разобрать было невозможно. Макс молчал. Его лицо в свете фонарей было мертвенно-бледным. Он выглядел не просто уставшим — изможденным до предела. Мужчина, не дождавшись ответа, раздраженно махнул рукой, грузно уселся за руль и с силой захлопнул дверь. Макс спокойно открыл переднюю пассажирскую дверь. Шарль сквозь лобовое стекло увидел, как он опустился на сиденье, резко вдохнув и на мгновение прикусив нижнюю губу, прежде чем откинуться на подголовник и закрыть глаза. Брови Шарля нахмурились. Он затянулся сигаретой глубже, чувствуя, как дым обжигает легкие. Видимо, вся эта броня, вся экипировка не всегда помогала и не спасала от ударов во время игры. Он смотрел, как внедорожник рыкнул двигателем и тронулся с места, увозя с собой этих двоих. Он остался один с тлеющей сигаретой и неприятным, колким осадком на душе. Докурив и воспитанно выкинув окурок в ближайшую урну, Шарль поплелся домой. На самом деле он скучал по теплу родного Монако и дому, где его ждала семья. Но после смерти отца находиться там Шарлю было откровенно невыносимым. Каждый уголок, каждый звук напоминал о потере, о пустоте, которая осталась после него. Поэтому он переехал сюда. Именно эта страна была рациональным выбором для Шарля. Здесь была прекрасно развита музыкальная инфраструктура — консерватории мирового уровня, конкурсы, концертные залы с безупречной акустикой, мастера по настройке роялей. Престижный университет с сильной программой по международным отношениям. И в целом — страна тихой, сдержанной красоты, с ее бескрайними темно-зелеными лесами, холмами, покрытыми туманом, и спокойным, размеренным ритмом жизни, так непохожим на суетливый блеск Лазурного Берега. Он шел по пустынным вечерним улицам, и тишина, которую он так ценил, теперь казалась ему гнетущей. Он думал об уставшем лице Макса за стеклом машины, о его сжатых от боли губах. Думал о своем отце. Думал о том, как странно устроен мир и как много в нем совпадений. Он поднялся в свою квартиру, щелкнул выключателем. Тишина встретила его, как всегда. Он подошел к роялю, провел пальцами по прохладной, полированной поверхности крышки. Время было восемь вечера. Шарль сел за пуанино — низкий, жесткий стул без спинки, — и положил пальцы на клавиши. Он начал играть. Это не была известная мелодия — ни Моцарта, ни Рахманинова, ни Дебюсси. Это было его собственное, никому не известное произведение. Мрачное, спокойное, построенное на повторяющемся, гипнотическом басу в левой руке и длинных, печальных, немного диссонирующих аккордах в правой. Оно было похоже на холодный, бесконечный дождь за окном или на мерцание уличных фонарей в луже. Оно ощущалось на языке как таблетка обезболивающего — горьковатая, но несущая долгожданное онемение. Шарль прикрыл глаза, погружаясь в звук. Он старался не думать, что играет для Макса. Старался не представлять его бледное лицо, не вспоминать, как тот сжимался от боли в кресле автомобиля. Но музыка сама выстраивалась вокруг этого образа — одинокого, сильного юноши, который несет свою боль молча, ни с кем не делясь. Пальцы Шарля двигались плавно, почти механически, изливая на клавиши то, что он не мог выразить словами — странную, непонятную даже ему самому солидарность, смесь восхищения и сочувствия. Он чувствовал острую потребность хоть как-то, хоть вот так, на расстоянии, разделить эту ношу. Звуки инструмента заполняли комнату, густые, тягучие, как смола. В них не было надежды, но не было и отчаяния. Было лишь принятие — холодное и ясное. Принятие чужой боли как части общего, несправедливого устройства мира. Играя, Шарль почти физически чувствовал, как стены его собственного одиночества становятся тоньше, почти прозрачными. Он играл для того, кого, возможно, никогда не поймет. Но в этот момент, в этой тихой, печальной мелодии, их одиночества на мгновение соприкоснулись. Шарль услышал, как в дверь постучали, когда он проиграл финальный аккорд. Он опустил крышку инструмента и вышел в коридор, машинально сверяя время на часах. Без тридцати десять. Рано для претензий, но для себя Шарль уже решил: если Макс опять грубовато попросит прекратить шуметь, он пойдет навстречу и извинится. На пороге действительно стоял Макс. Он был одет в домашнюю, видимо, одежду: черную тонкую футболку, под которой отчетливо проступали контуры эластичного бинта, туго стягивающего торс, и простые серые спортивные штаны. Он стоял, слегка ссутулившись, одной рукой опираясь о косяк. — Красиво, — сказал Макс прямо, смотря ему в глаза. Его голос был тихим, без привычного холода или раздражения. — Что, прости? — Шарль растерялся, ожидая чего угодно, но только не этого. — То, что ты сейчас играл. Красиво, — спокойно пояснил Макс, и Шарль с удивлением заметил, что в его глазах нет ни насмешки, ни злобы. Ведомый неясным ему самому импульсом, Шарль отступил на шаг от порога, приоткрывая дверь шире. — Не хочешь зайти? Макс молча кивнул и прошел внутрь, двигаясь немного скованно. Он остановился посреди гостиной, оглядываясь вокруг — взгляд его скользнул по высоким потолкам, аккуратной мебели, роялю — но без тени оценки или осуждения. Скорее, с простым любопытством. Шарль закрыл дверь, оставляя их в тишине квартиры, которая вдруг показалась ему слишком большой и слишком пустой. — Чай? — вежливо предложил Шарль, проходя вглубь, где Макс уже устроился на диване, стараясь не тревожить лишний раз торс. Ему в ответ покачали головой. Шарль сел напротив, в кресле, чувствуя себя некомфортно в своей же квартире. Тишина висела между ними, густая и натянутая. — Как тебя зовут? — наконец поинтересовался он, осознав абсурдность своего нахождения в чужом доме. Точно. Макс даже имени его не знает. — Шарль Леклер. Макс тихо промычал, кивнув, запоминая. Его взгляд блуждал по комнате, избегая встречи с Шарлем. — Откуда ты переехал? — спросил Макс следующим вопросом. — Из Монако. — Почему? — он выгнул бровь, любопытствуя. Шарль замер. Прямой вопрос застал его врасплох. Он не думал, что Максу будет такое интересно. В прочем, он и не думал что Макс сделает комплимент его игре. — Мой отец умер, — тихо сказал Шарль, глядя куда-то мимо него, на темное окно. — Оставаться дома стало невыносимо. Каждая комната, каждый звук. Все напоминало. А здесь... — он сделал неопределенный жест рукой, — ...тихо. Он замолчал, удивленный собственной откровенностью. Он не говорил об этом ни с кем, даже с матерью. А тут выложил малознакомому человеку, который неделю назад грозился выбить его дверь. Макс внимательно слушал, не перебивая. Его лицо было спокойным, оно не выражало ни жалости, ни лишнего любопытства к потере. — Соболезную. Прости за вопрос. — наконец произнес он. — Все в порядке. — Шарль покачал головой. — Твоя девушка? — спросил дальше Макс, имея в виду Алекс. — Подруга. — Он сам не понял, зачем так четко обозначил границы, отведя Алекс в разряд «просто друзей» в глазах Макса. Неловкая пауза повисла снова. — Ты как? — Шарль сменил тему, указав пальцем себе на ребра. — В порядке, — спокойно сказал Макс, будто речь шла о легкой царапине. — Такое часто случается. — Он помолчал, глядя куда-то в пространство перед собой, и добавил: — И с рукой тоже самое. Шарль удивился, что Макс не только запомнил его давний вопрос из университетского коридора, но и ответил на него сейчас. Ему не нашлось, что сказать на это, поэтому он просто кивнул, принимая эту информацию как данность. Не то чтобы он думал, что Макс будет жаловаться. Тишина снова начала сгущаться, и Шарль, движимый внезапным порывом, нарушил ее: — Хочешь, еще сыграю? Он ожидал отказа, кивка или даже молчаливого ухода. Но Макс посмотрел на него своими пронзительно-ясными глазами и так же просто ответил: — Хочу. Шарль встал и подошел к роялю. Он чувствовал на себе внимательный взгляд Макса. Он сел на пуанино, положил пальцы на клавиши и начал играть. Не то мрачное произведение, а что-то другое — тихое, меланхоличное, но с проблесками света, как первые лучи сквозь тучи после долгого дождя. Он играл, и впервые за долгое время он играл не для себя в доме. Он играл для того, кто сидел у него за спиной, дыша чуть сдавленно и тихо слушая. Шарль закрыл глаза, и мир сузился до полированной слоновой кости под кончиками пальцев и вибрации струн, отзывающейся где-то глубоко внутри. Он утекал сознанием в музыку, в каждую фразу, в каждый переход. Он играл не технично, не для оценки, а глубоко, прочувствованно, вкладывая в звуки всю ту странную смесь эмоций, что бушевала в нем весь день — боль, восхищение, одиночество, неловкая попытка понять. Когда последний аккорд растворился в тишине, Шарль медленно опустил руки и развернулся на стуле. Макс сидел все в той же позе, но его выражение лица изменилось. Вся привычная угрюмость и напряжение с него словно смыло. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, его глаза были открыты и смотрели на Шарля, будто он все еще видел отголоски музыки в воздухе. Он выглядел завороженным. Разбитые костяшки его правой руки непроизвольно лежали на колене, полностью расслабленные. — Вот это да, — тихо выдохнул он, и его голос звучал приглушенно и даже немного сбито. — Это... это совсем другое. В живую. Он не хлопал, не улыбался. Он просто сидел и смотрел, будто впервые открывая для себя не только Шарля, но и саму суть музыки. И в этой тихой, завороженной реакции было так много не прикрытой искренности, что это даже смущало. — Я думал, ты не ценитель, — Шарль неловко почесал затылок, скромно улыбнувшись. — Я не ценитель, — нисколько не смущенный, твердо подтвердил Макс, как будто Шарль просто констатировал факт, а не намекнул на отсутствие вкуса. — Но у меня есть уши. Шарль фыркнул, нарочито драматично закатив глаза. — Да что ты? А я не заметил. Уголок рта Макса дрогнул, и он выпустил короткий, хриплый смешок, снова сбивая Шарля с толку своей неожиданной простотой и отсутствием даже намека на обиду. В этом не было злобы или высокомерия — лишь легкая, почти детская непосредственность. — Ну, теперь ты знаешь, — пожал плечами Макс. — Если тебе нравится то, как я играю, почему ты тогда в тот раз пришел, чтобы я «закончил концерт»? — Шарль показал пальцами кавычки в воздухе, в непонимании переводя глаза на Макса. Его тон был скорее растерянным, чем обвиняющим. — Мне не понравилось, что я слышал, — так же прямо ответил Макс. — Я пришел с тренировки, хотел поспать, а за стеной хуйня какая-то играет. Шарль глубоко оскорбился. Он нахмурился, обиженно сдвинув брови. Что значит, его музыка — «хуйня»? Макс, увидев его выражение лица, снова рассмеялся, и на этот раз Шарль не выдержал — его губы сами дрогнули в ответной улыбке. Но смех Макса внезапно оборвался, превратившись в сдавленный стон. Он схватился за правый бок, лицо исказилось от боли. Шарль мгновенно подлетел к нему, беспомощно замерев, не зная, что сделать. — Вот нечего ржать, придурок! — в сердцах выпалил Шарль, помогая ему опуститься обратно на подушки дивана. На лице Макса, искаженном болью, снова дрогнула усмешка. — Не знал, что ты умеешь ругаться, — с усилием выдохнул он. — С чего это? — грубовато спросил Шарль, все еще немного обиженный. — Ну, ты же такой... — Макс смотрел на него тепло, сквозь прищур от боли. — Интеллигентный. На рояле играешь, уложенный, изящный, с иголочки одетый. Вот даже дома. Он бровями указал на одежду Шарля, льняные брюки и свитер спокойного коричневого цвета. — Я умею ругаться! — возмущенно заявил Шарль, чувствуя, как жар разливается по его щекам. — Я верю, приятель, — Макс посмотрел на него с подушек, с чуть прикрытыми веками, расслабленный. — И прости. Не хотел тебя задеть. Слова не подобрал. — Ты мне кажешься, редко их подбираешь, — не сдержавшись, колко заметил Шарль. — Это так, — спокойно согласился Макс. — Мне и незачем этого делать. В моем кругу нет людей… — он сделал паузу, заставляя Шарля насторожиться, а затем закончил с невозмутимым видом: — …тонкой душевной организации. Шарль прыснул, а затем залился искренним, громким смехом, который эхом разнесся по тихой квартире, полностью прощая Макса, оценив старания и готовность исправляться. Макс наблюдал за ним, и на его усталом лице наконец появилась настоящая, широкая улыбка, преображая его черты, делая его моложе и гораздо менее грозным. — Что, не так? — невинно спросил он, и в его глазах плескалась редкая для него игривость. — Нет, все так! — выдохнул Шарль, вытирая слезу с уголка глаза. — Да ты учишься на ходу. — Я стараюсь, — с напускной важностью произнес Макс, и они оба снова рассмеялись, на этот раз уже вместе. В этот момент ледяная стена между ними окончательно рухнула, осыпавшись осколками недопонимания и предубеждений. И Шарль с удивлением понял, что ему даже нравится этот грубый, неотесанный хоккеист с его прямолинейностью и неожиданным чувством юмора. Возможно, они могли бы стать хорошими друзьями. — Когда твоя следующая игра? — поинтересовался Шарль, отсев на более приличное расстояние на диване. — Без понятия, — ответил Макс, и его лицо заметно погрустнело, вся предыдущая легкость куда-то испарилась. — Меня отправили на больничный. — Но он же тебе действительно нужен, — непонимающе, но осторожно сказал Шарль. — Не нужен, — отрезал Макс, и в его голосе впервые за вечер прозвучало знакомое упрямство и раздражение. Он смотрел куда-то мимо Шарля, в стену, но видел, очевидно, совсем другое. — Я могу играть. Лежа дома нельзя выигрывать. Шарль понимал это чувство. Не в такой физической, грубой форме, но понимал. Ту злость, что охватывает, когда ты не можешь делать то, что определяет тебя. Когда пальцы не слушаются, а мелодия не складывается, и в такие моменты кажется, что ты теряешь себя. — Тебе не нужно толкать себя на предел сейчас, — тихо сказал Шарль, не в упрек. — Ведь толку от этого не будет. Ни тебе, ни команде. Макс резко повернул голову к нему, глаза сверкнули. — А ты в этом разбираешься? — в его тоне зазвучал вызов. — Разбираюсь в том, как можно сломаться, пытаясь сделать слишком много, — спокойно ответил Шарль, не отводя взгляда. — И знаю, что сломанный инструмент никому не нужен. Его выбрасывают. Он не знал, откуда в нем взялась эта смелость говорить так прямо. Но он видел, как слова достигают цели. Макс не отворачивался, он слушал, его гнев постепенно сменялся мрачной, тяжелой задумчивостью. — Черт, — тихо выругался он, снова откидываясь на подушки и закрывая глаза. — Ненавижу это. — Все будет в порядке, — заверил его Шарль, стараясь звучать убедительно. — Зато можешь понаслаждаться отдыхом. — Но это скучно, — Макс заныл, и в его голосе внезапно проскользнули нотки детской капризности. — Мне совершенно нечем заняться кроме хоккея. Шарль смотрел на него с легким удивлением. Тот самый человек, который всего час назад нёсся по льду с яростью хищника, теперь сидел на его диване и жаловался на скуку, как школьник на каникулах. — Можешь приходить в гости, — миролюбиво предложил Шарль, пожимая плечами. — Мне тоже нечем заняться одному здесь. Макс немного подумал, его взгляд стал оценивающим. Он изучал Шарля, словно пытаясь понять, нет ли тут подвоха. Затем он удовлетворенно кивнул, приняв решение. — Ладно. — Он сделал паузу и добавил с той же прямолинейной честностью, что и раньше: — Если ты не предлагаешь это из вежливости. Хотя даже если это так, я бы все равно зашел еще пару раз. Мне тут хотя бы есть с кем поговорить. Шарль фыркнул, но не стал спорить. В странной логике Макса была своя правда. — Ну, еще можешь начать ходить на пары... — протянул Шарль, пытаясь найти хоть какое-то конструктивное занятие для выпавшего из обоймы спортсмена. Макс поморщился, будто только что откусил лимон. — Не очень хочется. Там такой тухляк. Преподаватели — скучные старики, студенты — мямли, которые от меня шарохаются так, будто я кусаюсь, — он провел ладонью по волосам, но на его лице не было ни печали, ни досады из-за того, что его избегают. Скорее, легкое презрение. — Странные все они. Будто с другой планеты. Он произнес это с такой уверенностью, будто именно он был носителем единственно верной нормы, а все остальные существовали в каком-то искаженном измерении. Шарль с трудом сдержал улыбку. Он представил себе эту картину: угрюмый Макс, сидящий на лекции по спортивному менеджменту, своим видом напрочь убивающий всякую дискуссию, в то время как робкие однокурсники стараются не встречаться с ним глазами. — Может, они просто не знают, как с тобой общаться? — осторожно предположил Шарль. — Ты же известный. И выглядишь немного устрашающе. Макс пожал плечами, совершенно не тронутый этим замечанием и обьяснением. — Мне с ними и не о чем говорить в любом случае. Они про кредиты и рефераты, я про то, как точно шайбу забить и чемпионат. Разные вещи. В его тоне не было высокомерия, это была абсолютная правда. Он существовал в своем мире, со своими правилами, и не видел смысла подстраиваться под чьи-то еще. — Ну, тогда остается только мое общество, — с легкой иронией заключил Шарль. — Надеюсь, я не слишком «странный» и «с другой планеты». Макс посмотрел на него, и в его глазах мелькнула та самая редкая, почти неуловимая усмешка. — Ты еще чуднее, чем они все вместе взятые. Но в хорошем смысле. В устах Макса это прозвучало как высшая похвала. Шарль рассмеялся. — Спасибо, я польщен. — Польщайся, — великодушно позволил Макс, с легким кивком, будто даровал королевскую милость. Шарль тихо хихикнул, но затем его взгляд задержался на лице Макса. При ярком свете лампы были видны глубокие тени под его глазами. Шарль бросил взгляд на часы. Уже почти одиннадцать. Макс отследил его взгляд и интерпретировал его по-своему. — Я думаю, мне пора. Тебе наверное уже пора лечь, — он аккуратно поднялся с дивана, стараясь держать корпус прямым и не делать резких движений. — Не в этом дело, — Шарль закусил губу, чувствуя легкий укол вины от того, что гость почувствовал себя лишним. — Я просто подумал, что ты наверное устал после игры. — Это действительно так, — Макс махнул рукой, одним движением снимая с него неловкость. Его простота снова оказалась спасительной. — Я хочу спать. Он сделал несколько шагов к выходу, двигаясь скованно, но уверенно. — Спасибо за музыку. И за компанию, — он бросил это через плечо, уже стоя в дверном проеме. Слова прозвучали немного скованно, но искренне. — Всегда пожалуйста, — тихо ответил Шарль, оставаясь стоять посреди гостиной. — Выздоравливай. Макс кивнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.