Make me feel

Сознание вернулось к Шарлю не постепенно, а обрушилось на него всей тяжестью свинцового валуна. Первым пришло физическое ощущение — тупая, ноющая боль в висках, пульсирующая в такт замедленному сердцебиению. Затем — сухость во рту, липкая и противная. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и боялся пошевелиться, потому что мир тут же начинал медленно и тошнотворно раскачиваться. Потом до него донесся запах. Едва уловимый, но от того не менее отвратительный. Смесь несвежего пота, дорогого, но перегаренного вина и городской пыли, въевшейся в одежду после вчерашней лавочки. Он лег спать, даже не смыв с себя эту грязь. С трудом оторвав голову от подушки, он побрел в ванную, держась за стены. Его отражение в зеркале было бледным и осунувшимся, с красными прожилками на белках глаз. Он с отвращением отвернулся, изо всех сил выкрутил кран с холодной водой и, не раздеваясь, сунул голову под ледяную струю. Вода обожгла кожу, словно тысячи иголок, вытесняя из сознания похмельную муть. Он стоял, согнувшись над раковиной, тяжело дыша, пока тело не онемело от холода, а мысли не прояснились до жестокой, режущей остроты. И тогда воспоминания нахлынули. Шарля резко затошнило и он уперся ладонями в край раковины, судорожно глотая воздух, пытаясь подавить рвотный рефлекс. Что было ужаснее? То, что он поцеловал парня? Или то, как он это сделал? Пьяный, неопрятный, воняющий дешевым вином и жареной картошкой, на какой-то замызганной скамейке в публичном месте. Он, Шарль Леклер, воспитанный под аккомпанемент замечаний о манерах и достоинстве, повел себя как последний невежа, как свинья. Распивал алкоголь на улице, чуть не свалился на асфальт, и, как вишенка на торте, набросился на человека, который только что провел его блистательный концерт и заботливо довел до дома. Его вбитый в подкорку страх, отступил на второй план, придавленный гораздо более простым и человеческим чувством — стыдом. По большей части, пока что ему было противно не потому, что он поцеловал парня, а потому, что он сделал это так безобразно. Его чувства к Максу гораздо более сложны и хрустальны, чем пьяное обжимание. Да банально, сам Макс едва ли такого заслуживал, чтобы за эти месяцы их губительных отношений, отмалчивания Шарля, получить вот это. Шарлю было немного горько, что он даже не помнил ощущения. Он помнил лишь факт, как будто наблюдал за происходящим со стороны. Какими на ощупь были губы Макса? Были ли они мягкими? Теплыми? Он не знал. Его память услужливо подсовывала лишь картинку: его собственное пьяное лицо, приближающееся, и резкое движение Макса, уворачивающегося от его прикосновения. Он украл у самого себя этот миг, растворив его в алкоголе. С дрожащими руками он скинул с себя вонючую одежду и залез в душ, выставив температуру на максимум, почти до кипятка, пытаясь смыть с себя этот стыд, эту позорную ночь. Вода обжигала кожу, но не могла прожечься до самого нутра, где поселилось это гнетущее, холодное чувство вины. Он вышел из ванной, завернувшись в мягкий халат, его щеки все еще горели. В квартире стояла звенящая тишина. Он прошел в гостиную, потом на кухню. Везде был идеальный порядок. Ни следов Макса. Наверное, он ушел, как только Шарль уснул. Ушел к себе, оставив его одного разбираться с этим похмельем и с этим ворохом стыда, который был теперь единственным, что у Шарля осталось от его первого, дурацкого, украденного у самого себя поцелуя. Он стоял посреди гостиной, и сквозь физическую слабость и тошноту его ударила новая, леденящая волна осознания произошедшего. Она накатывала медленнее, чем стыд за свое поведение, но была несравнимо страшнее. Помимо того, что он не просто повел себя как невоспитанный скот, он перешел черту. И социальную, и внутреннюю, ту, что он выстраивал в собственном сознании. Мысль ударила под дых, уже отстраненная от вчерашнего контекста — от алкоголя, от скамейки, от своего свинского состояния. Очищенная от всего этого, она предстала в своем оголенном, шокирующем виде. Он. Поцеловал. Парня. Слова отдавались в его черепе оглушительными раскатами. Он знал, конечно, знал все эти месяцы, что его тянет к Максу. Он смирился с этим фактом, как смиряются с хронической, неизлечимой болезнью — она есть, она где-то внутри, ее можно игнорировать, подавлять, прятать под слоями музыки, учебы и красивого фасада. Он позволил себе чувствовать, позволил этой «ненормальности» существовать в тишине его души, в потаенных уголках, куда не заглядывал даже он сам. Но знать — это одно. А сделать — это нечто совершенно иное. Он привел свои извращенные, постыдные желания в действие. Он, Шарль Леклер, нацелился и поцеловал другого мужчину. Первым. Он материализовал свой самый большой страх, вытащил его из безопасного кокона мыслей и обрушил в реальный мир. — Я ненормальный, — прошептал он в тишину, и голос его сорвался. До этого он мог убегать. Мог прятаться. Мог говорить себе, что это просто «симпатия», «особая дружба», «запутанные чувства». Теперь никаких оправданий не осталось. Его тело, его губы совершили действие, которое навсегда стирало грань между «думать» и «быть». Этот факт был ужаснее любого похмелья, любого стыда перед самим собой. Потому что он означал, что он — тот, кем он никогда не хотел быть. Не просто человек со «странными» мыслями, а человек, способный на «странные» поступки. Извращенец и содомит. Все те слова, что он слышал шепотом в аристократических гостиных, все те осудительные взгляды, которые он сам когда-то бросал, не задумываясь, теперь обрушились на него самого. Он посмотрел на свои длинные, музыкантские пальцы, на идеально чистые ногти. Этими руками он вчера цеплялся за куртку Макса, пытаясь притянуть его к себе. Этими губами он прикоснулся к мужчине. Его снова затошнило. Он зашатался и почти бегом бросился обратно в ванную, к раковине, судорожно хватая ртом воздух. Его вырвало — болезненно, судорожно, пока не свело мышцы живота. Но это была не только физическая реакция. Это был спазм души, пытавшейся извергнуть из себя осознание собственной, неизлечимой ущербности. Он стоял на коленях, обнимая холодный фаянс, и понимал, что смыть это не получится. Никакой душ, никакая вода не смогут отмыть его от самого себя. Судороги в животе стихли, оставив после себя пустоту и едкий привкус желчи. Шарль отполз от унитаза, прислонившись спиной к холодной кафельной стене. Он сидел на полу, обхватив колени, и дрожал — мелкой, неконтролируемой дрожью, идущей из самого нутра. А потом потекли слезы. Не рыдания, а тихие, беззвучные струйки, которые жгли его щеки, оставляя соленые дорожки на и без того воспаленной коже. Он не пытался их сдержать, на это не было сил. Он просто сидел и плакал, глядя пустым взглядом на противоположную стену. Это были слезы утраты. Он плакал, потому что мир, каким он его знал, рухнул. Фундамент, на котором стояла вся его жизнь — его представление о себе, о своей нормальности, о своем будущем — дал трещину и рассыпался в прах. Кто он теперь? Шарль Леклер, виртуозный пианист, наследник безупречной семьи, студент престижного университета и человек, который целует парней в пьяном угаре. Эти два образа не складывались в голове в одно целое. Они враждовали, разрывая его изнутри. Он больше не был тем Шарлем, каким себя знал. Он стал кем-то другим, чужим и пугающим. Как он посмотрит в глаза маме? Ее лицо, сияющее от гордости после концерта, встало перед ним. Ее объятие, ее слова об отце. Она видела в нем продолжение рода, честь семьи. А что она увидит теперь? Ее нежный, талантливый сын — извращенец. Он представлял, как это сияние в ее глазах гаснет, сменяясь недоумением, а потом — холодным ужасом и отвращением. Он не вынесет этого, не вынесет ее разочарования. И самый острый, самый живой страх — Макс. «Мы поговорим завтра». Макс придет. Обязательно придет. И он имеет на это полное право. Он был оскорблен, к нему приставали, когда он был трезв и уязвим, пытаясь помочь. Он заслуживает объяснений, извинений и честности. И Шарль понял, что самая страшная мысль, которая заставляла его рыдать в голос, сжимаясь в комок на холодном полу, была не в том, что он, получается, гей. А в том, что сейчас, в этот самый момент, он до смерти боялся этой встречи. Он боялся, что когда Макс появится на пороге, он снова оттолкнет его, спрячется за стену страха и стыда, и совершит ту же ошибку, что совершал бессчетное количество раз. И на этот раз это будет точно конец. Макс не простит этого еще раз. Он поставит большой, жирный, окончательный крест и на их связи, и на самом Шарле. И это будет абсолютно справедливо. Шарль винил себя за то, что этот страх потерять Макса навсегда пугал его даже сильнее, чем осознание своей «ненормальности». Потому что это значило, что его чувства к Максу были сильнее, чем весь его внутренний барьер, сильнее страха перед осуждением, сильнее всего. Шарль не видел в этой силе спасения. Как он скажет Максу это, когда тот придет? Как он вымолвит это вслух? Он только что блевал, просто думая об их поцелуе. Его тело, его психика отторгали саму эту реальность с такой силой, что это выливалось в физическую боль. Слова просто застрянут у него в горле комьями той самой желчи. Он не сможет. Он не знал, что ему делать, у него не было ни плана, ни ответов. Шарль дальше сидел на полу и плакал, потому что понятия не имел, как жить дальше. А еще прорывались обрывки и фразы монолога Макса вчера. Тот, снова, изначально давал ему возможность сдать назад, когда собирался уходить. Это была последняя лазейка, которую он бросал Шарлю. Лазейка, в которую можно было нырнуть, списать всё на алкоголь и продолжить мучительный фарс их «дружбы». Но Шарль не воспользовался ею. Он свел все к такому примитивному уровню «нравлюсь/не нравлюсь», что Макс просто взбесился. Каждое слово вчера — не эмоция, а констатация факта, добытая с кровью из его собственного сердца. И даже после всего, он остался, когда Шарль попросил. Шарль закрыл глаза, пытаясь не завыть в голос, думая как несправедливо и эгоистично было просить того остаться. И самое ужасное, что он понимает: чтобы иметь шанс на искупление, ему придется не просто извиниться. Ему придется совершить невозможное — посмотреть в глаза Максу и, преодолевая рвотный рефлекс собственной психики, принять не только свою любовь, но и ту боль, которую он причинил. И он не знает, есть ли в нем для этого силы. Но он их найдет. Обязан найти ради Макса. Когда он только едва успокоился, послышался стук в дверь, звучавший как выстрел в гробовой тишине. Сердце Шарля ушло в пятки, а в горле встал ком. Конечно, это был Макс, что пришел по его душу. Было так заманчиво сделать вид, что он спит, что не слышит, что его вовсе нет. Но стук повторился, более настойчивый. Совесть взяла верх над страхом. На слабых, ватных ногах Шарль поднялся с пола. Он грубо вытер лицо рукавом свитера, смазывая следы слез, и, сделав глубокий, прерывистый вдох, открыл дверь. — Ты чего? Что случилось? Макс стоял на пороге, и его лицо сразу же омрачилось глубокой тревогой. Его взгляд скользнул по бледному, опухшему лицу Шарля, по красным глазам. — У тебя что-то болит? — голос Макса был тихим, но в нем читалась неподдельная забота. Не дожидаясь ответа, он шагнул внутрь, мягко, но настойчиво подталкивая Шарля вглубь прихожей. Шарль позволил себя вести, застыв в оцепенении, пытаясь собрать в кулак все свои силы, чтобы снова не расплакаться здесь, у него на глазах. — Шарли, что такое? — Макс быстро скинул обувь и приблизился вплотную, его глаза выискивали синяки, следы крови, любые признаки физического недомогания. — Почему ты плакал? Его вопросы повисли в воздухе, звонкие и безответные. Они резали тишину, как нож. Шарль молчал, не в силах вымолвить ни слова, глотая ком в горле. — Шарль? — Макс коснулся его локтей, мягко, пытаясь поймать его взгляд. Его пальцы были теплыми, живыми, и это прикосновение обожгло Шарля, как раскаленное железо. — Да? — его голос сорвался на шепот, дрогнул. Шарль шмыгнул носом, чувствуя, как предательские слезы снова подступают, щипля глаза. Макс, всегда такой уверенный, такой собранный, выглядел растерянным и — что было хуже всего — напуганным. Это была не просто дружеская обеспокоенность, а паника. — Что случилось? — Макс повторил, и его голос дрогнул от напряжения. Он немного побледнел, осторожно выдвигая первую догадку. — Кто-то умер? Шарль нервно, почти судорожно, помотал головой. Не в силах вынести чужого пронзительного, полного ужаса взгляда. Макс выдохнул с таким облегчением, что его плечи заметно опустились. В его простом мире причины были ясны: физическая боль или смерть. В вечно сложном, запутанном мире Шарля причиной была агония души, кризис личности и сексуальной ориентации, который невозможно объяснить в двух словах. Тем более, самой причине. Не говоря ни слова, Макс взял его за руку и подвел к дивану, усадив, словно хрупкую фарфоровую куклу. Затем он отошел к кухонному острову, налил в стакан холодной воды и вернулся, протягивая ему. Видя что Шарль так и сидит не сделав ни одного движения, Макс сам всучил в руки ему кружку. Он отпил глоток, легче не стало. — Шарли, поговори со мной. — Голос Макса был похож на тихий шепот, каким говорят с испуганным животным. Он присел перед диваном, чтобы поймать опущенный взгляд Шарля. — Я же хочу тебе помочь. Чужой ласковый тон пронзил Шарля острой, болезненной нежностью. Он открыл рот, пытаясь заставить работать голосовые связки, но вместо слов наружу вырвался лишь сдавленный, беззвучный выдох. Все, что он чувствовал было огромным, бесформенным комом, застрявшим в груди. Он не мог его вытащить и не мог облечь в слова. Шарль снова помотал головой, отчаянно, чувствуя, как жалко слезы снова наворачиваются на глаза. — Хорошо. — Макс прикрыл глаза и едва заметно нахмурился. Было видно, как он изо всех сил контролирует себя, потому что не хотел давить. — Я могу уйти, если тебе нужно побыть одному. Ирония ситуации была горькой и абсолютно идиотской. Вся эта истерика началась из-за панического страха перед этим разговором, из-за ужаса перед тем, что Макс придет. А теперь, когда он предложил уйти, единственной мыслью, пронзившей туман в голове Шарля, был протест этой идее. Он снова покачал головой, на этот раз резче, почти умоляюще. Он не хотел оставаться один на один с этим чудовищем внутри себя. Присутствие Макса, даже молчаливое, даже полное напряжения, было хоть каким-то якорем в этом хаосе. Шарль в нем, очевидно, нуждался. Макс задумчиво на него посмотрел. Он видел это отчаяние, эту немую мольбу. Он видел, что Шарль заперт в собственной клетке и не может найти ключ. Медленно, не спуская с него глаз, Макс поднялся и пересел с пола на диван, рядом, но оставив между ними небольшое, уважительное расстояние. Он не пытался его обнять или дотронуться. Шарль не знал, действительно ли ему нужно это, или противоположное. Тишина снова заполнила комнату, пока Макс терпеливо давал ему время. Шарль чувствовал себя, мягко говоря, недостойным чужой доброты и терпения. Он действительно не понимал, почему Макс всн еще возится с ним. Прошло минут десять, может пятнадцать. Шарль медленно взял контроль над дыханием, выравнивая его, пока грудь не перестала болезненно сжиматься. Он громко, с легким всхлипом вобрал воздух и повернул голову к Максу, который все это время молча наблюдал за ним, будто ожидая, когда же тот наконец взорвется или рассыпется. Шарль обязан был заговорить, хотя бы из уважения к нему. — Ты злишься? — осторожно спросил Шарль. — Что? — Макс склонил голову. — Из-за вчерашнего. Ты на меня сердишься, да? — Сейчас нет. Да и.. — он помолчал, задумчиво почесав голову. — «Злиться» это, наверное, не то слово. Мне было больше обидно. — Я боюсь, что ты уйдешь, — выдохнул Шарль, и это прозвучало как самое честное признание за весь день. Макс нахмурился, его брови поползли вместе. — Но я не ухожу, — ответил он, и в его голосе сквозило неподдельное, почти детское недоумение.  Шарль беспомощно поджал губы, чувствуя, как снова накатывает отчаяние от невозможности объяснить. Как вложить в слова весь этот хаос? Что он имеет в виду не «уйдешь сейчас с моего дивана», а «уйдешь навсегда». — Я боюсь говорить о вчерашнем, — наконец выдавил он, слова шлирудьев, как острые осколки. — Я знаю, прозвучит эгоистично... и так оно и есть. — Он зажмурился, словно готовясь к удару. — Но, пожалуйста... дай мне немного времени? Тишина, которая последовала за его словами, показалась Шарлю вечностью. Она была оглушительной. Он боялся пошевелиться, боялся услышать резкий звук — скрип дивана, шаги к двери. В конце концов, он не выдержал и приоткрыл глаза, боясь упустить момент, когда Макс все же поднимется и уйдет вовсе. Но Макс не двигался. Он сидел, уставившись в пространство перед собой, и его лицо было сложным, собранным из обломков разных эмоций. Там была и усталость, и обида, и та самая непроходимая растерянность человека, который держит в руках хрупкий механизм без инструкции по починке. — Ты поэтому так плакал? — наконец тихо спросил Макс, не глядя на него. — Из-за вчерашнего? Шарль смог только кивнуть, снова чувствуя, как по щекам ползут предательские горячие струйки. Он был так измотан, что не имел сил их сдержать. Макс тяжело, почти безнадежно вздохнул. Он устало прикрыл глаза ладонью, а потом принялся с силой массировать средним и большим пальцем виски, будто пытаясь вдавить внутрь нарастающую головную боль или вытеснить горькие мысли. — Хорошо, — Он опустил руку и наконец посмотрел на Шарля. Его глаза были грустными, но спокойными. — Время. Ладно. Я дам тебе время, Шарли. Он помедлил, и продолжил. — Но пойми меня тоже, — голос Макса стал тише, но от этого только весомее. — Я не из железа. Я могу ждать. Но я не могу... — он запнулся, подбирая слова, — я не могу бесконечно стоять под дверью, за которой не знаю, что происходит. И не знаю, откроют ли ее когда-нибудь. Шарль выдохнул сквозь зубы, чувствуя, как эта справедливость Макса обжигает его изнутри. Это был честный ультиматум, справедливый. И он все равно не мог выдавить из себя ни слова.  Макс тяжело вздохнул и провел рукой по лицу. Когда он снова заговорил, в его голосе впервые за этот разговор прозвучала снова усталая, горькая нота. — Ты знаешь, что самое дерьмовое? — он не смотрел на Шарля, уставившись в стену. — Что я сейчас сижу тут, снова, и снова пытаюсь тебя понять. Утешить. Хотя вчера... вчера я тебе сказал всё. Всю правду, до последней капли. И знаешь, что я чувствую сейчас? Он повернулся к Шарлю, и в его глазах была не злость, а измождение. — Я чувствую, что мы просто отмотали пленку назад. Снова ты в слезах, снова я не знаю, что делать, снова я даю заднюю ради тебя. И мне от этого противно. Противно от самого себя. Потому что это значит, что ничего не изменилось. Ничего, Шарль. Шарль слушал, не дыша, и каждый удар своего сердца чувствовал как удары молота по наковальне. Это было в тысячу раз больнее, чем гнев. Это было — разочарование. Он собрав все крупицы силы, которые были, зажмурил глаза, чтобы оттуда ничего не пролилось. — Я не хочу снова начинать этот адский цикл, — тихо, но очень четко сказал Макс. — Я не могу. Я дам тебе время. Но я не дам себя. Потому что следующий круг этого ада я уже не переживу. Он встал и подошел к окну, повернувшись к Шарлю спиной. — Говори, когда будешь готов. Но не заставляй меня ждать вечность. И не заставляй меня снова проходить через сегодняшний день — через твои слезы и свое чувство вины. Мне больно их видеть настолько, что я всегда принимаю неправильные решения. Реши, наконец, чего ты хочешь от меня. Шарль нервно кусал себя за губы, и тогда голову озарила идея. Слабая, отчаянная, но единственная. — Подожди. — Шарль поднялся с дивана и быстрыми шагами прошел в свою комнату, где лежала папка с нотами.  Он вернулся в гостиную, кусая губу до крови и впервые жалея, что он не писатель, а музыкант. Ему бы перо и чернила, чтобы выплеснуть все на бумагу строчками с буквами, чтобы Макс смог прочитать. Но Шарлю был дан другой язык. Он сел за рояль и повернулся к неподвижному Максу. — Я написал это... пока ты был в больнице. — Он постарался проглотить неуверенность. — Макс, я... — Шарль бессильно вздохнул и устало опустил голову на локти, упершиеся в полированную черную крышку инструмента. — Я правда не могу сказать, что чувствую. Но могу дать тебе понять так. Его пальцы мягко легли на холодные клавиши. Он закрыл глаза, отсекая визуальный мир, оставаясь наедине только со звуком и с тем, кто стоял за его спиной — его единственным слушателем, его судьей и его исповедником. И начал играть те произведения, которые написал раннее. Это музыка, рожденная из тоски, тревоги, заботы и, конечно, любви. Через нее Шарль хотел передать, то что не мог выразить через слова: "Я страдал, когда тебя не было. Ты занимал мои мысли. Ты — моя муза. Каждый твой вдох, отдавался в моих легких. Каждый твой кашель, бил мне под дых. Мне так плохо без тебя, так до одури хорошо с тобой. Мне так больно, когда у нас с тобой полная муть в отношениях. Мне так радостно, что ты есть". Он начал с того самого, первого произведения. Воздушные, робкие арпеджио их начала наполнили комнату. Шарль знал, что Макс поймет. Если не с самого начала, то к концу точно. Диссонансы зазвучали острее, метания — отчаяннее. Шарль проживал это заново, его лицо искажалось гримасой старой боли, когда он выбивал мощные, громоподобные аккорды их ссоры и разлуки. Симфония оборвалась на тревожной, неразрешенной ноте. Шарль сидел, тяжело дыша, его плечи напряглись. Он не смотрел на Макса. Самое страшное было впереди. Он сделал паузу, длинную и тягучую. А затем его пальцы вновь коснулись клавиш, но на этот раз иначе. Левая рука выстроила тот самый, незыблемый ритм — биение сердца, тиканье больничных часов. Глубокие, умиротворяющие басы зазвучали как обещание: «Я здесь. Всё спокойно». Но правая рука сплела над ними мелодию-тень — ту самую, щемящую тоску по силе Макса, по его энергии. Длинные, печальные фразы вились вокруг стабильного ритма, и в них была вся нежность и вся боль их вынужденной разлуки. А потом наступил хаос. Резко, без предупреждения, музыка смолкла. И родился тот самый, пугающий мотив. Утробные, диссонирующие аккорды, изображающие кашель, вырывались из-под его пальцев с такой силой, что казалось, клавиши вот-вот треснут. Он проживал это снова — свой ужас, свое беспокойство, свое отчаяние у той больничной кровати. И когда хаос стих, сменившись звенящей тишиной, родилась самая пронзительная тема — одинокая, чистая, невероятно печальная мелодия его собственной беспомощности. Это был плач. Тихий, сдержанный, но от этого — еще более раздирающий. Постепенно, преодолевая боль, стабильный ритм из первой части начал возвращаться. Но теперь он звучал иначе. Он вобрал в себя и трепет начала, и боль разлук, и ужас болезни. Он стал сильнее. Глубже. И в этот новый, мощный фундамент медленно, но неотвратимо, начала вплетаться самая первая, воздушная тема — тема их «до», их надежды. Атмосфера вернулась, но изменилась. Она больше не была робкой и беззаботной. Но она резко оборвалась, так как ее пока не дописали. Когда последний аккорд прозвучал и затих в тишине комнаты, Шарль сидел, не в силах пошевелиться. Он выдохнул, вытер лицо рукавом и обернулся. Макс сидел, так и не сдвинувшись с места. Он смотрел на Шарля, и на его лице не было ни гнева, ни недоумения. — Это мои первые произведения после смерти отца. Я не думал, что я их кому то сыграю на самом деле. — Шарль, ты прости меня, — выдал он, отпустив голову. — Если что. — За что? — Шарль нахмурился. — За это. Он рывком поднялся и за два широких шага сократил расстояние между ними. Макс не дал Шарлю опомниться, не позволил страху или сомнению снова затуманить его взгляд. Он положил ладони на его щеки — большие, теплые, чуть шершавые, но прикосновение было до невозможности бережным. Он приподнял его лицо, все еще влажное от слез, и поцеловал. Это было тихое, долгое прикосновение. Мягкие, чуть обветренные губы Макса коснулись его губ с такой осторожностью, будто боялись разбить. Они просто лежали на его губах, неподвижные, передавая не страсть, а бездонное понимание и обещание. Шарль замер, полностью парализованный шоком. Его веки дрогнули, он не дышал, накаленный до предела. Он не успел ответить, не успел даже осознать, что это происходит наяву, — так быстро и так естественно это случилось. Макс отстранился всего на сантиметр, и его теплое дыхание облачком коснулось губ Шарля. — Считай, я тебя услышал, — выдохнул он тихо. Шарль откинулся назад, будто ошпаренный. Его спина с глухим стуком ударилась о крышку рояля, но он не почувствовал боли. Глаза его были широко раскрыты, в них читалась настоящая буря — панический ужас, остатки самоотвращения, дикий, неконтролируемый трепет и робкая, только что рожденная нежность. Все это смешалось в один оглушительный хаос. Он тяжело дышал, губы обжигающе помнили тепло чужих губ, а в ушах стоял звон. Макс смотрел на это смятение, и его лицо озарила мягкая, уверенная улыбка. Он мягко щелкнул пальцами перед носом Шарля, заставив того моргнуть. — 1:1, да? — проговорил Макс, и в его голосе снова зазвенело веселье, и немного облегчения. Прежде чем Шарль смог что-то возразить, найти слова или просто прийти в себя, Макс выпрямился во весь свой рост и спокойно отошел обратно к дивану и развалился на нем с видом полного хозяина положения. — Я думаю, мы друг друга поняли. — он закинул руку за спинку и ухмыльнулся еще шире, глядя на застывшего у рояля Шарля. — По крайней мере, я точно. Ты можешь не принимать, можешь не отвечать, можешь снова прятаться в свою раковину. Но я свои чувства больше скрывать не буду. Он помолчал, наслаждаясь эффектом, который произвел, и затем спросил с комичной обидой в голосе. — Эй, а ты там чего-то повеселее не написал про меня?  Шарль, отмерев, резко отвернулся, чтобы собрать листы с нотами. — Нет, — буркнул он, скрывая пылающие огнем щеки.

***

Шарль сидел на паре по культурологии, слушая бубнеж преподавателя и клюя носом. Ландо решил прогулять, поэтому Шарль сидел в гордом одиночестве, чувствуя затылком колющий взгляд Алекс. Она с ним даже не поздоровалась, но не то чтобы Шарль был этим огорчен. Дверь аудитории с грохотом распахнулась, и в проеме стоял Макс. Все повернулись на него, включая преподавателя, а тот, нисколько не смущаясь, спокойно прошел, даже не извинившись за опоздание, и плюхнулся на место Ландо рядом с Шарлем. — Привет, — кинул он, швырнув портфель на стол и улегшись на него головой, как на подушку. Шарль смотрел на него как на сумасшедшего. Да все смотрели на Макса, а теперь и на Шарля. — Привет, — шепотом ответил Шарль, наклоняясь к нему. — Неужели до тебя снизошло желание учиться? — Нет, — просто пояснил Макс, зевая. — Просто тебя хотел увидеть. Шарль прикрыл глаза, пытаясь смириться с тем, что и так особо не скрытный и невозможно искренний Макс теперь будет всегда делиться такими откровениями — намеренно или нет.  — У тебя потом какие пары? — спросил Макс, уже удобно устроившись и, видимо, намереваясь поспать прямо здесь. — История международных отношений, — прошептал Шарль. Макс что-то промычал в ответ, давая понять, что услышал. — Меня туда не пустят, да? — он приподнял голову с парты. — Что ты там потерял? — недоумевая, спросил Шарль.  — Я думал, вместе пойдем гулять после универа. В этот момент на них упал строгий взгляд преподавателя. Шарль мгновенно выпрямился, сделав вид, что Макс разговаривает исключительно сам с собой, а он внимательно конспектирует материал о влиянии античного театра на Ренессанс. Как только преподаватель отвернулся, Шарль наклонился снова. — Куда? — Не знаю, — Макса вообще не смущало, что они в аудитории не одни, он совсем не утруждал себя понизить громкость. — Как насчет парка? Или кино? Там вроде ужастик новый вышел. — Хорошо, — сдавленно согласился Шарль, чувствуя, как уши наливаются жаром. — Отлично, — довольно хмыкнул Макс, закрыл глаза и, кажется, начал засыпать.

***

Выйдя из здания университета на улицу, Шарль сразу заметил Макса, прислонившегося спиной к бетонной колонне. Тот поднял голову, услышав приближающиеся шаги. — Закончились пары? — Ага, — сказал Шарль, поправляя сумку на плече. — Ну, пойдем тогда. Макс уверенно зашагал вперед, выходя с территории вуза, а Шарль послушно поплелся за ним, как будто между ними была невидимая веревка. Всю дорогу до торгового центра Шарль слушал болтовню Макса вполуха, занятый отчаянной внутренней борьбой. «Это свидание? Какое свидание, что за бред. Просто дружеская прогулка двух приятелей. Двух парней». Но даже сам Шарль чувствовал, насколько эти мысли звучат смешно, и относился к ним с полным скепсисом. Особенно когда Макс, жестикулируя, рассказывал что-то про новую клюшку и в процессе его локоть периодически касался плеча Шарля, отчего по спине бежали мурашки. Очнулся он только возле кассы кинотеатра, глядя на огромный постер, где из темноты свисала окровавленная рука. Шарль ненавидел ужастики. Он всегда их терпеть не мог — глупые скримеры, шум, крики, немотивированное насилие, эта давящая атмосфера безысходности. И да, он был из пугливых, после фильмов ужасов Шарль в детстве всю неделю спал с включенным светом. Но сказать об этом теперь... Макс уже наверняка думает, что он нытик и слабак, вечно ноющий и усложняющий всё. Вспомнились его же собственные слезы в квартире, его истерика... Нет уж. Сейчас он будет сильным. Или хотя бы сделает вид. Он подавил внутренний мандраж, взял свой билет и проследовал в зал. Места оказались, как ни странно, идеальными — не слишком близко к экрану, не слишком далеко, почти по центру. Шарль нервно устроился в кресле, положив куртку на соседнее, будто метя территорию. Через пару минут рядом с ним плюхнулся Макс, слегка просыпав попкорн. — Вот, держи, — он протянул Шарлю стакан с колой, а пакет с попкорном поставил между ними на подлокотник, как негласную границу. — Блин, я смотрел трейлер, это будет так круто! О, начинается. Засветились рекламные ролики, и Шарль откинулся на спинку кресла, сжав в руке стакан и мысленно готовясь к худшему. Он был абсолютно уверен, что ему предстоит провести ближайшие полтора часа в состоянии сжатого стресса, тайком закрывая глаза ладонью. Шарль надеется, что у него хватит самообладания не кричать и не вздрагивать. Нужно просто абстрагироваться и уйти. Но не получалось. Даже если он пытался не вглядываться и не вникать в сюжет, фильм все равно оказывал на него влияние. То ли дело Макс, который заинтересовано не сводил глаз с экрана, при этом полностью расслабившись в кресле. Шарль чувствовал его плечо своим и все силы тратил на то, чтобы держать дыхание ровным и не подозрительным. На экране к девушке с огромной бензопилой подобрался маньяк-клоун с какими-то нечеловеческими способностями, до ужаса страшный. Героиня орет истошно, когда он ее режет, а в следующую секунду бежит, держась за окровавленную руку, прочь. И у нее получилось сбежать. Шарль даже с облегчением выдохнул, не заметив, как сжался весь. Но в следующую секунду этот клоун материализовался перед ней и с огромным воем и смехом начал пилить девушку надвое. Шарль от неожиданности дернулся и зажмурил глаза, чтобы не слышать вопли агонии. — Страшно? — прошептал Макс. Шарль открыл глаза и увидел, что Макс, полностью отвернувшись от экрана, повернулся к нему лицом. — Нет, — он сглотнул, стараясь выглядеть спокойно. Макс сузил глаза. В темноте кинотеатра они казались неоновыми, выхватывая из мрака лишь упрямое, бледное лицо Шарля. — Хорошо, — сказал он коротко и повернулся обратно к экрану, оставив Шарля гореть со своим враньем. Шарль выдохнул. Фильм продолжился. Следующей жертвой стал глуповатый парень, решивший спрятаться в чулане. Камера медленно, с садистским наслаждением, показывала, как дверная ручка начинает дрожать, потом скрипеть, а потом медленно, миллиметр за миллиметром, поворачиваться. Шарль впился ногтями в подлокотники, сердце колотилось где-то в горле. Внезапно в кадре за спиной парня раздался тихий детский смех. Тот обернулся, и прямо в лицо ему, с пронзительным визгом, выпрыгнула маленькая кукла-клоун с окровавленным ножиком. Зал дружно взвыл. Шарль аж подпрыгнул на месте, едва не вскрикнув. Он потянулся за попкорном, чтобы хоть как-то занять руки и отвлечься, но пальцы наткнулись лишь на дно пустого ведерка. Он понял, что съел его почти в одиночку, и принялся нервно кусать губы, пытаясь унять внутренний дискомфорт. Было душно, звуки воплей и скримеров давили на виски, а от осознания, что Макс, наверное, все видит и молча насмехается над его трусостью, становилось невыносимо. Когда на экране очередной герой крался по темному подвалу, а музыка затихла, готовясь к новому прыжку, Макс вдруг пошевелился. Он не глядя протянул руку, нащупал руку Шарля, вцепившуюся в подлокотник, и просто накрыл ее своей ладонью. Прикосновение было твердым, теплым и удивительно спокойным. Он не сжимал его пальцы, не переплетался с ними, а положил свою руку сверху. Шарль замер. Весь его внутренний мандраж, все напряжение будто наткнулись на непробиваемую стену. Он украдкой взглянул на Макса. Тот не смотрел на него, уставившись в экран. Еще один вскрик и Шарль опять напрягся, впиваясь в подлокотник, и сразу же расслабляясь. — Мама не учила, что врать нехорошо? — усмехнулся Макс, не отводя от фильма глаз. Шарлю не нашлось что ответить. Да и вряд ли он смог бы, потому что Макс, приподняв его руку, переложил свою вниз и переплел их пальцы. Ладонь Макса была шершавой, твердой, но прикосновение — на удивление мягким. Шарль откинулся в кресле и прикрыл нижнюю часть лица свободной рукой, чувствуя, как заливается краской. В ушах зазвенело, и он почти перестал слышать леденящие душу звуки с экрана. Все его внимание было приковано к единственной точке — к тому месту, где его пальцы сплетались с пальцами Макса. — Потерпи еще минут десять, и можем уходить. Сможешь? — Да, — сдавленно ответил Шарль. Он и правда смог, потому что уже не видел клоуна-убийцу, не слышал криков. Он чувствовал лишь пульсацию в точке соприкосновения ладоней и невозмутимое спокойствие, исходящее от Макса. Это было странное чувство — одновременно полной растерянности и абсолютной защищенности. — Пойдем. — Макс поднялся, не разрывая их руки и повел на выход, пластично лавируя через других зрителей в темноте. Когда они вышли на свет, Шарль резко, почти выдернул свою руку, делая вид, что поправляет куртку. Он не смотрел на Макса, чувствуя, что еще один взгляд — и он просто рассыпется. — Ну что, понравилось? — спросил Макс, потягиваясь так, будто только что проснулся после сладкого сна, а не смотрел кровавую бойню. — Нет, — честно выдохнул Шарль, наконец поднимая на него виноватые глаза. — Но тебе же да? Ты можешь пойти досмотреть, я подожду тут. Макс рассмеялся — тихо, искренне, и этот звук был таким контрастом после давящей тишины финальных титров. — Нет, не хочу. Надо было спросить заранее любишь ты фильмы ужасов или нет. — Прости. Шарлю было стыдно, Макс же реально наслаждался фильмом, заплатил за билеты, он имел полное право досидеть до конца. — Забей, Шарли, все в порядке. Может по мороженному? — он двинулся вперед. — Ты правда можешь вернуться. — Шарль остался стоять перед дверью в кинозал. — В этом нет ничего такого. — Ты такой упрямый сегодня, — Макс закатил глаза и подошел обратно, беря Шарля за локоть. — Знаешь, я хотел уйти еще полчаса назад. — И зачем мы тогда сидели? — Потому что, кто-то упрямый, сказал что ему не страшно, хотя очевидно, что это не так, и тогда я решил что этот кто-то тогда будет мучаться молча дальше. Шарль возмущенно вырвал руку и сам направился на выход под смех Макса. — Эй, ну не обижайся. — Он быстро догнал его, на лице не сходила ухмылка. — Зато мы за ручки романтично подержались. Разве не здорово? — Иди к черту. — бросил Шарль, не желая на него смотреть. — О, может еще и нахуй пошлешь? Я бы с радостью сходил бы. Макс откровенно его провоцировал, даже не стараясь скрыть нотки флирта в голосе. Зубы Шарля заскрежетали.

***

Макс, совершенно бессовестный, совершенно наглый Макс, был повсюду и везде. И в мыслях, и дома. Шарль и забыл, как меняется пространство вокруг, за то время, пока Макс был в больнице. Сейчас он сидел и читал книгу из коллекции домашней библиотеки Шарля, удобно устроившись на диване, закинув ноги на подлокотник. После того неловкого похода в кино, которое было полным фиаско Шарля, тот, к счастью, больше не предпринимал никаких активных действий. — Шарль, ну что это такое? — Макс поднял глаза, полностью разочарованный. — Нет, ну скажи мне, эта Мэри — дура или притворяется? Как можно быть такой тупой? — Макс, — Шарль закатил глаза, сидя за ноутбуком, снова отрываясь от доклада. — Она воспитана светским обществом. Конечно, она будет наивной с рыцарем Берденом. — Не светское общество сделало ее идиоткой, — фыркнул Макс, снова утыкаясь в книгу. Шарль вернулся обратно к работе, не замечая, как улыбается. Ему очень нравится, когда Макс у него дома.  еще ему безумно нравилось, что ему удалось пристрастить Макса к чтению за то время, пока тот был в больнице. Конечно, тогда были сомнения — читает ли он только от скуки и безысходности, за неимением в тесной палате ничего лучше, чем строчки, которые Шарль так тщательно для него подбирал. Но вот он сидит уже второй час, погруженный в переведенный с французского классический роман, в то время как Шарль вынужден заниматься учебой. Было до глупости приятно — вплетать в Макса, такого земного и прямолинейного, эти маленькие частички своего мира: сложные метафоры, изящные обороты, всю ту тихую, бумажную магию, которую Шарль так любил. Хотя, конечно, Макс ему нравился бы таким, какой он есть, даже если бы тот в жизни не открыл ни одной книги. Вряд ли это изменило бы отношение Шарля к нему.  Шарль проморгался, чувствуя, как устали глаза от экрана. Он поднял взгляд на часы, а после упрямо вернул его на текст, пытаясь дописать последний абзац. — Может, чай попьем? — предложил он, все еще не отрываясь от ноутбука. — Давай, — коротко бросил Макс. Шарль слышал, как тот поднялся с дивана, прошел на кухню, поставил чайник закипать, побрякал кружками. Он даже не обернулся, полностью погруженный в работу, но где-то на заднем плане сознания с теплом отмечал, как Макс совершенно естественно хозяйничает на его кухне. Он даже не заметил, когда вскипела вода и чай был разлит по кружкам, пока Макс не встал сзади. Теплые, сильные руки легли ему на плечи, на затекшие, напряженные мышцы, и начали медленно и уверенно разминать их. Шарль не сдержал тихого, почти стонущего звука удовольствия, чувствуя, как скованность буквально тает под этими пальцами. — Перерыв, Шарли, — мягко, но настойчиво сказал Макс. Шарль вздрогнул, мгновенно вернувшись к реальности от прикосновения, и поднялся, чтобы уйти от чужих рук. Он не видел лица Макса в этот момент, сделав вид, что поглощен сохранением документов на рабочем столе. Щеки горели. Последние дни его сознание разрывалось на части. Глубоко внутри Шарль испытывает колоссальное облегчение. Игра в «друзей» была для него такой же пыткой, как и для Макса. Но теперь по сути ему больше не нужно тревожиться, скрывать свои взгляды, подавлять жесты, так как Макс своим поведением снял с него этот груз ответственности за их динамику. Ему больше не нужно было лгать. Правда вышла из тени и удобно устроилась на его диване, требовала чай, трогала его за плечи, переплетала с ним пальцы. И часть его, та самая, что замирала при звуке его шагов, ликовала. Тот факт, что такой сильный, прямой и гордый человек, как Макс, открыто его «добивается», льстил его эго и подтверждал: его чувства не были уродливы. Они были достаточно ценны, чтобы за них бороться. Но стоило этой мысли закрепиться, как ее настигал ледяной ужас. Он не мог объяснить сам себе эту чудовищную диспропорцию. Ему было противно от самого себя — от мысли, что он хочет прикоснуться к мужчине. Но ему не было противно от Макса, который хотел прикоснуться к нему. Эта избирательность сводила с ума, превращая его в ходячее противоречие. Макс, не играя больше в друзей, постоянно ставил его перед этим фактом. Каждым своим появлением на пороге, каждым прямым взглядом, каждым случайным прикосновением он напоминал: «Я в своих чувствах не один». И от этого признания рушился весь мир — выстроенная, безупречная картина его будущего, его места в семье, в обществе, в собственной голове. Раньше он контролировал ситуацию. Его бегство, его нерешительность — это были его правила, его щит. Теперь инициатива была у Макса. И Шарль, к своему ужасу, обнаруживал, что это его не только пугало, но и пьянило. Его затягивало на неизведанную территорию, где правил он не знал, и где для него один конец. Он рискнул взглянуть на Макса украдкой. Тот сидел за столом, мешал ложкой чай и наблюдал за ним, но уголок его губ был тронут той самой, знакомой ухмылкой. Он все понимал. И он не отступал. И Шарль, сжимая похолодевшие пальцы, понимал, что бежать уже некуда. Оставалось только принять решение — сгореть от стыда и наконец-то сделать вдох полной грудью.