Make me feel

Шарль лежал на кровати в своей квартире, чувствуя себя абсолютно разбитым. Он не просто устал — он был выжженным изнутри. Он совершенно не понимал себя. Его сознание превратилось в арену вечного, изматывающего спора, где разум выдвигал ясные, неоспоримые аргументы, которые тут же разбивались в дребезги о хаотичный, но невероятно мощный натиск сердца. И наоборот. Нужно лишь отвлечься, — твердил ему разум, звучавший голосом отца, профессоров, всего его безупречного мира. Играть больше, учиться больше, быть занятым, и всё уложится на свои места. Всё имеет своё объяснение и свою логику. Но почему рядом с ним я… живой? — взывало сердце, заглушая всё. Почему разговоры с ним, эти глупые споры ни о чём, звучат в моей голове ярче, чем аплодисменты зала? Почему его смех остаётся в памяти дольше, чем самая сложная мелодия? Чёрт, да ведь это ничем не объяснишь, никакой логикой! Нет. Это ошибка, — парировал разум, холодный и строгий. Настоящее чувство должно быть правильным. Одобренным. К девушке. К той, кого можно привести домой, представить семье, не опуская глаз. Всё остальное — блажь, слабость, позор. Думай об этом. Но когда Макс смотрит на меня, я вообще ни о чем не могу думать, — шептало сердце, и в этом шепоте была мучительная правда. И мне так невыносимо жаль, что он больше не смотрит на меня с тем теплом, что было раньше. Что я сам это уничтожил. Шарль поежился, сжавшись в комок под одеялом, словно мог спрятаться от собственных воспоминаний. Перед ним с болезненной четкостью встал образ — разбитые глаза Макса, его тихий, но оглушительный вопрос: «Почему ты меня заставляешь чувствовать, что я проиграл опять?». Шарль снова увидел, как тот резко, рывком встал после этих слов, и как его тело, искалеченное травмами, не выдержало — Макс не сдержал короткий, громкий стон, когда движение отозвалось огнем в ребрах. А потом он просто надел первую попавшуюся джинсовую куртку на бинт и вышел. Со своего же дома. В промозглую осеннюю ночь. Просто чтобы больше не видеть Шарля, чтобы прекратить эту пытку. И теперь Шарль чувствовал себя разорванным на две части, абсолютно потерянным и абсолютно виноватым. Он снова всё испортил. Он опять вёл себя не как друг, хотя именно он, Шарль, был тем, из-за кого Макс когда-то предложил этот жалкий компромисс — остаться друзьями. В его действиях не было ни капли логики, они были такими же запутанными и противоречивыми, как и его мысли. Он метался от провокаций к заботе, от бегства к навязчивости, причиняя боль и себе, и единственному человеку, рядом с которым по-настоящему дышал. Он закрыл глаза, но это не помогало. За веками его ждал тот же самый разбитый взгляд и тихий вопрос, на который у него не было ответа. Какая же это дружба, если мне приходится прятать каждое движение, каждую мысль, каждое непроизвольное желание протянуть руку и просто коснуться его? Шарль зажмурил глаза, пытаясь загнать обратно предательскую влагу, выступившую на ресницах. Он дружит с Пьером. Немного дружит с Ландо, Расселом и Льюисом. И у него никогда — никогда — не было мыслей, какой красивый Ландо, когда он просто сидит. Или как ему хочется провести рукой по спине Пьера, просто так, чувствуя под пальцами ткань его свитера. Он не ловит себя на том, что не хочет расставаться с Расселом при встрече, что запоминает каждую улыбку Льюиса. Это были друзья. Значит, с Максом он никогда и не дружил. Получается так. А тот был ближе всех ему. Ближе, чем кто-либо. Даже ближе его девушки. Алекс, к которой Шарль не мог наскрести в душе и трети того тепла, той одержимости, которой испытывал к Максу. Алекс была красивой картинкой из правильного мира. А Макс был его дыханием. Чем дольше Шарль думал, тем глубже он зарывался в трясину собственного отчаяния. Мысли ходили по кругу, не находя выхода, только усугубляя чувство вины и потерянности. И сквозь этот гул в голове стучал другой звук — топот ног Макса по лестничным пролетам вниз. Тяжелый, неритмичный, прерывистый — он бежал, хромая, заливаясь болью, но бежал от него. А потом — оглушительный, финальный хлопок захлопнувшейся двери подъезда. Звук, который означал, что Макс вышел на улицу, в джинсовой куртке нараспашку на голое тело и с переломанными ребрами. Хотя бы в двух носках, — иронично подумал Шарль. Шарль не стал его догонять тогда. Он стоял на лестничной площадке, опершись лбом о холодный косяк двери, и понимал — это фиаско. Абсолютное и полное. И теперь, лежа в тишине своей квартиры, он не пришел ни к одной ясной мысли. Ни к одному решению. Только к одному горькому, окончательному осознанию: то, что он чувствует к Максу, не имеет ничего общего с дружбой. А то, что он называет дружбой, является самой изощренной и мучительной формой пытки для них обоих. Поэтому, оно требовало конца. Он повернулся на бок, лицом к стене. Снаружи за окном зашумел дождь. Шарль закрыл глаза и представил, как капли стекают по стеклу, оставляя мокрые следы. Так же бессмысленно и бесполезно, как и его мысли. Он бы мог любить Макса. Теоретически. Если смотреть сквозь пальцы, он бы мог любить его — этого человека с его упрямым характером, с его простой, какой-то звериной честностью, с его способностью целиком отдаваться тому, что он делает — будь то хоккей, просмотр дурацкого мультика или.. любовь. Будь он женщиной, Шарль заранее корил себя за эту мысль, но будь он женщиной, Шарль давно бы встал на одно колено, чтобы Макс провел с ним всю жизнь. Потому что Шарль очарован Максом до глубины души. Но Макс парень. А Макс, кажется, и правда мог бы любить парня. Он был свободен от этих рамок, он принимал себя таким, какой он есть, без рефлексий и самокопаний. В этом была его огромная, необъятная сила, которую Шарль всегда в нем чувствовал, но которой так безнадежно завидовал. Но вот в чем заключалась самая горькая, самая циничная ирония судьбы. Да, Макс, возможно, мог бы любить парня. Но это теперь совсем не означало, что он мог бы любить Шарля. Подумать только: Шарль умудрился совершить невозможное. Он вынудил самого сильного и свободного человека, которого он когда-либо знал, — сбежать. И не куда-нибудь, а из собственного дома, с переломанными ребрами, в осеннюю ночь. В прямом смысле — он видел, как Макс, преодолевая боль, почти бежал от него по лестнице, хлопнув дверью так, будто хотел отсечь целый пласт своей жизни, в котором главной ошибкой был Шарль. А в переносном… О, в переносном смысле это бегство длилось уже долгое время. Макс отступал, закрывался, предлагал дружбу — не потому что хотел ее, а потому что это был единственный способ остаться рядом, не получая по сердцу каждый раз. Он строил крепости вокруг себя, а Шарль то штурмовал их своими провокациями, то сам же плакал у ворот, требуя впустить его, но отказываясь сложить оружие своих страхов. Он заставил Макса отступить с поля их личной битвы. И при этом сам напал в спину. И теперь эта мысль жгла его изнутри, как раскаленное железо: он был настолько плох, настолько ядовит и непоследователен, что даже человек, в принципе способный на такие чувства, — бежал от него. Не от возможности любить парня. А от него лично. От Шарля Леклера с его вечными метаниями, трусостью и эгоизмом. Он был не просто проблемой для Макса. Он был кошмаром Макса.

***

Следующие дни превратились для Шарля в подобие жизни, лишенной всякого вкуса и цвета. Он двигался по заранее заданной траектории, как хорошо отлаженный механизм, но внутри механизма тлела и дымила испорченная проводка. Он ходил на лекции в университет. Сидел на культурологии, глядя в одно и то же пятно на стене, и больше не слышал ни шепота Ландо, ни скрипа парт. Пропажа Макса с пар теперь была не надеждой, а константой, болезненной, но привычной, как ноющая боль в заживающей ране. Он даже перестал машинально оборачиваться на его пустое место. Он повел Алекс на свидание в модную итальянскую галерею. Она была прекрасна в своем новом платье, ее смех звенел, как хрустальные колокольчики, а рассказы о последних парижских показах были изящны и остроумны. Шарль кивал, улыбался в нужных местах, поддерживал разговор. Он был галантен, внимателен, идеален. И с каждым часом он чувствовал, как внутри него что-то усыхает, словно растение без воды. Ее прикосновение к его руке не вызывало ничего, кроме легкого, холодного онемения. Он ловил себя на мысли, что считает минуты до конца вечера. Репетиции в ансамбле стали не спасением, а каторгой. Музыка, некогда бывшая его языком, превратилась в набор сложных, выматывающих технических упражнений. Маэстро метал громы и молнии, требуя идеальной огранки алмаза, а Шарль чувствовал себя пустым изнутри. Его пальцы бежали по клавишам с прежней безупречной точностью, но души за звуком не было. Это была лишь виртуозная оболочка. После трехчасовой репетиции он выходил на улицу с таким ощущением, будто его пропустили через мясорубку, и физическое истощение было лишь слабым отголоском душевного. С Пьером он разговаривал на парах. Тот был по-прежнему добр и участлив, делился конспектами, шутил. Но даже в этих легких беседах Шарль чувствовал себя стеклянной стеной. Он видел, как Пьер иногда задерживает на нем внимательный, чуть встревоженный взгляд, но не находил в себе сил даже на подобие искренности. Он отшучивался, закрывался, уходил в себя. Физически ему было плохо постоянно. Сон не приносил отдыха — он просыпался с тяжелой головой и ощущением, будто и не ложился. Аппетит пропал, он ел машинально, потому что надо, и еда была безвкусной, как бумага. По утрам его немного тошнило от хронического недосыпа и сжатых в комок нервов. Неожиданно Шарль обнаружил, что ему немного душевно спокойнее с Оскаром. Они особо и не разговаривали, Оскар не был из болтливых. Однако именно он оказался тем, кто поймал Шарля за локоть в университетском коридоре, когда тот, как зомби, брел после пары, не видя и не слыша ничего вокруг. — Шарль? — Оскар смотрел на него, его темные брови были слегка нахмурены. Шарль вздрогнул, словно вынырнув из густого тумана. Мир вокруг вернул резкость: звуки шагов, голоса, свет из окон. — Привет, — выдохнул он. — Эм, да, привет, — Оскар отпустил его руку, складка между бровей разгладилась, возвращая его лицу привычное спокойное, отрешенное выражение. — У тебя все в порядке? — Да, — автоматически ответил Шарль, а затем нахмурился, медленно обрабатывая вопрос. — Почему ты спрашиваешь? Оскар покачал головой, уголок его рта дрогнул в слабой, почти невидимой усмешке. — Я тебя звал раз пять, ты не реагировал. И выглядишь ты, честно говоря, неважно. Я повторю вопрос, — он посмотрел Шарлю прямо в глаза, сканируя еще раз. — Все в порядке? Шарль вздохнул, сдаваясь. Он виновато почесал затылок, ощущая, под пальцами всклокоченные, немытые волосы. Он немного подумал, кусая внутреннюю сторону щеки, что Оскар уже и так всё знал. И он был, пожалуй, единственным кроме Макса, кто догадался и странно принимал ситуацию, даже если Шарль сам нет. — Прости, — прошептал Шарль, отводя взгляд на проходящих мимо студентов. А затем несмело продолжил. — Могу я тебе.. выговориться? Оскар просто кивнул и сверился с часами. Его движения были точными, без суеты. — У меня окно в два часа, уложишься? — практично спросил Пиастри, опуская руку. — Да, — Шарль прикрыл глаза, даже не зная, что хочет рассказать Оскару.  — Тогда пойдем. — Оскар посмотрел по сторонам, оценивая обстановку. — На улицу. Они вышли из шумного здания, и холодный воздух снова ударил Шарлю в лицо, но на этот раз не как обжигающее наказание, а как отрезвляющий компресс. Они отошли на приличное расстояние от университета, к одинокой скамейке, затерянной у края газона. Вокруг не было ни души, только шум ветра в оголенных ветках деревьев. — Я во внимании, — не стал церемониться Оскар, усаживаясь рядом. Он не смотрел на Шарля, уставившись куда-то перед собой, давая тому пространство. — Я, честно говоря, не знаю даже, с чего начать, — Шарль потупил взгляд, осознавая, насколько странно и сложно раскрываться перед малознакомым человеком, даже если этот человек, кажется, уже всё знает. Мысли путались, образуя плотный, непробиваемый клубок. — Хотел спросить, как ты понял, о чем я говорю тогда? То есть… о ком. Оскар снял свою темную кепку с головы и провел рукой по волосам, выдыхая воздух. Было необычно видеть его подбирающим слова — обычно он говорил прямо и резко. — Да, как-то само получилось. — начал он медленно, глядя на вертящуюся в руках кепку, — Сначала, я просто вслушивался из вежливости. История про «идеальную» девушку, которая «честна и выше игр», но при этом между вами возникли «минные поля». Звучит сомнительно, но допустим. Шарль сглотнул, слушая дальше. Конечно, он, будучи пьяным, не слишком следил за потоком информации и собственной «честностью». — Еще одним штрихом стали ошибки в местоимениях, — Оскар усмехнулся, переводя взгляд наконец на Шарля. Его глаза были спокойными, но невероятно внимательными. — Внимательный человек заметит, как твой мозг имеет в виду одно, а язык на автомате пытается подстроиться под другое — «она». Получалась каша. Очень показательная каша. Оскар задумался, перед тем как продолжить. — А еще, ты ни разу не сказал ничего про нее конкретного. Все формулировки были расплывчатые, отстраненные. Ни одного банального комплимента, который все говорят о девушке — про красоту, женственность, мягкость. А ты сказал об «аутентичности». — Он усмехнулся, но в усмешке была не насмешка, а понимание. — Очень женственная черта характера, конечно.  — Но этого все равно мало, чтобы сделать такой смелый вывод, — возразил Шарль, потирая замерзающий нос. На улице становилось холодно. — А если бы я за твой «довод» полез с кулаками? Оскар посмотрел на него. Ветер трепал его короткие волосы. Он пожал плечами, и в этом жесте была какая-то усталая мудрость. — Ты мог бы. И это тоже был бы ответ, ведь ты бы дал мне по лицу не потому, что я не прав. А потому что я как раз попал в точку. Потому что тебе бы стало до дикости страшно, а страх часто выливается в злость. Шарль опять удивлялся проницательности и хладнокровию Оскара. — Хотя это был последний вариант событий, который я думал, мог бы случиться. — продолжил он. — Мне показалось, ты слишком сдержанный парень для такого. На самом деле я думал, что даже если я и ошибся, то максимум, что ты сделаешь, — скажешь об этом в грубой форме. Но я оказался прав. Шарль молча кивнул, глядя на свои руки. Ему было не по себе от этой проницательности, но одновременно и легче. — И что же мне теперь со всем этим делать? — спросил он, больше у самого себя, чем у Оскара. Тот резко, почти сердито, хмыкнул. — Ты стоит подумать над другим. — Над чем? — удивился Шарль. Оскар повернулся к нему. Его взгляд был тяжелым и уставшим, будто он смотрел не на Шарля, а сквозь него. — Ты тогда сказал, что вам «стало только хуже» после разговора, и вы «договорились быть друзьями». — Он произнес это слово с легкой, но заметной горечью. — И что ты «ведешь себя как идиот, чтобы вызвать реакцию». Так спроси себя, каково тому, на кого направлены все эти твои идиотские штуки и эта «дружба», которой нет? Каково человеку, который, по твоим же словам, «честен и выше игр», смотреть на всю эту пантомиму? Оскар сделал паузу, его взгляд на мгновение стал отсутствующим, будто он вспомнил что-то свое, очень знакомое. — Ладно. Я не психолог. Говори, что хотел, или давай закругляться. Он резко откинулся на спинку скамейки, закрываясь кепкой. Но брошенный вопрос висел в воздухе. Оскар не знал деталей, но он услышал главное: один прячется за «дружбу», а другой вынужден это терпеть. Шарль сглотнул вязкую слюну и прикрыл глаза. Усталость накатывала волной, но в ней была странная ясность. — Я знаю, что поступаю ужасно по отношению к нему. Я думаю, я уже вдоль и поперек изъел себя мыслями, — сказал он спокойно, выдохнув. Оскар убрал кепку с лица, его выражение смягчилось. — Прости. Я погорячился. По тебе и так видно, что ты загнался, а я очевидными вещами кичусь. Не того ты человека выбрал, чтобы выговориться, — он покачал головой, смотря в сторону, на оголенные деревья. — Мне действительно больше некому. Кроме тебя никто не знает, — прямо ответил Шарль, пожав плечами.  — А он не знает? Шарль заметно погрустнел. Перед ним снова встал образ — Макс с перевязанным корпусом, его усталые глаза, его вопрос, который резал как нож. И тот побег по лестнице. — Знает, — вздохнул он. — Даже раньше меня узнал. Оскар медленно кивнул, как будто что-то окончательно для себя понял. — Тогда тебе тем более стоит говорить сейчас с ним, а не со мной, — он пожал плечами, и в этом жесте была не грубость, а простая, безжалостная логика. — Я могу послушать. Но тебе же на самом деле нужно не это. С этими словами Оскар развернулся и пошел по направлению к университету, оставив Шарля на скамейке одного с его мыслями, которые наконец-то обрели конкретную, пугающую цель.

***

— Вечер добрый. Чем обязан? Шарль, набравшийся смелости извиниться и может быть, хоть капельку чего-то прояснить (прояснить всё у него всё еще не было духа), постучал в дверь квартиры Макса. Но дверь открыл не Макс, а его отец. Тот самый хмурый седой мужчина, которого Шарль первый раз видел после матча. Тот, кто кричал, звал Макса через окно, когда они курили. — Здравствуйте. Макс дома? — выпалил Шарль, чувствуя, как вся его заготовленная решимость мгновенно улетучивается под ледяным взглядом. Тест на родство определенно им не нужен. — пронеслось в мыслях. Мужчина медленно, оценивающе окинул его фигуру взглядом с головы до ног. Его губы сложились в тонкую линию. — А ты кто, парень? Если скажешь, что тоже хоккеист — я не поверю, — произнес он, и его голос звучал надменно. — Если поклонник — я позвоню в полицию за беспокойство. — Что? Нет, — Шарль нахмурился, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он судорожно перебирал в голове варианты ответа, пытаясь найти самый удачный. — Я ваш сосед. Друг Макса. — Он сделал паузу, ожидая одобрительную ноту, но не найдя её в каменном лице мужчины, поспешил добавить: — Я слышал, Макс сломал ребра в последнем матче. Хотел его проведать. Отец Макса скрестил руки на груди, его фигура почти полностью закрывала проход. — Проведать, — повторил он без тёплых интонаций. — Ну, не получится. Он в больнице. Этот безмозглый придурок решил придумать себе еще одно оправдание, чтобы пропускать тренировки подольше и отлынивать от дел. Непонятно где заработал воспаление легких, блять. Мужчина говорил это без тени сочувствия, а после раздражённо закатил глаза, будто речь шла о сломанной игрушке, а не о сыне. Шарля будто ударили в грудь. Мало было Максу вывиха и трещин, теперь была еще и пневмония. Страшно представить какого ему кашлять.. Это все из-за меня. — прокрутилось в голове. — Могу я хотя бы узнать, в какой он поликлинике? — выдавил из себя Шарль, пытаясь звучать нормально, но его голос дрогнул. Отец Макса закатил глаза. — В городской, на Амстелстраат. На этом все? — Он сделал шаг назад, явно намереваясь закрыть дверь. — Удачи, «сосед». Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком, оставив Шарля одного на холодной лестничной площадке. Такси вечером, к радости Шарля, всегда подавались быстро. Поэтому путь до больницы занял всего сорок минут, с учетом десяти из них в магазине, где Шарль старательно выбирал самые красивые и большие яблоки, набрал полный пакет сладостей, хороший чай и прочее, что, как он думал, могло пригодиться Максу.  Макс был в отделении терапии, что Шарль узнал на стойке регистрации, представившись самым близким братом. Удивительно, что ему поверили, но Шарлю некогда было отвлекаться на удивление. Он поднялся по лифту на пятый этаж, находя нужную палату. Шарль постучал, автоматически посмотрел на часы на запястье, надеясь, что не слишком поздно и Макс не спит. — Заходите, — послышался тихий, хриплый голос. Шарль открыл дверь. Палата была маленького размера, выкрашенная в унылый салатовый цвет, и включала только самое нужное: металлическую кровать с белым бельем, тумбочку, пластиковый стул и тяжелый, неуклюжий умывальник в углу. Воздух пах лекарствами и стерильной чистотой. На койке полусидел Макс. Вид у него был осунувшийся: лицо бледное, с нездоровым серым оттенком, глаза запавшие и тусклые. Кожа на висках и лбу была влажной от испарины, а скулы выступили резче, отчего все лицо казалось изможденным. В мешковатой больничной одежде он выглядел хрупким. — Макс… — Шарль подошел ближе, ставя два пакета с покупками на пол возле кровати. Его голос сорвался на шепот. — Как ты? Тот постарался улыбнуться, но получилось это слабо и болезненно. Он похлопал ладонью по краю кровати свободной рукой, не двигая ей, а прямо там, где она вытянуто лежала. — Привет, Шарли, — его голос был глухим и сиплым. — Иди сюда, садись. Шарль послушно сел на указанное место, чувствуя сквозь тонкое одеяло неестественный жар, исходящий от тела Макса. Шарль открыл рот, чтобы сказать что-то, но слабый голос Макса перебил его. — Если ты будешь извиняться, я тебя пну. Шарль закрыл рот обратно, а после не сдержал тихий, сбитый смешок. Напряжение в его плечах немного ослабло. — Ты меня слишком хорошо знаешь, не так ли? — Да, — Макс приоткрыл глаза чуть шире, и в их глубине, сквозь усталость и болезнь, проглянуло знакомое тепло. — Думаю, так и есть. — Хорошо. Я тут тебе кое-что принес. Шарль дотянулся до пакета и осторожно положил его на одеяло между ними, чтобы Макс видел содержимое, не прилагая усилий, чтобы подняться. — О, шоколад? — в голосе Макса проскользнула нотка радости. — Как его много. — Я не знал, какой тебе нравится… — Шарль, хоть и был здоров, тоже говорил почти шепотом, неосознанно становясь с Максом на одни, тихие, больничные частоты. — Взял всего по чуть-чуть. Что-нибудь хочешь сейчас? Он поставил и второй пакет, чтобы Макс увидел весь «арсенал», давая ему время подумать. Макс молча смотрел на разложенные богатства, его взгляд скользнул по сладостям, чаю, пачкам печенья. — Яблоко, — тихо сказал он. Шарль кивнул, достал два самых румянных яблока и направился к умывальнику в углу палаты. Он тщательно вымыл их, а затем вернулся на свое место, достав из кармана складной нож, предусмотрительно купленный заранее. Макс молча наблюдал, как Шарль сосредоточенно, с хирургической точностью, начинает работать с фруктами. Он не просто чистил яблоки. Он срезал мякоть с одной стороны, оставляя на другой тонкий слой кожуры, который аккуратно надрезал, формируя два длинных, торчащих треугольничка — уши. Получались забавные яблочные кролики, наивные и трогательные в своей простоте. Закончив, Шарль поставил восемь белоснежных «кроликов» на крышку от пластикового контейнера и протянул Максу. — Держи. Макс смотрел на яблочных зверьков, и по его бледному лицу проползла медленная, настоящая улыбка. Он взял одного «кролика» своими теплыми пальцами. Их руки едва коснулись, и Шарль почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Макс поднес фруктового кролика ближе к лицу, рассматривая его мягким, рассеянным взглядом. — Мне его жалко есть, — сказал он тихо и перевел взгляд на Шарля. В его глазах была такая наивная, детская грусть, что у Шарля сжалось сердце. — Кушай, — Шарль мягко подтолкнул крышку с оставшимися кроликами ближе к Максу. Голос его дрогнул от переполнявших его чувств. — Я всегда могу тебе сделать таких еще. Только после этого Макс, казалось, удостоверился. Он кивнул, поднес яблочного зверька ко рту и аккуратно откусил кусочек. Хруст был громким в больничной тишине. Шарль не мог скрыть ни улыбки, ни трепетного взгляда, просто наблюдая, как он ест. — Спасибо, Шарли, — Макс доел четвертого кролика и осторожно переставил крышку с оставшимися на тумбочку, будто расставляя драгоценности. — Я рад тебя видеть. Он откинул голову на подушку, выглядев утомленным даже от такого небольшого усилия, как перекус.  — Я надеюсь, ты пришел не потому что чувствуешь себя виноватым, — его кулак на простыне слегка сжался, хотя голос оставался спокойным. Шарль молча подправил сбившееся одеяло, аккуратно укрывая Макса до самого живота. — Я чувствую себя виноватым, — тихо, но четко признался Шарль, встречая его взгляд. — Но я пришел, потому что хотел тебя увидеть. Я приходил к тебе домой, и от твоего отца узнал, что ты в больнице. Макс усмехнулся, поворачивая голову на подушке, чтобы лучше видеть Шарля. — У тебя странная тенденция узнавать о моем здоровье от других, не находишь?  В его голосе не было злости, лишь усталая ирония над абсурдностью ситуации. — Пожалуй, ты прав, — Шарль горько улыбнулся. — И это досадно. Потому что я не хотел бы слышать ничего плохого о твоем здоровье, тем более не от тебя самого. Он произнес это с такой искренней, незащищенной грустью, что сразу же осознал, как это прозвучало. Поняв, что в моменте этой хрупкой атмосферы сказал лишнее, Шарль резко прикусил язык и потупился. — Прости, вырвалось. Не надо на это отвечать. Он боялся, что эта вспышка откровенности разрушит только что найденное хрупкое перемирие. — Шарль, — Макс с усилием приподнял голову, прошипев сквозь зубы, — у меня нет ни настроения, ни сил играть в друзей. Если это то, чего ты хочешь, увидимся, когда меня выпишут. Справедливо. Для того чтобы сохранять маску на лице и нейтральность, нужны были силы и контроль. Чем сейчас ни Макс, ни Шарль не располагали. Сердце Шарля упало, но он кивнул, принимая ультиматум. Однако просто уйти сейчас, оставив всё как есть, было выше его сил. — Могу я тебя обнять? Просто я.. — Шарль не смог договорить, чувствуя, как глупо и эгоистично звучит его просьба в свете только что сказанного. Макс смотрел на него несколько секунд, его уставшее лицо было непроницаемым. Затем он тихо выдохнул. — Только встань сбоку. Шарль молча поднялся и осторожно подошел к правой стороне кровати — к той, где у Макса была свободная, не зафиксированная рука. Макс полусидел, подпертый подушками. Его левое плечо было скрыто под косыночной повязкой, а грудь и ребра туго стянуты бинтами под широкой синей больничной футболкой, придававшей его обычно мощной фигуре хрупкий, почти мальчишеский вид. Шарль присел на край кровати, стараясь не потревожить матрац. Он медленно, давая Максу время отстраниться, скользнул рукой за его спину. Обнял его только с одной стороны, аккуратно, так, чтобы Макс мог чуть прижаться здоровым плечом, но не напрягать поврежденные ребра. Другой рукой Шарль легонько коснулся его предплечья. Макс на секунду замер, но разрешил это прикосновение. Он даже чуть наклонился навстречу, и Шарль почувствовал под ладонью тепло его спины и напряженные мышцы. А потом правая рука Макса — сильная, несмотря на слабость, — медленно поднялась и скользнула по спине Шарля. Он не обнял его в ответ, а просто притянул чуть ближе. Ладонь легла между его лопаток, твердо и тяжело. Они сидели так, не двигаясь. Шарль слышал тихое, немного хриплое дыхание Макса у своего виска, чувствовал жар, исходящий от его тела. Поза для Шарля была абсолютно неудобной. Он сидел на самом краю кровати, склонившись над Максом, и уже через пару минут почувствовал, как у него затекают мышцы ног и спины. Но это были сущие мелочи в сравнении с тем, что он чувствовал: он обнимал Макса. Он дышал одним воздухом с ним, чувствовал под ладонью ритм его дыхания, пусть и затрудненного. Рука Макса, лежавшая у него на спине, медленно скользнула вверх. Теплые, чуть шершавые пальцы коснулись затылка Шарля, затем вплелись в его волосы. Сначала это было просто касание, а затем — легкое, но уверенное давление, мягко направляющее голову Шарля вниз. Шарль не сопротивлялся, позволив этому движению вести себя. Его лицо оказалось совсем рядом с лицом Макса. Так близко, что он мог различать каждую длинную ресницу, тени под глазами, родинки. Их лбы почти соприкоснулись. Дыхание Макса, теплое и немного прерывистое, касалось его губ. Они замерли в сантиметрах друг от друга. Вся комната, больничные звуки, весь мир — всё это исчезло, сузившись до этого крошечного пространства между их лицами. Шарль не смел пошевелиться, боясь спугнуть этот хрупкий, невысказанный момент. Он видел, как в глазах Макса, уставших и глубоких, пляшут блики от лампы, и читал в них не вопрос, а молчаливое, усталое разрешение. Приглашение. Или, может быть, просьбу. Это была та самая близость, которой Шарль так боялся и к которой так отчаянно стремился. И сейчас, в тихой больничной палате, она была не страшной, а единственно верной. Однако Шарль не мог поцеловать Макса, несмотря на то, как сильно этого хотелось. И от этого становилось еще горше, потому что он видел в глазах Макса то же молчаливое ожидание, ту же готовность. Макс тоже этого хотел. А Шарль, как всегда, не мог предложить ему ничего, кроме этой мучительной нерешительности, этого вечного страха, который душил всё живое на корню. Он отстранился. Медленно, будто преодолевая сопротивление воздуха, выпрямился и сел на кровать прямо, стараясь не смотреть на Макса. — Когда тебя выпишут? Макс принял это отступление с той же усталой покорностью, с какой принимал всё в последнее время. Он выдавил короткий, сухой смешок, будто только что между ними не произошла очередная демонстрация шарлевского страха. — Соскучиться не успеешь, — сказал он, отводя взгляд к окну. — Две недели. О, к ужасу Шарля, за две недели он не просто не успеет соскучиться. Он сойдет с ума от тоски. Подумать только: он изводил себя, не видя Макса всего четыре дня после их ссоры. А впереди — еще целых четырнадцать дней пустоты, четырнадцать дней, чтобы снова и снова прокручивать в голове момент их несостоявшегося поцелуя, этот взгляд полный понимания и боли. Четырнадцать дней, чтобы окончательно убедиться, что он — величайший трус. — У меня концерт будет 1 декабря, — Шарль улыбнулся, потирая шею в нервном жесте. В его голосе прозвучала неуверенная, но искренняя надежда. — Придешь? Макс тоже улыбнулся, слабо, но настояще, и перевел взгляд обратно на Шарля.  — Приду, — он сказал это просто и твердо. — Мы же договорились. — Я отдам билет позже, — поспешно добавил Шарль, чувствуя, как по щекам разливается тепло. Этот практический вопрос помогал вернуть хоть какую-то почву под ноги. — Хорошо, — кивнул Макс, и его веки снова начали тяжелеть. Разговор и эмоции явно истощили его скудные запасы сил. Шарль понимал, что ему пора уходить, дать Максу отдохнуть. Он медленно поднялся с кровати. — Выздоравливай, — тихо сказал он, задерживаясь у кровати на секунду дольше необходимого. Макс уже не открывал глаз, лишь слабо кивнул в ответ, погружаясь в сон. На его лице застыло выражение скорее покоя, чем страдания.

***

Даже если Шарль навещал Макса в больнице почти каждые два дня, заходя либо после пар, либо перед репетициями, Шарль все равно скучал. Это было не одно и то же — видеть Макса дома, живым и сильным, и разговаривать с ним здесь, в этой стерильной коробке, где каждый его жест был ограничен болью. Несмотря на все старания Макса вести себя как обычно, шутить и подкалывать, ему было трудно. Он мог посреди разговора поднять руку и замолчать, что означало универсальное «тайм-аут, я устал говорить». Мог внезапно уснуть, если они слишком долго молчали, — сон накатывал на него как волна, мгновенно унося в забытье. Однако самое страшное, что доводилось видеть Шарлю, — это кашель Макса. Кашель у Макса был тяжелым и мучительным, потому что в теле сразу откликалось несколько болевых точек: воспаленные легкие, треснувшие ребра и вывихнутое плечо в повязке. Перед приступом Макс заранее знал, что сейчас «накроет»: глаза его прищуривались, лицо искажала гримаса предчувствия, он инстинктивно тянулся ладонью к груди или к боку, словно пытаясь физически сдержать надвигающуюся боль. Сам кашель... Он был коротким, рваным, но при этом звучал глухо и надрывно — не звонко, как при простуде, а так, будто внутри что-то забито и разрывается. Каждый толчок кашля вызывал острый спазм в ребрах, поэтому Макс рефлекторно наклонялся вперед, сжимаясь в комок, его зубы были стиснуты, а все тело напрягалось в тщетной попытке смягчить удар. Лоб мгновенно покрывался испариной, глаза слезились от боли и усилия, губы бледнели, а иногда даже синели от кратковременной нехватки воздуха. Потом все затихало. Макс откидывался на подушки, тяжело и хрипло дыша, весь промокший и обессиленный. И Шарль, с дрожащими от беспомощности руками, помогал ему откинуться удобнее, поправить подушку, дать глоток воды. Горькая ирония заключалась в том, что Максу нужно было кашлять — при пневмонии частый, отхаркивающий кашель был необходим, чтобы очистить легкие. Но каждый такой спазм был для него пыткой. Боль в ребрах никто не мог полностью убрать. Обезболивающие, даже сильные, лишь приглушали ощущения, делая их терпимее. Но при каждом кашле грудная клетка все равно двигалась, и трещины отзывались в теле резкой, рвущей болью. И Шарль совсем не мог ничем помочь. Он мог только сидеть рядом, сжимая его руку в своей, когда начинался очередной приступ, и чувствовать, как по его собственному телу проходит отзвук каждой судорожной волны. В эти моменты он ненавидел себя еще сильнее — за тот день, за свою трусость, за то, что именно он стал косвенной причиной этих страданий. И эта ненависть была тихой, глубокой и беспросветной. Но несмотря на это, для Шарля было главным то, что Макс вернулся в его жизнь. Пусть даже тот и не уходил по-настоящему, но после всех событий, между ними повисла такая пустота, что он почти смирился с ее вечностью. Теперь же, даже в больничной палате, даже в этих мучительных приступах кашля, Макс был снова был рядом. И этого оказалось достаточно, чтобы Шарлю вернулась почву под ногами. Он будто вдохнул полной грудью после долгого удушья. И что удивительнее всего, Макс вернул ему и огонь к музыке. Точнее, Шарль сам нашел его вновь — в той боли и тоске, которые его больше не топила с головой, а мог принести с собой в репетиционный зал. Музыка перестала быть безупречным, холодным упражнением. Она снова стала языком, на котором он мог высказать всё, что не решался произнести вслух. Во время репетиции, в момент его сложного, диссонирующего соло, Шарль играл с такой яростью и такой обнаженной болью, что, когда последний аккорд растворился в тишине, в зале повисала пауза. Маэстро, педант с лицом-маской, похлопал Шарлю. Его пронзительный взгляд, обычно выискивающий малейшую фальшь, сейчас был пристальным и задумчивым. — Господин Леклер, — его тихий, властный голос прозвучал особенно четко. Он сделал паузу, заставляя всех замереть в ожидании привычного разноса. — Ваше исполнение последнюю неделю всегда было технически безупречным. Холодным, как лед. Я видел виртуоза. — Он помолчал, давая словам прочувствоваться. — Наконец, я услышал и музыканта. Его душу. Так и продолжайте. Только следите за динамикой в такте сто сорок первом, вы все еще заглушаете виолончель. И он повернулся к оркестру, чтобы сделать замечание гобоисту, как будто только что не совершил нечто из ряда вон выходящее — не похвалил, а признал рождение в игроке чего-то настоящего. Для Шарля эти слова значили больше, чем все аплодисменты его карьеры. Он посмотрел на свои пальцы, лежавшие на клавишах. Они говорили за него. Говорили о тоске, о вине, о боли, о том тепле, которое он чувствовал, держа руку Макса в своей. Выходя после репетиции на холодный воздух, Шарль не чувствовал больше истощения. После возвращения страсти к музыке Шарля охватил поток вдохновения, которого он не знал со времен смерти отца. Тогда источник его собственных мелодий иссяк, замурованный горем и скорбью. Теперь же плотина прорвалась, и всё, что произошло за последние месяцы — трепет, смятение, боль, страх, та тихая, жгучая радость от простого присутствия Макса — хлынуло наружу, требуя выхода. В своей квартире он часами сидел за роялью. Он не думал о форме, о правилах гармонии. Он просто играл. Начало было легким, почти воздушным. Прозрачные, переливающиеся арпеджио, похожие на первые, осторожные шаги, на робкую, теплую улыбку, на те дни, когда они просто сидели в гостиной и болтали ни о чем. В мелодии сквозила надежда и какая-то детская радость узнавания — вот он, тот самый человек, с которым так просто. Это была музыка их «до» — времени, когда всё было ясно и безоблачно. Но затем, исподволь, в нее вкрадывалась тревога. Ритм становился постепенно неровным, в гармонию вплетались диссонирующие, колючие аккорды. Они звучали как первые невысказанные вопросы, как напряжение, нарастающее в тишине между ними. Мелодия металась, пытаясь вернуть первоначальную легкость, но всё чаще срывалась в хаотичные, беспокойные пассажи. Это была музыка страха — страха потерять, страха быть раскрытым, страха перед собственными чувствами. Продолжение пьесы было мрачным и разорванным. Мощные, громоподобные кластеры аккордов обрушивались на тишину комнаты, изображая ту самую боль — холодный взгляд Макса и моральную боль Шарля от собственного малодушия. Их объятье возле скамьи университета. Музыка становилась тяжелой, давящей, почти безысходной. В ней слышались отголоски их ссор, хлопанье двери, молчание после обидных слов. Это был крик, который Шарль не мог позволить себе в жизни. И этому не было развязки. Мелодия прерывалась на тревожных, но более легких нотах. Когда последний звук затих, Шарль сидел, тяжело дыша, его пальцы онемели от напряжения. Перед ним на пюпитре лежали чистые листы нотной бумаги, и он медленно, стараясь не спугнуть хрупкое состояние, начал записывать только что рожденную музыку. Он не давал ей названия. Это была не серенада и не признание. Это была исповедь. Самая интимная вещь, которую он создал за последние годы. Он не знал, покажет ли он хоть одной душе это произведение. Оно было слишком личным, слишком уязвимым, как снятая с сердца кожа. Но впервые за все эти долгие дни Шарль нашел хоть что-то позитивное в том, что Макс находится в больнице, за многие километры от него. Стены в их доме были тонкими. Слишком тонкими для такой музыки. Если бы Макс был дома, в своей квартире, он бы услышал. Услышал бы каждый сломанный аккорд, каждую отчаянную попытку мелодии вырваться из хаоса, каждый обнаженный нерв этой звуковой исповеди. И Шарль не смог бы этого вынести — знать, что Макс слушает, как он сходит с ума по ту сторону стены, и при этом молчит. А здесь, в тишине своей квартиры, он был в безопасности. Его музыка никому не принадлежала, кроме него. Она могла быть криком, шепотом, плачем — и никто не слышал. И все же, записывая последние такты, Шарль поймал себя на мысли, которая согрела его изнутри пусть и горьким, но утешением: он поймет. Если бы услышал. Вероятнее всего, поймет. Макс, который всегда видел его насквозь, который считывал фальшь с полуслова, который молча терпел все его метания — он бы услышал в этой музыке не просто красивую мелодию или виртуозную игру. Он бы услышал извинение, которое Шарль не мог произнести. Услышал бы боль, которую тот причинил. Услышал бы тот самый страх, что разъедал Шарля изнутри. И, возможно, услышал бы и то, что было за всем этим — ту преданность, то неизменное чувство, которое оставалось единственной константой во всем этом хаосе. Эта мысль была одновременно пугающей и невероятно освобождающей. Она означала, что в мире существует хотя бы один человек, способный расшифровать его запутанный внутренний код. Даже если Шарль никогда не найдет в себе смелости сыграть эту пьесу для него, просто знание того, что кто-то может ее понять, уже было актом глубочайшей связи. Он аккуратно сложил исписанные листы и убрал их в дальнюю папку на полке. Это была его тайна. Его сокровенное. И, возможно, когда-нибудь, если хватит смелости, она станет и его самым честным признанием. Но не сейчас. Сейчас ему было достаточно того, что он смог это создать. И того, что где-то там, в больничной палате, человек, ради которого это было создано, по-прежнему дышал и больше не прогонял Шарля, когда он приходил.

***

Он, уставший после пар, зашел в больничную палату, слегка постучав костяшками по двери. — Я же говорил, можешь заходить без стука, — Макс, всё так же полусидя на кровати, повернул к нему голову. Цвет лица у него был уже получше, и в глазах появилось больше жизни. — Прости, — Шарль снял с шеи шарф, размотав его, и сел на стул рядом с койкой. — Не ври, тебе не жаль, — Макс беззлобно закатил глаза и махнул здоровой рукой. — Ты в следующий раз всё равно сделаешь также. — Сделаю, — согласился Шарль, устраиваясь поудобнее и беря с тумбочки свой стакан с водой, который уже стал здесь постоянным атрибутом. — Мало ли, чем ты занимаешься. Не хочу ставить тебя в неловкое положение. — Интересно, чем я могу заниматься, если всегда сижу на кровати, чтобы было неловко, — рассуждал Макс, глядя в потолок с преувеличенной задумчивостью. — Только если буду дрочить… Шарль поперхнулся водой, которую как раз собирался сделать глоток. Он закашлялся, пытаясь отдышаться. — Да, тогда было бы неловко, — беззастенчиво заключил Макс, наблюдая за его реакцией с довольным видом. — О-очень, — выдавил из себя Шарль, всё ещё откашливаясь, под тихие, но довольные смешки Макса. — Но я тут таким не занимаюсь, — он поморщил нос, как от дурного запаха. — Только ты заходишь со стуком. Представь: заходит медсестра, а я тут… — он сделал несколько преувеличенно пошлых движений правой рукой возле паха, — …вот это действительно неловкая ситуация! Я бы, наверное, умер от стыда. Шарль рассмеялся, наслаждаясь Максом, который шел на поправку. — Ты ужасен, — сказал он, качая головой, но в его голосе не было ни капли осуждения. — Знаю, — бодро ответил Макс, и его улыбка стала чуть мягче. — Рассказывай, что в университетском мирке происходит. — Да ничего особого, — Шарль принялся перебирать в уме события учебного дня, пытаясь выудить что-нибудь стоящее. — «Ничего особого» — это у меня в четырех стенах, — проворчал Макс, явно недовольный таким ответом. — О, и я чья это вина? — съязвил Шарль, поднимая бровь. — Не нравоучай меня, — заканючил Макс, с наигранным страданием закатывая глаза. — Мне тут и так так скучно, что хоть на стенку лезь. — Макс, — Шарль даже не смог скрыть тепла, произнося его имя. — Тебе всегда скучно. Даже дома, в своей квартире. — Ну потому что так и есть! — Макс всплеснул правой рукой, как бы доказывая свою правоту. — Мир слишком медленный для меня. А тут вообще анабиоз. Так что, давай, рассказывай. Шарль сдался, поудобнее устроившись на стуле. — Ладно, ладно. Ну... была пара по политологии. Я получил высший бал за тест. — Ура, — без особого энтузиазма прокомментировал Макс. — ...потом была пара по математике, решали задачи по пособию... — Шарли, — Макс посмотрел на него с таким отчаянием, будто тот предлагал ему жевать картон. — Едва ли мне твои пары интереснее, чем разглядывать эти обои. Шарль задумался, постукивая пальцем по подлокотнику стула. — Хорошо... — он нашел в памяти что-то более подходящее. — Вчера Льюис пригласил меня в гости сегодня на вечер. Макс мгновенно оживился. — Хэмилтон? О, и как это было? — Я сидел в столовой, они подошли с Джорджем и просто пригласили, — кратко изложил Шарль. — Плохой из тебя рассказчик, — удрученно вздохнул Макс, откидываясь на подушки. — Ни деталей, ни эмоций. Они просто подошли и сказали «иди к нам»? И всё? А атмосфера? А что ты ответил? Шарль смущенно потер затылок. — Ну... атмосфера была дружелюбная. Льюис сказал, что собирается небольшая компания, будет пицца и фильмы. Я сказал, что загляну, если освобожусь после репетиции. — «Если освобожусь», — передразнил его Макс, качая головой. — Всего-то на свете надо — пицца, фильмы и компания легендарного Льюиса Хэмилтона. А ты еще думаешь. — Я хотел проведать одного скучающего пациента, — тихо, глядя в пол, сказал Шарль. В палате на секунду повисла тишина. Макс перестал ухмыляться. Он посмотрел на Шарля, на его опущенную голову, и его взгляд смягчился. — Ну, пациент, — он махнул здоровой рукой, пытаясь вернуть лёгкость, — пациенту сегодня явно лучше. И он тебя отпускает в гости к Хэмилтону. — Великодушно, — хмыкнул Шарль. — Да знаю, знаю, — Макс усмехнулся. — Ладно. Обещай мне одну вещь. — Какую? — Когда пойдешь, не стучи в дверь. Просто зайди. А то постучишь, и они решат, что пришёл какой-нибудь ботаник-социофоб. Шарль фыркнул. — Я думаю, они решат что я просто воспитанный. — Конечно, — протянул Макс. — Прямо скажут: «О, смотрите, к нам французский аристократ пожаловал. Наверное, перед тем как сесть на стул, трижды поклонится». — Может, и поклонюсь, — парировал Шарль, наконец поднимая глаза, в которых плеснул озорной огонек. — Если стул будет достаточно изящным. Макс рассмеялся, и этот смех, хоть и немного хриплый, прозвучал для Шарля лучше любой музыки. — Как скажешь, — выдохнул он, утирая выступающую от смеха слезу. — А как ты вообще связался с этими голубками? — Голубками? — Шарль прыснул со смеху, откинувшись на спинку стула. — Возле библиотеки случайно познакомились. — Ну да, — Макс выгнул бровь, смотря на него с легким удивлением. — А то ты не в курсе? Рассел с Хэмилтоном же встречаются. Уже года три, наверное. Слова повисли в воздухе, ударив в фундамент мира Шарля с неожиданной силой. Его улыбка застыла и медленно сползла с лица. — Что? — выдохнул он. — Я... я действительно не знал. Он смотрел на Макса широко раскрытыми глазами, пытаясь переварить информацию. Джордж Рассел и Льюис Хэмилтон. — Ты уверен? — тихо спросил Шарль, больше сам у себя. Макс пожал плечом здоровой рукой. — Да они не кричат об этом на каждом углу, но и не прячутся. Все об этом знают. Да и, вообще, по ним заметно.  — Они же... — Шарль беспомощно замолчал, не находя слов. — Но я же с ними общался.. Никто ничего... Никаких намеков. Никто не шепчется за спиной? Макс смотрел на него с искренним удивлением, как на человека, который только что узнал, что земля круглая. — Шепчутся? — переспросил он, будто проверяя, правильно ли расслышал. — Шарли, с чего бы? Ну, встречаются и встречаются, что такого? Кому какое дело? Для Макса и, выходило, для всего университета это было на уровне информации о том, что у кого-то цвет волос каштановый. Никакой драмы, никакого позора, никакого страха. Простая констатация. А он, Шарль, провел с ними уже месяц, и у него ни разу не возникло и тени подозрения. Не потому что они скрывали, а потому что им было нечего скрывать. А Шарль просто не видел — его сознание, зашторенное установками его прошлой жизни, даже не допускало такой возможности в принципе. Это — укор. Это — доказательство того, что возможен другой сценарий. Не тот, по которому живут они. — Мне... мне пора, — пробормотал Шарль, вставая. Его мир сильно перекосился. — Ага, — кивнул Макс, с любопытством разглядывая его потрясенное лицо. Шарль молча кивнул на прощание. Он вышел из палаты и медленно пошел по коридору, не видя ничего перед собой.

***

— О, Шарль! — Дверь открыл Джордж. В руке он держал банку с пивом, но выглядел абсолютно трезвым. — Заждались тебя уже, заходи. — Прости, я после репетиции, — Шарль прошел внутрь, снимая пальто и аккуратно вешая его на переполненную вешалку в прихожей. Квартира Льюиса была такой, какой он себе ее и представлял: просторная, с четкими линиями в стиле хай-тек. Доминировали оттенки серого, металла и стекла. В большой гостиной, из окна которой открывался панорамный вид на ночной город, на огромном угловом диване цвета мокрого асфальта сидел Льюис и двое парней. В воздухе пахло пиццей и едва уловимым ароматом дорогого парфюма. — Шарль, — Льюис кивнул ему в приветствие, его лицо освещала спокойная улыбка. — Знакомься, это Дэни и Чекко. Взгляд Шарля скользнул по гостям. Один из них, высокий парень с копной темных кудрявых волос и смуглой кожей, сидел прямо на полу, прислонившись спиной к дивану. Второй, с широкими чертами лица, короткой стрижкой и серьезным взглядом, расположился в кресле. Они были поглощены карточной игрой, разложенной на низком кофейном столе. — Привет, — Шарль подошел ближе, пожимая руку парням. — Приятно познакомиться, — Дэни широко улыбнулся. — Ох, я тебя помню! Ты же был тогда на матче, против Амстердама. Я видел тебя в VIP-руме. — Да, я там был, — кивнул Шарль, немного удивленный. — А ты? — Я не болельщик, — он хищно ухмыльнулся, и в его улыбке появилось что-то озорное и уверенное. — Я тоже в сборной. Шарль нахмурился, лихорадочно пытаясь вспомнить его лицо на льду или в рассказах Алекс. Понимая его замешательство, Дэни пояснил, похлопывая по правой ногу от колена до щиколотки: — Я не выходил на лед в этом сезоне. Я сломал ногу два месяца назад, поэтому просто приходил поддержать ребят. — А, понятно, — Шарль кивнул. Джордж протянул Шарлю холодную банку. — Держи. Расслабься, тут все свои. Шарль взял пиво, ощущая прохладу алюминия в ладони. На самом деле он не хотел пить, поэтому просто поставил ее рядом, на случай если передумает. — А ты тоже хоккеист? — спросил Шарль, поворачиваясь к Чеко. Тот хохотнул и покачал головой, явно развеселенный предположением. — Я разве похож? Шарль замялся. Как-то грубо было сказать «нет». — Нет, я простой парень, — Чекко ответил сам, спасая его от неловкости. Его голос был спокойным и дружелюбным. — Мы с Льюисом одногруппники и давние друзья. Вот и сложилась так компашка, Дэни — от Рассела, я — от Льюиса. А ты от..? — Мы вместе познакомились с Шарлем, — легко парировал Рассел, приобняв Льюиса за плечи и опускаясь на диван рядом с ним. Его движение было естественным, непринужденным. — Возле библиотеки. Хотели обсудить проект вместе. Ох.. ох, мы ведь его так и не обсудили. Лью, почему ты мне не напомнил? — Мне показалось, тебе не понравилась идея из-за недостатка данных и мы ее отмели? — Хэмилтон выгнул бровь, поворачиваясь к Джорджу. — Бред, — он тряхнул головой. — Чтобы выиграть, нужно сделать шаг! Проект окупится. Шарль точно помнит, что Рассел был противоположных взглядов, когда они обсуждали это с Льюисом возле библиотеки. Он думал, что Хэмилтон укажет на это, но тот просто притянул его ближе за талию, устраивая удобнее. — Ты прав. Но давай об этом позже, не будем грузить вечер. Рассел откинулся ему на плечо, молча соглашаясь и вызывая улыбку у своего партнера. Шарль отвел взгляд, делая вид, что изучает этикетку на банке. Но краем глаза он видел это: как плечо Льюиса легко и привычно приняло тяжесть руки Рассела, как их позы дополняли друг друга, как Хэмилтон просто пошел на уступку Джорджу.  Да, действительно, по ним заметно. — пронеслось у него в голове с ясностью.  Это была не просто дружба. Это была та самая близость, которую он сам так отчаянно прятал. И самое потрясающее было то, что никто, кроме него, не был смущен. Дэни, не обращая внимания, доедал кусок пиццы, а Чеко перетасовал колоду карт. Парни просто продолжили болтать дальше, как ни в чем не бывало. Невольно он представил себя и Макса. Не здесь, в гостях, а у себя дома. Они также спокойно сидят вдвоем на диване, в компании Пьера, Оскара, может быть, даже этих самых ребят. И он, Шарль, так же, как сейчас Рассел, мягко приобнимает Макса за талию, чувствуя под пальцами тепло его тела сквозь тонкую ткань футболки. А Макс в это время склоняется к его уху, чтобы прошептать какой-то дурацкий, смешной секрет, от которого по коже Шарля бегут мурашки, а на губы просится счастливая улыбка. И самое главное — в этой фантазии не нужно было прятаться. Не нужно было отскакивать в сторону при звуке шагов в коридоре, не нужно было следить за каждым своим взглядом, каждым жестом. Он не испытывал бы ни капли стыда, проявляя свою любовь к этому мужчине при посторонних. Потому что это было бы так же естественно и нормально, как дышать. От этой мысли в груди у Шарля мягко и болезненно потянуло. Фантазия была настолько яркой, настолько желанной, что на секунду затмила собой реальность. Он услышал смех в комнате и вздрогнул, возвращаясь в гостиную Льюиса. Его взгляд снова упал на Рассела и Льюиса, и на этот раз он увидел в них не объект для удивления, а отраду. Прообраз возможного будущего. Доказательство того, что та картинка, что родилась в его голове, — не утопия. Он тихо выдохнул и все-таки отпил из банки, стараясь скрыть дрожь в руке. Эта фантазия хотела быть реальностью. Сильнее, чем что-либо еще. — Ладно, хватит карт, — Льюис мягко отстранил колоду, которую Чекко только что перетасовал. — Предлагаю сыграть во что-то, где можно пообщаться. «Кто я?» Джордж тут же оживился. — Отлично! Только без скучных персонажей. Только те, кого все знают. Правила были просты: каждому на лоб клеится стикер с именем известного персонажа или знаменитости, и с помощью наводящих вопросов нужно угадать, кто ты. Разговор сразу же наполнился смехом и подсказками, которые чаще сбивали с толку, чем помогали. Дэни, вытянувший «Губку Боба», сгорал от нетерпения, а Чекко, которому достался «Бэтмен», с невозмутимым видом задавал вопросы в духе «Я часто летаю по ночам?», что вызывало новые взрывы хохота. Шарль наблюдал за ними, понемногу оттаивая. Атмосфера была настолько легкой и непринужденной, что даже его собственная тревога начала отступать. Он ловил себя на том, что смеется над тем, как Джордж, с именем «Шрек» на лбу, пытался намекнуть на свою «болотистую местность проживания». Наконец, очередь дошла до Шарля. На его стикере было написано: «Принц Гарри». — Я человек? — Ага. — ответил Чекко. — Женщина? — Нет. — Я член королевской семьи? — спросил он, стараясь не смотреть в сторону Льюиса и Джорджа, которые уже подавили улыбки. — Да! — хором ответили ему. — Я… жив? — уточнил Шарль, чувствуя, как пошел по верному пути. — Пока что, — фыркнул Дэни. — У меня есть брат? — Есть! — подсказал Чекко. — Я… — Шарль задумался, перебирая в голове известных принцев. И тут его осенило. Вспомнились недавние заголовки, скандалы, переезд… — Я известен тем, что… покинул королевскую семью? В комнате повисла тишина, а затем взорвалась смехом и одобрительными возгласами. — Бинго! — Льюис стукнул кулаком по столу, широко улыбаясь. — Молодец, Шарль! Быстро сообразил. — Да уж, — Джордж схватился за живот. — «Покинул королевскую семью» — это мягко сказано. Шарль сорвал со лба стикер и, глядя на имя, тоже рассмеялся. Ирония ситуации была слишком очевидной и горьковато-смешной. Принц, сбежавший из-под гнета условностей и ожиданий. Он почувствовал, как его собственный смех звучит чуть громче и нервнее, чем следовало бы. Льюис, заметив это, мягко перевел тему. — Ладно, кто следующий? Дэни, твоя очередь страдать. Игра продолжилась, но Шарль сидел, вертя в пальцах смятый стикер с именем «принца-изгоя». Он снова посмотрел на Льюиса и Джорджа. Они были здесь, в своей стильной квартире, окруженные друзьями, не скрывая, кто они друг для друга. Они построили свое маленькое королевство, свои правила. Шарль отпил глоток пива, и на этот раз горьковатый вкус показался ему уместным. Игра набрала обороты, и круг «знаменитостей» быстро иссяк. Кто-то — Шарль подозревал, что это был Джордж с его вечной склонностью к хаосу — предложил перейти на личности. А именно, на преподавателей и общих знакомых. Атмосфера стала еще более неформальной и взрывоопасной. Стикеры клеились под хохот и подначки. Новый раунд. Шарль клеит стикер на лоб высокому, кудрявому Дэни. Тот хитро ухмыляется. — Я… его знаю? — осторожно начинает Дэни. — Да! — хором отвечает ему вся компания. — Окей… Я студент? — Да! — подсказывает Чекко. — Я из вашего универа? — Ага! — ухмыляется Джордж. Дэни скрещивает руки на груди, его лицо озаряется дьявольской догадкой. — Меня все боятся? Смех в комнате становится немного нервным. Льюис кашляет в кулак. — Э-э-э… Скорее, предпочитают не связываться. — Я ношу косуху и учусь с Льюисом? — Бинго! — Джордж захлопал в ладоши. — Серхио «Чекко» Перес! Добро пожаловать в клуб, придурок! Тут до Шарля наконец дошло. Он смотрел то на спокойного парня в кресле, то на листок, который Дэни только что оторвал от своего лба. Чекко. Это было не имя, а прозвище. Следующим стал сам Серхио. Стикер на его лбу появился благодаря Льюису, чьи глаза блестели от неподдельного веселья. Чекко осмотрелся, его серьезное лицо стало вопрошающим. — Я преподаватель? — начал он своим низким, размеренным голосом. — Да, — хором ответили ему. — Я… строгий? — О да, — тут же откликнулся Джордж. — Очень. — Я веду пары по… э-э-э… истории искусств? — попробовал Чекко, явно плавая. — Нет! Чекко почесал затылок. — Я ношу очки? — Иногда, — подсказал Шарль. — У меня… — Чекко замялся, ищуще глядя на друзей. — У меня немецкая фамилия? Пьяный Джордж без причины завыл от смеха, а Льюис, улыбаясь, кивнул: — Да, Чек, у тебя немецкая фамилия. Лицо парня озарилось пониманием. — Росберг чтоли? Комната взорвалась одобрительными возгласами. Но настоящий взрыв случился, когда очередь дошла до Джорджа. Льюис, с самым невинным видом, наклеил ему на лоб ярко-желтый стикер. Рассел, полный уверенности, начал задавать вопросы. — Я студент? — Да, — хором, с едва сдерживаемым смехом. — Я… популярен? — О да, — фыркнул Серхио. — Ты уж точно популярен. — Я учусь на нашем потоке? — Да, — притихше ответил Льюис, и его глаза сузились от удовольствия. Джордж нахмурился, чувствуя подвох. — Я… я кудрявый? — Еще какой! — не выдержал Чекко. И тут Джорджа осенило. Не та догадка, которая приносит облегчение, а та, что вызывает ярость. Его лицо исказилось от возмущения. — Нет. Только не это. Вы не могли… Льюис, я тебя убью! — Кто ты, Джордж? — с деланным простодушием спросил Льюис. — Я этот… этот вездесущий павлин! — выпалил Рассел, срывая с лба стикер. Он посмотрел на имя, и его плечи обвисли в бессильной злости. — Ландо Норрис. Вы прилепили мне Ландо Норриса! Он швырнул смятый стикер в Льюиса, который только откинулся на диван, беззвучно трясясь от смеха. Джордж поднялся с дивана с видом мстителя. В его глазах плясали чертики. Он взял новый стикер и с преувеличенной театральностью что-то начертал на нём, прикрывая рукой, а затем с торжествующим и зловещим видом протянул Льюису. — А ну-ка, Хэм, твоя очередь. Держи, милый. Льюис фыркнул, но покорно наклонил голову, позволяя Джорджу прилепить бумажку себе на лоб. Шарль сидел, застыв, с банкой пива в окаменевших пальцах. Он побледнел, как стена, его глаза были прикованы к белому прямоугольнику на лбу Льюиса. На нём были чёткие, печатные буквы: "Макс Ферстаппен". Дэни, увидев имя, фыркнул, затем хихикнул, а через секунду уже заходился в настоящем истерическом хохоте, катаясь по полу и хлопая ладонью по ковру. Льюис, не видя надписи, лишь поднял бровь, глядя на реакцию гостей. Но его взгляд был спокоен и полон любопытства. — Что? Я что, королева Барак Обама? — пошутил он. — Если бы! — выдавил из себя Дэни. Джордж, удовлетворённый произведённым эффектом, сложил руки на груди. Его взгляд скользнул по бледному, как полотно, Шарлю, и на его лице появилась хитрая улыбка. — А у меня есть отличная идея, — миролюбиво, почти сладким голосом, произнёс он. — Пусть Шарль отвечает на твои вопросы, Льюис. А то он всё больше отмалчивается, скромничает. Пусть поучаствует. Льюис, казалось, на секунду задумался, но затем легко согласился. Он придвинулся ближе к Шарлю, повернувшись к нему так, чтобы тот видел только его лицо, а не злополучный стикер. Но Шарль уже не мог отвести от него глаз. Каждая буква того имени жгла его сетчатку. — Ну что ж, Шарль, — начал Льюис, его тёплый, бархатный голос звучал спокойно. — Помоги мне. Я спортсмен? — Да, — просипел он. — Я известный спортсмен? — продолжил Льюис, не улавливая странное напряжение Шарля. — Очень, — на этот раз ответил за Шарля Джордж, сияя от злорадства. — Я занимаюсь… индивидуальным видом спорта? — Льюис смотрел прямо на Шарля, пытаясь поймать его взгляд. Шарль снова кивнул, его пальцы сжали банку так, что алюминий затрещал. — Нет, — его голос был спокойнее. — Я связан с баскетболом? — Льюис закатил глаза, явно предполагая, что Джордж сделал очередную дурацкую отсылку к его цвету кожи. Шарль покачал головой, стараясь дышать ровнее. — Нет. Льюис нахмурился, явно заходя в тупик. Он сделал еще пару попыток, спрашивая про национальность и вид спорта, но ответы Шарля были краткими и не приближали к разгадке. — Ладно, — Льюис сдался и обвел взглядом компанию. — Можно глупый вопрос задам? — Валяй, — флегматично разрешил Серхио. Льюис повернулся обратно к Шарлю, и его взгляд стал нарочито томным, игривым. — Я красивый? В комнате снова прокатился гогот. Шарль смеялся вместе со всеми, пока Льюис смотрел на Шарля с притворной серьезностью, но в его глазах читалось искреннее ожидание ответа. Внезапно в комнате стало душно. Воздух, только что наполненный весельем, стал густым и тягучим. — Так красивый или нет, Леклер? — не отступал Хэмилтон, его губы тронула улыбка. — Красивый? — быстро переспросил Шарль, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Вместо этого он выпалил, сделав вид, что расслышал другое слово: — Странно, мне послышалось, что ты спросил «плаксивый». Джордж прыснул, но Льюис лишь покачал головой, не отводя пристального взгляда. — Нет. Я спросил, красивый ли я. Видя, что от него все еще ждут ответа, Шарль почувствовал, как горит все его лицо. Он нервно провел рукой по волосам, отводя взгляд. — Я не знаю, — он издал короткий, сдавленный смешок, в котором слышалась явная нервозность. — Я мужчина... Мне сложно судить. Он пытался уйти от ответа, спрятаться за банальность, но его голос дрогнул. И сейчас он смотрел на чужую записку на лбу с именем Макса как на предателя. — Ой, да брось, Леклер, — осуждающе пихнул его в плечо Джордж. — Ты что, гомофоб? Что за «я же мужчина»? — он с преувеличенным презрением закатил глаза и повернулся к Льюису. — Ну, скажем так, ты на троечку. С большой натяжкой. Комната взорвалась смехом. Даже Льюис фыркнул, качая головой. — Я не гомофоб, просто.. — он попытался что-то сказать, но слова застревали в горле. — Расслабься, Шарль, — вмешался Дэни. — Это просто игра. — Я его знаю? — продолжил Хэмилтон игру. — Конечно. — Лично? — С недавних пор, да. — ответил Джордж. — Я играю в хоккей? — глаза Льюиса сузились, он явно начал догадываться. — Да. — Шарль улыбнулся. — Ферстаппен. — заключил он, срывая наконец злополучный стикер и глядя на имя. Он поднял бровь, взглянув на Джорджа, но не стал комментировать выбор.