Make me feel

Ноябрь медленно тянулся к концу, сбрасывая с оголенных ветвей последнюю позолоту и укутывая город сырым, пронизывающим холодом. За окнами больницы хмурое небо почти не менялось, сливаясь с серым бетоном соседних зданий. Идя по узкому тротуару, в арке оранжево-желтых и уже потерявших листву деревьев, Шарль рассуждал, как много произошло за эту осень с ним. Переезд, новый город, новый дом, новый университет, новый ансамбль. Всего этого не было, если бы он остался в Монако. Не было бы и Макса в его жизни. У Шарля впервые такое было, что другой человек, так быстро и так естественно вписался в его системы координат. Они с Максом сблизились так просто, что Шарль даже не заметил, что за какие-то три месяца, тот стал ему самым близким человеком. Не было ни дня чтобы Шарль не думал о нем. Ему для этого даже не нужно было видеть Макса. Он мог спокойно заниматься своими делами, и время от времени размышлять, чем сейчас занят Макс, как у него дела, как самочувствие. И гораздо чаще и на более длительное время, в основном оставаясь наедине с самим собой или перед сном, Шарль думал о них. Что между ними сейчас, что было, и что их ждет. Больше всего его пугали мысли о том, что Макс когда-нибудь пропадет из его жизни, и она опять потеряет свои краски. С другой стороны, Шарль понимал, что оставлять все как есть — это прямая дорога к его страху. Это сейчас, пока Макс в больнице, создается ощущение, что все в порядке, что все хорошо. Шарль старался заходить к Максу так часто, как позволяли усиленные репетиции перед концертом. Они почти полностью восстановили былой комфорт, снова могут разговаривать обо всем часами, находиться друг с другом без напряжения. Однако, было очевидно, что это временно, и Шарль это понимал. Он поставил себе цель прийти к какому-то выводу и что-то решить до момента как Макса выпишут, пока у него есть отсрочка, чтобы подумать и разобраться в себе. Тем временем Макс уверенно шел на поправку. Его цвет лица стал здоровым, исчезли темные тени под глазами, и он заметно поправился, снова обретая былую мощь в плечах. Он уже более-менее свободно передвигался по палате, хотя врачи все еще не спешили с выпиской. — Нет, ну это просто несправедливо, — Макс встретил его возле двери палаты, нарезая круг по ограниченному пространству комнаты. Его шаги были твердыми, но в них все еще чувствовалась скованность. — Представляешь, они опять отказались меня выписывать! — Макс, тебе же уже объясняли, почему ты все еще должен быть под наблюдением, — Шарль устало потер переносицу, положив сумку на стул. Рвение Макса ко льду и хоккею ни капли не затухло из-за травм. Казалось, наоборот — он словно дичал в четырех стенах вдали от спортивной арены. Его тянуло играть, выигрывать, тренироваться с той силой, которую не могли сдержать ни бинты, ни предписания врачей. — Объясняли, и я не согласен. Я же не инвалид, я могу и дома восстанавливаться дальше! —Как только ты вернешься домой, ты первым делом будешь тренироваться, — Шарль покачал головой, смотря на него с безрадостной уверенностью. — А тебе нельзя. Ребра еще не срослись как следует. — Нельзя то, нельзя это! — Макс раздраженно провел рукой по волосам, продолжая упрямствовать. — Я лучше знаю, что мне можно, а что нельзя. — Макс, — голос Шарля стал покровительнее. Он уже изрядно раздражался от этой заезженной пластинки. — Каждый день одно и то же. — Ну это же правда! — Макс всплеснул руками и тут же поморщился, почувствовав резкий укол в боку. — Вижу, — едко заметил Шарль. Тот тут же подправил выражение лица, выглядя невозмутимым. — Ты только недавно начал ходить сам нормально. Дай себе восстановиться как следует. В чем твоя проблема? — спросил Шарль, пытаясь донести мысль, которая, казалось, отскакивала от парня, как от бетонной стены. Макс тяжело вздохнул и плюхнулся на край кровати. Шарль тоже вздохнул, уже зная, что тот сейчас скажет. Перебивать было бесполезно. — Моя проблема в том, что я должен тре-ни-ро-вать-ся, — проговорил Макс, нарочито растягивая слова, будто вбивая их гвоздями. — Весной чемпионат. Мне некогда прохлаждаться! — Вот именно, — Шарль воспользовался моментом. — Весной чемпионат. И ты не можешь рисковать и выходить на лед, не долечившись как следует. Ты просто подумай: одна маленькая, новая травма из-за спешки — и ты выбываешь до конца сезона. Насовсем. Ожидаемо, Макс после этих слов остыл. Его плечи слегка обмякли, а огонь в глазах погас, сменившись мрачным пониманием. Он молча кивнул, сжимая и разжимая кулак здоровой руки. Шарль похлопал Макса по спине, пытаясь как-то утешить. Было видно, как тому невыносимо трудно сидеть без дела, в то время как его команда, его конкуренты — все тренируются и двигаются вперед. — Тем более, тебя же совсем скоро выпишут, — мягко сказал Шарль. — Потерпи еще совсем немного. — Я пытаюсь, — Макс выглядел по-настоящему печально, его голос звучал уныло. — Но я действительно не понимаю, в чем разница, что я выпишусь через пять дней или прямо сейчас. Что там можно феерически вылечить за пять дней? — Тебя и так выписывают раньше срока, — напомнил Шарль. Его пальцы, лежавшие на спине Макса, вырисовывали круги сквозь ткань футболки. — Терпение. Макс тяжело вздохнул. — Ты прав, — тихо согласился он и прикрыл глаза. — Посмотрим фильм? Или тот сериал досмотрим? За время нахождения Макса в больнице, они посмотрели уже казалось десяток фильмов на его ноутбуке вместе. — Давай досмотрим.

***

Аудитория по высшей математике была переполнена. Воздух гудел от приглушенных разговоров и скрипа мела по доске. Шарль сидел у окна, механически записывая за преподавателем сложные формулы. — Ты понял, что он там написал? — тихо прошептал Пьер Гасли, склонившись к его конспекту. Его брови были сведены в комичную гримасу концентрации. — Отчасти, — так же тихо ответил Шарль, отводя взгляд от окна. — Это производная от неявно заданной функции. Нужно просто применить цепное правило. — А, ну да, «просто», — фыркнул Пьер, с обреченностью возвращаясь к своим каракулям. Дверь аудитории тихо открылась, и в помещение вошла Алекс. Безупречная сегодня, как обычно: строгое, но элегантное платье, аккуратная прическа, легкий шлейф дорогих духов, который чувствовался, когда она проходила мимо. Алекс поймала его взгляд и улыбнулась ему, вынуждая сделать это в ответ. Она подошла и села на свободное место рядом с ним. — Извини, что опоздала, — прошептала она, доставая блокнот. — Утреннее совещание с отцом затянулось. Ты не записал начало? — Конечно, записал, — Шарль подвинул к ней свой конспект. Его страницы были испещрены ровными, каллиграфическими символами. — Спасибо, ты мой спаситель, — она нежно коснулась его руки, и ее прикосновение было прохладным и легким, как крыло бабочки. Оно не оставило ни тепла, ни трепета. Пьер, наблюдая за ними с другого конца стола, подмигнул Шарлю. Шарль снова улыбнулся, натянуто и неестественно, и поспешно вернулся к своим записям. Я должен быть счастлив, — твердил он себе, глядя на строки формул на доске. — У меня есть всё, о чем можно мечтать. Хороший друг и идеальная девушка. Преподаватель монотонно бубнил, выводя на доске всё более сложные конструкции и тянул пару мучительно долго. Производные медленно перетекли в интегралы, формулы для них и области значения. Звонок, наконец, прозвенел, разрезая гулкий воздух. Шарль с облегчением начал спешно сгребать книги в рюкзак, надеясь скорее проскользнуть к выходу в толпе. — Шарль, — мягкий голос и прикосновение к локтю остановили его. Алекс заглядывала ему в глаза, в её взгляде читалась неуверенность. — Поужинаем сегодня? Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Прости, репетиция, — он виновато улыбнулся, не прекращая движения к выходу. — У нас совсем нет времени, концерт на носу. — Ладно, — она опустила руку, выглядела растерянной и немного обиженной. — Когда уже пройдет твой этот концерт? — вздохнула она, поправляя ремень сумки на плече. — Я по тебе скучаю. «Не концерт отбирает меня у тебя», — невесело и горько подумал Шарль, чувствуя, как сжимается желудок. — Дату пока точно не поставили, — соврал он, опуская взгляд. Шарль нервничал — нельзя было знать наверняка, в курсе ли Алекс о реальной дате. Может, она уже слышала от кого-то или следила за расписанием ансамбля. Это будет плохо. — Хорошо, — грустно протянула она. — До завтра, тогда. — Увидимся, — Шарль коротко, по-дружески приобнял её за плечи и получил в ответ уже привычный, теплый поцелуй в щеку.

***

Они сидели в маленьком кафе рядом с университетом, за столиком у окна. За стеклом копился ноябрьский сырой холод, а внутри пахло кофе и свежей выпечкой. Оскар и Шарль как-то по-своему, почти незаметно, сдружились. Их дружба была странной. Она не была наполнена болтовней или смехом, но все же они часто проводили время вместе последние недели. Оскар по-прежнему был крайне немногословен, но Шарль постепенно, по крупицам, узнал о нем больше. Что он родом из маленького городка на севере Италии, из семьи инженеров, которые до сих пор не совсем понимают, зачем их сыну понадобилось изучать политологию в Голландии. Что у него есть младшая сестра, которой он тайно скидывает деньги на карманные расходы. Что характер у Оскара — твердый, почти упрямый, но без агрессии; он просто знает, чего хочет, и молча, методично этого добивается. Из увлечений выяснилось, что он разбирается в моторах (наследственное) и смотрит документалки про космос. И еще Шарль понял главное: Оскар обладал феноменальной памятью. Он мог неделю не касаться какой-то темы, а потом ввернуть точную деталь из прошлого разговора, даже если при этом казалось, что он вообще не слушал. — Как подготовка к выступлению? — Оскар, не глядя на Шарля, ловко наматал на вилку длинную нить пасты. — Нормально, — ответил Шарль, отодвигая тарелку с сэндвичем. — Осталось разобрать только шестой акт, он финальный. Потом уже только прогоны будут. Оскар промычал что-то нечленораздельное в ответ, кивнув. Наступила тишина. Они часто могли проводить время вот так — молча. В первое время это смущало Шарля, заставляло его нервно подбирать темы, чтобы заполнить паузу. Но вскоре он привык. Эта тишина не была неловкой; она была спокойной, почти комфортной. Он мог просто сидеть и смотреть, как за окном проходят люди, а Оскар в это время доедал свою пасту погруженный в собственные мысли. Шарль попросил счёт у официанта, и они расплатились, как обычно, поровну. — Какие планы? — Шарль надел теплый шарф на шею, пока они выходили на пронизывающий осенний ветер. Оскар пожал плечами, натягивая на голову капюшон серой худи поверх кепки. — Должен с Ландо встретиться. — Зачем? — Шарль выгнул бровь, искренне удивлённый. Он перебирал в памяти последние недели и не мог припомнить ни одной точки пересечения Оскара и Норриса. — Он сказал, что хочет, — Оскар фыркнул, коротким резким звуком, и отвел взгляд, следя за тем, как мимо проезжает старая, покрытая грязью машина, — поговорить. — Всё равно не понимаю, — покачал головой Шарль, делая шаг на промерзлый тротуар. — Я тоже, на самом деле, — Оскар поежился от нового порыва ветра и засунул руки глубоко в карманы куртки, словно пытаясь спрятать все тело. Синхронно они оба достали по пачке сигарет. Пристроились у заляпанной окурками мусорки, что стояла на посту у входа в кофеиню и была вся облеплена окурками. — И не знаю, что из этого выйдет, — чиркнуло колесо зажигалки Оскара, его голос был приглушенным, будто дымом. — Но особых надежд у меня нет. Он стоял, сгорбившись, его плечи были заметно напряжены даже через ткань куртки. — Между вами произошло что-то за последние дни? — осторожно впустил Шарль свой вопрос в прокуренное пространство между ними, глядя на резкой профиль Оскара. Тот коротко, беззвучно рассмеялся, и струйка дыма вырвалась из его глотки, чтобы тут же быть растерзанной ветром. Он покачал головой. — Нет. Шарль проморгался, пытаясь уловить логику в этом хаосе. Не получалось. Он сделал глубокую затяжку, чувствуя, как знакомый горьковатый вкус заполняет рот, а затем — легкие. — Между нами «что-то» произошло еще полгода назад. Понятия не имею, о чем он хочет поговорить, если казалось, все что можно было, — Оскар вздохнул, и в этом вздохе была целая эпоха усталости, — и нельзя, было сказано. — Зачем тогда идешь? Пиастри резко стряхнул пепел, затянулся последний раз и раздавил окурок о жесть мусорки. Он поднял на Шарля взгляд, в котором читалась такая обреченная ясность, что стало не по себе. — Спроси что-нибудь проще. Шарль склонил голову набок, поймав себя на мысли, что не хочет навязываться, но любопытство оказалось сильнее. — Хорошо. Что между вами в целом произошло? Уголок губ Оскара дрогнул в подобии улыбки. — Это история на три бутылки виски, Леклер. Я обязательно расскажу, — он сверил время на часах, и его поза мгновенно сменилась с застывшей на готовую к движению. — Но позже. Увидимся. Шарль пожал ему руку, а после задумчиво смотрел вслед чужой спине.

***

Левая рука выстроила медленный, незыблемый ритм — ровное биение сердца, тиканье больничных часов. Это была основа, новый статус-кво: визиты, разговоры, забота. Глубокие, умиротворяющие басовые аккорды звучали как обещание: «Я здесь. Всё спокойно». Но правая рука тут же сплела над этим фундаментом мелодию-тень. Она была полна щемящей, протяжной тоски. Длинные, печальные фразы вились вокруг стабильного ритма, то приближаясь, то отдаляясь, словно мысли Шарля, которые то здесь, в комнате с роялем, то там, в стерильной больничной палате. В этой мелодии была вся его тоска — по тому, как Макс заразительно смеется, по его энергии, заполняющей все пространство, по его упрямому, несгибаемому присутствию. Он играл о том, как скучает по его силе, сейчас скованной травмой. И эта мысль вплела в мелодию новые ноты — трепетные, тревожные. Ритм слегка дрогнул, гармония на мгновение стала неуверенной, будто Шарль вспомнил о хрупкости этого затишья. Он видел, как Макс старается скрыть гримасу боли, как его плечи напрягаются от простого движения. И в музыке появились короткие, острые диссонансы, тут же растворяющиеся в основном потоке, — мгновенные уколы страха, тут же подавляемые волей. В этой музыке была вся нежность и вся боль их разлуки, вся горечь от вида его ограниченности. Две темы существовали вместе, не сливаясь — стабильность и тоска, реальность и мечта. После в эту хрупкую гармонию ворвался хаос. Музыка смолкла на полуслове. В звенящей тишине родился новый мотив — короткий, резкий, пугающий. Пальцы Шарля с силой ударили по клавишам, высекая грязные, диссонирующие аккорды. Это была музыкальная метафора чужого кашля. Адски тяжелые, утробные звуки, изображающие спазм, идущий из самых глубин воспаленных легких. Каждый — как удар. Левая рука металась, ритм ломался, пытаясь и не мог найти опору — точь-в-точь как Макс, который не мог найти позу, чтобы откашляться без агонии. Музыка стала физическим воплощением мучения. Она была удушающей, полной беспомощности и насилия над телом. Шарль играл с напряженным, почти страдальческим лицом, проживая каждый звук так, будто это его собственные рёбра ломались от этого кашля. Приступ стих так же внезапно, как и начался. На смену хаосу пришла оглушительная, звенящая тишина, прерываемая лишь воображаемым хриплым, прерывистым дыханием. И в этой тишине родилась новая, самая пронзительная тема. Правая рука вывела одинокую, чистую, невероятно печальную мелодию в высоком регистре. Это была музыка беспомощности Шарля. Каждая нота — это его дрожащая рука, не знающая, куда прикоснуться; его сдавленное горло; его слезы, которые он не смел пролить. Мелодия была вопросом, мольбой, тихим отчаянием того, кто может лишь наблюдать. Она вилась над едва слышным, дрожащим басовым тоном. Постепенно, очень медленно, стабильный ритм из первой части начал возвращаться. Но теперь он звучал устало, с надрывом. Он больше не был обещанием покоя, а стал музыкой бдения. Музыкой терпеливого, изматывающего ожидания у постели. Мелодия тоски и мелодия боли медленно растворялись в этом новом, уставшем ритме, не исчезая, а становясь его частью. Шарль убрал руки с клавиш. Последний аккорд, тихий и неразрешенный, повис в воздухе. Симфония этих дней была закончена. Она не имела счастливого финала. В ней была лишь хрупкая стабильность, оплаканная сила, разделенная боль и тихая, неистребимая надежда, звучавшая в самом факте того, что он продолжал играть. Продолжал слушать. Продолжал быть рядом, даже если эта близость была прописана через километры и выражена в нотах. Шарль вздохнул и потёр переносицу. В воздухе ещё висело эхо, сложное и неудобное. Он потянулся к толстой папке с завязками, лежавшей на пюпитре рядом с чистым нотным станом. Он расстегнул кожаные шнурки и открыл папку. Внутри аккуратно подшитые листы уже хранили ту, первую, исступленную исповедь — музыку ссор, обид и невысказанного страха. Теперь к ним предстояло добавить новую часть — музыку больничных будней, хрупкого перемирия и разделённой боли. Он переложил исписанные листы в сторону и взял чистые. Карандаш заскользил по бумаге, выводя знакомые овалы и штили. Он записывал медленно, сверяясь с памятью, иногда возвращаясь к инструменту, чтобы сыграть неуловимый переход или сложный аккорд, который мог ускользнуть. Когда последний такт был перенесён с клавиш на бумагу, он аккуратно собрал все листы вместе. Новая часть легла поверх старой, создавая странную, пока ещё не осмысленную последовательность. Он перевязал папку шнурками и на мгновение задержал на ней руку. Внутри теперь лежала не просто музыка. Лежала хроника. Сначала — буря, теперь — звенящее, болезненное затишье. Он убрал папку в нижний ящик своего рабочего стола, туда, где она была скрыта от чужих глаз. Защёлкнул замок с тихим щелчком.  Телефон в кармане штанов коротко и настойчиво завибрировал. Шарль с неохотой вытащил его, яркий свет экрана резанул по глазам в полумраке комнаты. Алекс: Милый, чем занимаешься? Ты не ужинал? Не хочешь куда-то сходим?  — Чёрт, — тихо, но отчётливо выдохнул он. Он больше не видел в этих сообщениях ничего, кроме давящего обязательства. Алекс была… идеальной. Умная, красивая, заботливая. Список её достоинств можно было продолжать долго, и именно это делало его собственные чувства — вернее, их полное отсутствие — таким невыносимым. Виновата была не она. Виноват был он, позволивший этой лжи зайти так далеко. Он с отчётливой ясностью понимал: всё это необходимо закончить. Пусть он ещё не готов разобраться в клубке своих чувств к Максу, но он точно знает, что Алекс заслуживает парня, который будет смотреть на неё так, как она того заслуживает. А он на это не способен. Его сердце было занято другим, даже если он и не произносил этого вслух. Вы: Я уже поужинал, извини. Мы можем встретиться завтра, после пар? Нам нужно поговорить.

***

Шарль сидел напротив Алекс в хорошем кафе, после пар. Она выглядела нервозной и постоянно поправляла свои тёмные волосы, укладывая и без того идеальную волну. Стеклянная ваза с крошечным кактусом на столе казалась ему символом всей их связи — колючей, неестественной и обречённой на жизнь в чужой среде. — Ты не голодна? — спросил он, отчаянно пытаясь оттянуть неизбежное. Его собственный латте остывал, нетронутый. — Нет, — девушка отвела взгляд к окну, где спешили прохожие. — Так о чём ты хотел поговорить? Шарль вздохнул. Воздух в кафе был густым и сладким от аромата сиропов, и ему стало душно. Он хотел потянуть время. — Александра, — Шарль отложил в сторону салфетку, которую бессознательно скомкал в тугой бумажный шар. — Ты мила моему сердцу. Чудесная, умная и прекрасная девушка. Лицо Алекс осветлилось, и в её глазах, широко распахнутых, заблистала наивная, стремительная надежда. Уголки губ дрогнули в готовности сложиться в улыбку. — Спасибо, — прошептала она и потянулась через стол, чтобы накрыть руку Шарля своей холодной, изящной ладонью. Шарль медленно, но неуклонно отодвинул руку в сторону, качая головой. Он с горечью наблюдал, как свет в её глазах гаснет, сменяясь медленным, леденящим пониманием. Она откинулась на спинку стула, будто от удара, и её плечи ссутулились под невидимой тяжестью. — Но нам лучше остаться друзьями, прости. Дело не в тебе, дело во мне. — Дело в тебе, — повторила Алекс, поджав тонкие губы. Её голос был ровным, но в нём дрожала сталь. — Ты думаешь, я поверю в эту глупость? Я похожа на дуру? — Нет, что ты, — Шарль нахмурился, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Тогда к чему ты это говоришь? — перебила она, глядя на него осуждающе. Шарль растерялся. Все заготовленные, отшлифованные фразы рассыпались в прах. Он чувствовал себя актёром, забывшим текст перед самым важным монологом. — У тебя другая? — шепотом выдохнула она. — Нет, — голос Шарля просел, стал тихим и плоским. — Тогда в чём причина, Шарль? Разве я не заслуживаю правды? — Брови Алекс изломились, её голос дрогнул, и она выглядела так, будто вот-вот заплачет, сдерживаясь из последних сил. «Заслуживаешь», — печально и беззвучно ответил он сам себе, чувствуя, как жало её отчаяния впивается ему в горло. — Я обязан сосредоточиться на карьере и музыке, пойми, — выдохнул Шарль, выбирая самый безобидный, самый избитый и потому самый трусливый аргумент. Он ненавидел себя в этот момент. — Но я ведь тебе не мешаю! — её голос звонко прозвучал в почти пустом зале, заставив пару за соседним столиком обернуться. — Я с уважением относилась к твоим репетициям! Что я сделала не так? И она его блестяще парировала, поставив мат одним-единственным, неоспоримым вопросом. Потому что она и правда не делала ничего неправильного. Вся вина, вся неуклюжесть, вся ложь были на его стороне стола. — Ты не сделала ничего неправильного, — Шарль потер переносицу, чувствуя нарастающую головную боль. — Просто… ты заслуживаешь лучшего. Парня, который уделяет тебе всё время, а не между репетициями. — Я не хочу другого парня, — прошептала Алекс, и первые предательские слёзы, блестящие и тяжёлые, покатились по её щекам, оставляя мокрые следы на безупречной пудре. Вот этого Шарль хотел избежать больше всего. Он не хотел видеть её слёз, не хотел быть тем, кто заставляет её страдать. Он готов был бы вынести её гнев, её холодность, но это беззвучное, горькое отчаяние разрывало его на части. — Может, ты подумаешь? — её голос стал тихим, умоляющим. Она цеплялась за последнюю соломинку, и это зрелище было невыносимым. — Я могу дать тебе пространство, и когда закончится твой концерт, мы могли бы поговорить, проводить время вместе, как раньше. Помнишь, как нам было хорошо? Она смотрела на него полными надежды глазами, и в них отражалось его собственное испуганное, виноватое лицо. Она предлагала ему отсрочку, лазейку, возможность сохранить всё как есть, и часть его так отчаянно хотела согласиться. Шарль медленно, с бесконечной усталостью, покачал головой. Он не мог смотреть ей в глаза и отпустил взгляд, уставившись на тот самый кактус — колючий, одинокий и совершенно ненужный на этом столе. Он услышал резкий скрип отодвигаемого стула, короткий, сдавленный женский всхлип, больше похожий на стон, и затрепетавший аромат её духов, смешавшийся с запахом кофе. Когда он поднял глаза, напротив был уже только пустой стул. Дверь в кафе медленно раскачивалась, впуская внутрь порыт сырого, холодного воздуха. Домой Шарль добрался на автопилоте, абсолютно погружённый в свои мысли. Городской шум, огни, лица прохожих — всё это прошло сквозь него, не оставив следа, как сквозь призму. В ушах стоял гулкий звон собственной лжи и её сдавленный всхлип. Он поступил правильно. Эта мысль отстукивала в висках чёткий, неоспоримый ритм, подобный метроному. Он втолкнул их обоих в правду, какой бы безжалостной она ни была. Он отпустил её, чтобы не обкрадывать, не держать в заложниках у своей неразберихи. И хоть ему было мучительно совестно за причинённую Алекс боль, за её растерянные, полные слёз глаза, под этим слоем вины, тяжёлым и влажным, как промозглая земля, он с изумлением обнаруживал твёрдую почву облегчения. Дверь квартиры закрылась с глухим щелчком, отсекая внешний мир. Тишина встретила его пустотой. Он прислонился спиной к прохладной поверхности двери и закрыл глаза, позволяя волне усталости накрыть себя с головой. Он был свободен. Свободен от необходимости притворяться, от тягостных ожиданий, от виноватых взглядов, которые он боялся встретить. Свободен от необходимости делить себя на части, одну — для Алекс, другую — для музыки, а самую главную, самую жгучую — прятать в потаённом ящике стола, за семью замками нотных знаков. Теперь эта главная часть могла дышать. Она могла заполнить собой тишину этой квартиры, не оглядываясь на чужие чувства. Он чувствовал это облегчение почти физически — как будто с его плеч сняли невидимый, давящий груз, под которым он так долго сгибался. Но облегчение было горьким, отдавало оскоминой. Оно не принесло радости, лишь прекратило одну боль, чтобы дать место другой — тихой, ноющей, от осознания того, как сильно он всё запутал и сколько боли оставил за спиной.

***

Небо, затянутое сплошным серым полотном, сливалось с бетонными стенами домов, а короткий день стремительно гас, сдаваясь под натиском ранних сумерек. За окном квартиры Шарля медленно опускался влажный, пронизывающий вечер, и единственным источником тепла и жизни была кухня, где на плите тихо булькал суп. Шарль стоял у плиты, механически помешивая ложкой густую массу. Запах лука, моркови и зелени наполнял маленькое пространство, создавая домашний уют. Тишину разрезала вибрация телефона на столе. Шарль отложил ложку, оставив её лежать на подставке, и, вытерев руки о полотенце, поднял трубку. На экране — «Пьер». — Шарль, привет, чем занимаешься? — бодрый голос Гасли прозвучал как глоток свежего воздуха. — Дома, — ответил Шарль, и его собственный голос показался ему чуть хрипловатым. — Есть планы на вечер? Шарль передвинул камфорку на медленный огонь и накрыл её крышкой. Пар тонкой струйкой вырвался из-под края, делая потным стекло. — Нет. — Супер. Мы тут собираемся компашкой у Оскара, не хочешь присоединиться? Предложение прозвучало вовремя. Слишком вовремя. Сидеть одному в этой тишине, слушая, как за окном воет ветер было нудно. — С радостью. Во сколько? — Где-то через полтора часа. Адрес Оскар отправит. До встречи! — Увидимся. Шарль направился в комнату, чтобы переодеться, с лёгким, почти забытым чувством предвкушения.

***

— Хэй, — Оскар открыл дверь, и Шарль замер на пороге, его приветственная улыбка застыла и пропала. — Что с твоим лицом? — вместо приветствия выпалил Шарль, переступая через порог и не отрывая взгляда от чёткого, фиолетово-жёлтого синяка, цветущего под левым глазом хозяина квартиры. — Забей, — отмахнулся Оскар, но при этом всём виде он выглядел не просто спокойным, а крайне довольным, и его обычно невозмутимые губы растянулись в загадочной улыбке. — Проходи. Не находясь, Шарль прошёл за ним в гостиную, скинул куртку и на мгновение остолбенел во второй раз. На диване, развалившись с пультом в руках, сидел Ландо. И если синяк Оскара можно было списать на нелепую случайность, то рассечённая бровь Норриса, аккуратно заклеенная пластырем, выглядела куда более красноречиво. Но что поражало больше всего — Ландо тоже был абсолютно спокоен. Он лениво переключал каналы, словно находился в своей собственной гостиной, а не в квартире человека, с которым, по всем законам логики, должен был находиться в состоянии если не войны, то ледяного перемирия. — Ландо?! — Шарль в удивлении повернулся обратно к Оскару, потом снова уставился на Ландо, словно ожидая, что ему показалось. Но нет, тот всё так же сидел на диване, и его поза выражала полнейшее, почти домашнее расслабление. Оскар, проходя мимо, лишь ухмыльнулся в ответ на его немой вопрос и направился на кухню за чем-то выпить. Ландо, поймав взгляд, коротко кивнул в знак приветствия и вернулся к просмотру какого-то старого комедийного шоу. Шарль медленно опустился в свободное кресло, чувствуя, как реальность вокруг него слегка сдвигается, приобретая сюрреалистичные очертания. Оскар вернулся и метким движением кинул Шарлю банку с пивом, а затем, держа в руках две другие, опустился на диван. Он открыл первую и, не говоря ни слова, протянул её Ландо. Только после этого он сел рядом с ним — очень близко, их плечи почти соприкасались, — и открыл себе. — Вы не хотите ничего объяснить? — Шарль всё ещё ничего не понимал, его взгляд метался между двумя лицами с явными следами недавнего конфликта. — Вы подрались друг с другом? — Да, — коротко ответил Оскар, всё ещё с той же загадочной полуулыбкой. — И помирились? — Ага, — кивнул Ландо, который был для Шарля непривычно затихшим. Но не в плохом смысле, а скорее так, будто внутри него наконец-то улеглась буря, оставив после себя спокойное, умиротворённое море. — Ландо, не хочешь рассказать Шарлю, что произошло? — ехидно поглядывая на Норриса, сказал Оскар, отпивая из банки. Ландо оторвал взгляд от шоу, и Шарль готов был поклясться — тот слегка покраснел. Хотя казалось, что у Норриса вообще отсутствовало понятие стыда. — Я позвал Оскара поговорить. — Это я знаю. — Разговор сначала... — Ландо замялся и вдруг прыснул сдержанным смешком. — Не задался. Потом мы всё прояснили и... — он осторожно глянул на Оскара краем глаза, ища подтверждения, — теперь мы... вместе? — Ландо звучал скорее вопросительно, чем утвердительно, его обычно громкий и самоуверенный голос на последних словах стал тихим и почти скромным. — Что? — Шарль ошарашено выпрямился в кресле, придвигаясь ближе. — Вместе в плане...? Вместе? Оскар с невозмутимым, но оттого ещё более гордым видом кивнул, его синяк будто сиял от внутреннего удовлетворения. — Я... вау... — Шарль медленно выдохнул, и его собственные тревоги на мгновение отошли на второй план перед этим неожиданным откровением. — Поздравляю. Искренне рад за вас. — Видимо, обойдёмся без виски, Леклер, уж прости, — Оскар пожал плечами, с лёгким намёком на торжество в голосе, и поставил банку на журнальный столик. — Чего? — Ландо, нахмурившись, повернулся к Оскару. — Шарль спрашивал, что между нами произошло. Я обещал, что объясню ему за выпивкой. Но так как обстоятельства изменились... — он многозначительно дёрнул бровями, — я думаю, что пива хватит. Оскар поднял взгляд на часы. — Кстати, Пьера с ребятами не будет, — сказал он, обращаясь к Шарлю. — Почему? Не то чтобы Шарля смущало их отсутствие. Ему было вполне комфортно с Оскаром. И, похоже, теперь и с Ландо, раз они всё решили и... встречаются. Сам Шарль не знал, как относиться к этому. С одной стороны, он уже более спокойно воспринимал тот факт, что парни могут встречаться, — благодаря Льюису и Джорджу. С другой — Оскар и Ландо казались чем-то не из этой вселенной. Да и в целом отношения между парнями всё ещё звучали неправильно и странно для Шарля, отголоском старых, вбитых в подсознание установок. — Я сказал, что я занят. Я не против, что ты пришёл, Шарль, я просто не в настроении сегодня для галдежа и шума. Шарль понятливо кивнул. В этой фразе было столько от привычного, немногословного Оскара, что стало даже спокойнее. — Так вот... с чего всё началось у нас, — Оскар задумчиво почесал подбородок, глядя куда-то в пространство над головой Ландо, будто собирая мысли в кучу. — Полгода назад. После той дурацкой вечеринки на факультете. Ландо фыркнул, но не стал перебивать, уткнувшись взглядом в свои колени. — Мы тогда случайно пересеклись. Поговорили. Вроде бы круто провели время. Потом ещё раз. А потом... — Оскар сделал глоток пива, и его взгляд стал отстранённым. — Потом он просто перестал отвечать на сообщения. Игнорировал в коридорах. Словно ничего и не было. — Я не... — начал Ландо, но Оскар резко поднял руку, останавливая его. — Я не закончил. Ты получишь свою очередь для оправданий, — его голос прозвучал со смешком. — Я тогда его поймал, чтобы поговорить. Он сказал, что у него есть чувства, но он не готов к огласке, что боится. И предложил остаться «друзьями». Я согласился. Сначала всё было хорошо. Мы встречались или типа того. Ландо настаивал держать всё в тайне, и мне, честно, было плевать. Главное, что мы проводили время вместе. Оскар сделал глоток пива, его взгляд был обращён в прошлое, но без горечи. — Потом нас застукали. Пьер с ребятами. Мы сидели в подсобке у аудиторий, они вошли. Ландо... оттолкнул меня и сбежал, не сказав ни слова. Оскар пожал плечами, как будто речь шла о чём-то обыденном. — А потом он начал избегать меня снова. И еще пустил слухи, чтобы наверняка. Вот тогда я нашёл его во второй раз. И мы подрались. — Ландо осуждающе кашлянул. — Ну, или дрался только я. Но ты честно заслужил, признай. — Оскар повернулся к Ландо и закатил глаза. — После этого мы не общались несколько месяцев. И я думал, что на этом конец. Оскар отпил пива и посмотрел на Шарля. — А потом мы случайно столкнулись в коридоре. Он написал мне: «Давай поговорим». Я согласился. И вот... — он сделал жест рукой, указывая на них обоих, сидящих рядом на диване. — Что имеем. Ландо, слушавший всё это время, молча кивнул, подтверждая слова Оскара. Они уже всё обсудили и решили, и теперь эта история была просто фактом их общего прошлого. — То есть без драк выяснять отношения вы не умеете? — кольнул Шарль, на самом деле чувствуя странную радость за Оскара. Ему нравилось видеть его таким. — Ну, то есть так, — невозмутимо согласился Пиастри. — Ну, то есть так, — передразнил его Ландо, нарочно писклявым голосом. — И всегда я отхватываю больше! — Он показал пальцем на свою заклеенную бровь и ссадину на челюсти. Оскар цокнул языком, но в уголках его губ плескалась уступка. — Я же извинился, Лан. Да и ты вёл себя как мудак. Я до сих пор сам не знаю, за что извинился. — Нет, ладно, в первый раз? Во второй-то раз за что? — Ландо излишне драматично пихнул Оскара в плечо. Шарль прекрасно видел, что Оскар мог бы даже не пошатнуться, но тот позволил Ландо это сделать, лениво качнувшись торсом по инерции. — Так это ты первый ударил, дебил, — устало констатировал Оскар, поправляясь. — Ты первый вынудил! — Нет, ты. — Нет, ты! — Ты. — Ты! — Ты. — Стоп, — Шарль поднял ладонь вверх, словно останавливая поток. Спор пары замер на полуслове. Он покачал головой, но не мог сдержать улыбки. — Поздравляю. Вы идеальная пара. По уровню упрямства и инфантилизма вы друг друга стоите. Ландо фыркнул, а Оскар лишь многозначительно поднял бровь. — Я расстался с Алекс. — тоже решил поделиться чем-то Шарль. Эти двое мгновенно и странно синхронно повернулись к нему, с одинаковыми выражениями лица. — Давно пора. — многозначительно для Шарля, выдал Пиастри. Ландо молчал с минуту, складывая пазлы. — Вы с ней встречались?! Шарль закусил губу, понимая что сейчас будет его очередь делиться своей «любовной» историей. Телевизор бубнил в углу, а за окном окончательно стемнело, превратив стекло в чёрное зеркало, отражающее уютную сцену в гостиной. Шарль откинулся на спинку кресла, наблюдая, как Ландо, забыв о споре, тычет пальцем в экран, комментируя игру, а Оскар слушает его, делая вид, что не слушает, но его плечо по-прежнему касается плеча Ландо. И в этом была какая-то новая, хрупкая, но настоящая гармония. Вечер растянулся лениво и уютно, как кот на подоконнике. Телевизор вскоре выключили, уступив место тихому разговору, перемежающемуся долгими, комфортными паузами. Оскар раздобыл откуда-то колоду карт, и они втроем устроили на полу импровизированный кибер-турнир в «дурака». Ландо, с его азартным блеском в глазах, оказался откровенно слабым игроком, постоянно попадаясь на простейшие уловки Оскара. Тот, в свою очередь, играл с холодной, почти математической точностью, лишь изредка бросая Ландо насмешливый взгляд из-под опущенных ресниц, когда тот снова оказывался в проигрыше. — Опять ты! — возмущался Ландо, швыряя карты на старый персидский ковер. — Ты точно не мухлюешь, а? — Зачем? Твоё лицо рассказывает всё, что мне нужно знать, — парировал Оскар, спокойно забирая себе взятку. Шарль наблюдал за ними, изредка вставляя реплики, и чувствовал, как накопленное за неделю напряжение потихоньку покидает его. В этой квартире с ее немного потрепанными стенами, книгами в разброс и запахом пиццы, которую в итоге заказали, было какое-то простое, непритязательное тепло. Не то, что в его стерильной, идеально убранной квартире, где каждый предмет лежал на своем месте, подчеркивая одиночество. Ландо, проиграв очередную партию, с драматическим вздохом повалился на Оскара, уткнувшись носом ему в плечо. — Ты нечестный, — проворчал он, но не пытался отодвинуться. — Как скажешь. Оскар не ответил, лишь его рука автоматически поднялась и легла на затылок Ландо, пальцы бессознательно вплетаясь в темные завитки. Это было мило. Шарль смотрел на них и без стыда представил другую руку — более широкую, с сбитыми костяшками и цепкими, сильными пальцами. Представил, как та рука сжимает банку с колой, как отбрасывает со лба непослушную прядь волос, как лежит на белой больничной простыне. Как здорово было бы, если бы он сейчас тоже был тут. Мысль пронеслась яркой и горькой вспышкой. Макс бы вписался в этот вечер с той же шумной, небрежной естественностью, с какой ворвался в его жизнь. Он бы растянулся на ковре, отобрал бы у Ландо карты с нахальной ухмылкой, затеял бы спор о правилах, довел бы Оскара до того, что тот, скрывая улыбку, бросил бы в него диванной подушкой. Он бы заполнил собой пространство, сделал воздух гуще, громче, живее. Без него эта уютная картина казалась Шарлю немного недоделанной, словно в симфонии не хватало самой мощной и важной партии. Он видел, как Макс сидел бы рядом с ним на полу, их плечи почти соприкасались. Чувствовал бы его тепло, слышал бы его низкий, немного хриплый смех, который всегда вызывал у Шарля ответную улыбку, рождающуюся где-то глубоко внутри. Он бы украдкой наблюдал, как огоньки от лампы играют в его волосах, и думал о том, как несправедливо, что сейчас он один в больничной палате, а не здесь, среди живых, среди друзей. Шарль потянулся за своей банкой, сделал глоток, но пиво показалось безвкусным. Эта тоска по Максу была теперь постоянным фоном, тихим гулом, который усиливался в тишине. Даже здесь, в компании, он чувствовал его отсутствие как физическую пустоту рядом с собой. — Шарль, ходишь ты, что ли? — окликнул его Ландо, выдернув из грёз. Шарль моргнул и посмотрел на карты в своей руке, которые он забыл. — А? Да, — он сбросил две шестерки, не глядя. — Хожу. Оскар бросил на него короткий, оценивающий взгляд. Казалось, он что-то понял, но, как всегда, не стал высказываться вслух. Просто взял его ход и продолжил игру. После того как Оскар очередной раз безжалостно обыграл их обоих и собрал карты, Ландо с комичным негодованием швырнул в него шестеркой пик и показал язык. — Я курить. Оск? — он поднялся, потянулся и, не глядя, сдернул с вешалки у двери первую попавшуюся куртку, натягивая её на плечи. — Пас, — вяло ответил Оскар, развалившись на диване, раскумаренный лёгким алкоголем и азартом игры. Он смотрел на Ландо прищуренными, сонными глазами. — Шарль? — Пойдём, — Шарль поднялся с ковра, отряхивая штаны, и по пути захватил свою куртку. Только выйдя из подъезда, Шарль заметил, что куртка на плечах Ландо — явно не его. Она была на пару размеров больше, широковата в плечах, и её тёмно-синий цвет был знаком — это была куртка Оскара. Ландо, казалось, даже не осознал этого, закуривая и засунув руки в слишком длинные для него рукава. Он выглядел в ней немного потерянным, но в то же время по-хозяйски уютным, как будто это было его законное право — носить вещи Оскара. Прохладный ноябрьский воздух обжёг лёгкие, и Шарль с наслаждением вдохнул, глядя на поднимающийся к небу дым. Они стояли в молчании, под светом единственного фонаря, освещавшего вход в подъезд. — Как ты принял чувства к Оскару? — спросил Шарль то, что вертелось у него в голове весь вечер. Ландо немного удивлённо на него посмотрел, затягиваясь. — Ну и вопрос... — он почесал голову, и из него вырвался короткий, нервный смешок. Он выдохнул дым струйкой в холодный воздух. — Принял? Я не «принимал» ничего. Это как... как гравитация. Ты не принимаешь решение падать вниз, ты просто падаешь. А потом либо разбиваешься, либо учишься летать. Он стряхнул пепел, глядя куда-то в темноту. — С Оскаром... я всё время пытался оттолкнуться, убежать, потому что боялся разбиться. А оказалось, что с ним — летаешь. Ну, или он просто не даёт тебе шлёпнуться. — Ландо усмехнулся и наконец посмотрел на Шарля. — Это не про принятие, чувак. Это про то, чтобы перестать бороться с самим собой. Самый сложный бой — он всегда тут, — он ткнул пальцем себе в висок. Он сделал последнюю затяжку и раздавил окурок. — А почему спрашиваешь? Шарль пожал плечами, пряча руки в карманы. Ответ Ландо висел в воздухе между ними, такой же простой и сложный одновременно. — Да так.. Просто.

***

Макс сидел на краю кровати, свесив одну ногу на пол. Плечевой бандаж, ещё недавно делавший его движения скованными и осторожными, исчез. Под тёмной футболкой угадывался привычный контур сильных плеч, и хотя движения его всё ещё были чуть более осмотрительными, чем обычно, в них уже не было и тени былой беспомощности. Он был сосредоточен на книге, которую Шарль принёс ему на прошлой неделе, и свет настольной лампы золотил его профиль, выхватывая из полумрака палаты твёрдую линию подбородка и коротко стриженные виски.  Шарль наблюдал за ним с полуулыбкой, прислонившись к косяку входа. Он постоял так с минуту, просто глядя, как страница медленно перелистывается под пальцами Макса, как тот хмурит брови, углубляясь в текст. Затем Шарль поднял руку и лёгко стукнул по дереву три раза костяшками. Макс тут же поднял голову и улыбнулся. Это не была та широкая, почти детская улыбка, что озаряла его лицо после удачных тренировок. Эта — была другой. Меньшей, но гораздо более тёплой, словно идущей из самой глубины. Она достигала его глаз, заставляя их светиться тихим, беззвучным одобрением. — О, Шарли, — он отложил книгу в сторону, не сводя с него взгляда. И душа Шарля отозвалась на это беззвучным, тёплым эхом. Он всегда знал, что его визиты важны для Макса, но каждый раз было приятно видеть это. Шарль чувствовал то, ради чего стоит приходить снова и снова — эту чистую, ничем не омрачённую радость от его присутствия. Ему не описать словами, как он рад, что у них с Максом все снова нормально. — У меня для тебя небольшой сюрприз, — Шарль прошел в палату, намеренно держась на небольшом расстоянии, зная, что от его уличной куртки и кожи еще веет ноябрьским холодком. Он поставил на край кровати бумажный пакет с узнаваемым логотитом и отошел, чтобы закрыть дверь и снять верхнюю одежду. — Курица! — воскликнул Макс, и Шарль обернулся именно затем, чтобы увидеть его лицо, хотя мог бы безошибочно угадать эмоцию по одному только голосу. Шарль — творец. А каждый творец хочет видеть результат своего труда. Он знал, что принесет Максу радость. Он слышал ее в его голосе. Но ему было мало этого. Ему было физически необходимо увидеть отблеск этой радости в его глазах, на его лице. Хотелось впитать каждую капельку счастья Макса, не из эгоистичного желания, а чтобы насладиться. Макс уже ставил на кровать больничный столик и с жадностью вытаскивал из пакета картонные коробки с хрустящими крылышками и картошкой фри. Шарль знал, как сильно Макс на самом деле любил фастфуд, но из-за карьеры спортсмена он его ел крайне редко. Шарль сел с другой стороны столика на край кровати, наблюдая, как Макс с истинным блаженством погружается в пиршество. Он макал крылышки в соус и быстро их поедал, и, конечно же, в какой-то момент подавился, закашлявшись. — Держи, — Шарль заботливо открыл банку ледяной газировки и протянул ему. Макс благодарно кивнул, сделал несколько глотков и продолжил спокойнее. В целом, для человека с воспитанием Шарля такое поведение за столом — это вопиющее нарушение всех норм. Это могло бы раздражать, вызывать брезгливость, желание сделать замечание. Но Шарль любуется и изо всех сил пытается это скрыть, не прожигая Макса взглядом слишком сильно. — Ты почему не ешь? — спросил Макс, не смущаясь разговаривать с набитым ртом. — Не голодный. Кушай, кушай, — Шарль покачал головой, сдерживая улыбку. — Голодный, — упёрся Макс, с аппетитом макнул в сырный соус куриный наггетс и протянул его Шарлю. — Ну-ка, Шарли, открой ротик, летит самолётик! Шарль прыснул со смеху и потянулся рукой, чтобы взять еду самому, но Макс ловко отвел свою руку в сторону, а затем с настойчивым и весёлым упрямством поднёс наггетс прямо ко рту Шарля. Тот, капитулировав с театральным вздохом, позволил себя накормить. — Спасибо, — с лёгким закатыванием глаз пробормотал он, прожевывая. — Вот молодец, — с полным ртом одобрительно кивнул Макс и тут же сунул следующий наггетс себе. Но на этом его миссия «кормильца» не закончилась. Он взял пару картофелин фри и так же настойчиво скормил их Шарлю, затем отломил кусочек от своего крылышка, чередуя: себе — Шарлю, себе — снова Шарлю. Он продолжал кормить их двоих и казалось, получал искреннее удовольствие от этого процесса. — Макс, давай я сам, — наконец запротестовал Шарль, увернувшись от очередной ножки, которую ему настойчиво сували в лицо. — Нет, я сам, — упрямо парировал Макс, его глаза блестели озорным вызовом. Он сделал новую попытку накормить его, и на этот раз Шарль, смеясь, сдался, позволив тому завершить начатое.  Поев и убравшись, они сидели рядом на кровати, откинувшись на стопку подушек. В палате пахло жареной курицей и сладким соусом, а по столу были раскиданы смятые салфетки. Оба молчали, наслаждаясь сытой, ленивой истомой. Дышалось тяжеловато, но приятно. — Меня выписывают завтра, — нарушил тишину Макс. Уголки губ растянулись в широкой, победной улыбке. Он повернул голову к Шарлю. — И я вкусно поел. День не может быть лучше. Шарль смотрел на него и чувствовал, как что-то теплое и огромное наполняет его изнутри.  — Я рад. — Он не мог не улыбнуться в ответ.

***

Дверь отворилась, и в квартире пахло дождем и духами, которые он помнил с детства. На пороге стояла его мать, и сердце Шарля сжалось от внезапной, острой нежности. За те месяцы, что они провели в разлуке — она в Монако, он в своем университетском городе, — он подсознательно готовился увидеть следы времени на ее лице. Но их не было. Она выглядела точно так же, как в тот день, когда провожала его в аэропорту: те же ясные карие глаза, та же ухоженная рука, сжимающая ручку чемодана, та же улыбка, в которой читалась и радость, и легкая усталость. Для мира она была мадам Леклер, элегантной вдовой, но для него она была просто мамой, его единственным настоящим якорем после того, как отец исчез из их жизни, оставив после себя лишь тишину и его старый рояль. Они сидели на кухне, и пар от чашек с мятным чаем поднимался в воздух, смешиваясь с их тихими голосами. Шарль смотрел, как ее тонкие пальцы обнимают фарфор, и ловил каждое слово. Она расспрашивала об учебе, о профессорах, о подготовке к тому самому концерту, на который она и приехала. Шарль улыбнулся, глядя в свою чашку. Он не осознавал, как сильно по ней скучал, пока она не вошла в его тихую, упорядоченную жизнь, напомнив ему о доме, о море, о том, что где-то есть место, где его любят просто так. В ее неизменности была его сила, и сейчас, слушая ее мягкий голос, он чувствовал, как какая-то напряженная струна внутри него наконец-то расслабилась. — Как Лоренцо и Артур? — спросила он, пододвигая матери ближе тарелку с её любимыми вафлями. — У них всё замечательно, — лицо женщины озарила тёплая улыбка. — Лоренцо получил то повышение, о котором говорил. А Артур… — она замялась на секунду, и в глазах мелькнуло лёгкое раздражение. — А Артур? — переспросил он. — Купил себе эту чёрную машину, о которой всё твердил. Гоночную, или как там... — она взмахнула рукой, словно отмахиваясь от тревожных мыслей. — Я, честно говоря, волнуюсь. Но Лоренцо обещал присматривать за ним. Шарль усмехнулся. — Не переживай, он уже взрослый. — Да, ты прав. Но я все таки родитель. Как я могу не беспокоиться, ты же знаешь, этот Артур, такой неспокойный мальчишка. Господи! — она всплеснула руками. Шарль тоже скучал по братьям. Они обещали навестить его на Новый год, но он твёрдо знал — если у них не получится, он сам приедет в Монако. — К слову, Шарль… — женщина заправила прядку крашеных коричневых волос за ухо. — У меня есть ещё одни хорошие новости. Артур нашёл девушку. — Она светилась, мягко и нежно. — Если Бог даст, возможно, скоро будет помолвка. Ах, Шарлотта, такая славная девушка. Мне она сразу понравилась. — Правда? Это чудесно, — Шарль искренне улыбнулся в ответ. — Да, — согласилась она, допивая последний глоток чая. Затем её взгляд стал чуть более пристальным, тёплым, но вопрошающим. Она положила свою руку поверх его руки. — А как у тебя дела на личном, сынок? Шарль замялся, не зная, что сказать, но в этот момент в дверь уверенно постучали. — Извини, я открою, — Шарль встал из-за стола. — Дин-дон, — на пороге стоял Макс. — Макс? — Шарль прокричал шепотом. Тот был одет в домашнюю одежду — простые серные штаны и футболку с выцветшим логотипом какой-то хоккейной команды. Волосы были слегка влажными после душа, но в целом он выглядел очень хорошо — свежий, отдохнувший. — Макс, — подтвердил он, кивая. — Почему ты не позвонил, что тебя выписали? — Брось, Шарли, я уже большой мальчик. Вот пришел же. — Макс улыбнулся и оперся о косяк. — Кстати, очень невежливо с твоей стороны держать меня все еще на пороге. Шарль смутился. — Я... эм... — Милый, кто там? — за спиной послышался голос матери. Оба парня повернули головы к женщине. Шарль — с легким испугом, будто его поймали на чем-то запретном. Макс — с мгновенно вспыхнувшим интересом, его взгляд стал живым, оценивающим, но в самой доброжелательной манере. — Сосед, — выдавил из себя Шарль. — Здравствуйте! — Макс широко улыбнулся, демонстрируя ровные зубы. — Я Макс, друг Шарля. — Очень приятно, Паскаль. Проходи, что ты стоишь. — С удовольствием, — Макс смело прошел внутрь квартиры, мягко отодвигая Шарля плечом. — Сынок, как некрасиво разговаривать, не впустив гостя в дом, — покачала головой мать — Мам, — Шарль почувствовал, как по шее разливается горячая краска. Он сжал переносицу пальцами, пытаясь собраться с мыслями. — Вот, вот, Шарль, как некрасиво, — тут же подхватил Макс, беззаботно подмигнув ему и проходя вглубь прихожей. Он уверенно направился к кухне, на ходу поправляя манжет своего худи. Мадам Леклер смотрела на высокого парня с неподдельным интересом, её взгляд скользнул с его влажных волос на спортивную осанку, а затем перешёл на растерянное лицо сына. — Проходи, садись, Макс, — сказала она гостеприимно, жестом приглашая его к кухонному столу. — Я как раз заварила свежий чай. Мятный. — С удовольствием, мадам Леклер, — Макс уселся на стул с той же непринужденностью, с какой вошел, и бросил Шарлю быстрый, едва уловимый взгляд, полный озорства. — О, пожалуйста, называй меня Паскаль, — она махнула рукой, наливая ему чай. — Так вы с Шарлем близки? — спросила она, и в ее голосе звучало не осуждение, а живое любопытство. Макс принял чашку с вежливым кивком. — Мы учимся вместе. И живем через стенку. Я часто захожу в гости. — он усмехнулся, и его взгляд снова метнулся к Шарлю, который молча наблюдал за этой сценой, словно за теннисным матчем. — Это наша традиция. Шарль всегда рад меня видеть, правда, Шарли? Шарль почувствовал, как по его шее разливается жар. Он промычал что-то невнятное в ответ, не в силах вымолвить ни слова под объединенным вниманием матери и Макса. Паскаль наблюдала за ними с возрастающим интересом. — Шарль так мало рассказывает о своих друзьях из университета, — заметила она, делая глоток чая. — Я начала волноваться, что он все время проводит в одиночестве за своим роялем. — О, нет, — Макс покачал головой, и его улыбка стала теплее, почти искренней. — Я не даю ему скучать, не переживайте. Шарль молчал, глядя в свою чашку и чувствуя, как его сердце бешено колотится. Эта встреча была одновременно и кошмаром, и каким-то странным, смутным счастьем. Видеть Макса здесь рядом с матерью... это было слишком и недостаточно одновременно. — Вы тоже музыкант? — перевела она разговор. Макс рассмеялся, открытый и громкий звук, заполнивший кухню. — О нет, Паскаль, у меня с музыкой отношения строго на уровне слушателя. Я спортсмен. Хоккеист. — Хоккеист? — брови мадам Леклер поползли вверх. Она посмотрела на Шарля, словно пытаясь представить его в мире шумных стадионов и ледовых баталий. — Как интересно. А Шарль бывал на ваших играх? — Ещё как бывал! — он хлопнул ладонью по столу, заставив чашки задрожать. — Он мой талисман. С тех пор как Шарль начал ходить, у нас почти нет поражений. Чудеса! Шарль чувствовал, как горит всё его лицо. Он молился, чтобы мать не заметила, как его пальцы бесконечно скручивают край салфетки. — Шарль... талисман хоккейной команды, — медленно проговорила Паскаль, и в её голосе читалось неподдельное изумление. Она смотрела на сына, словно видя его впервые. — Ну надо же. А он мне ничего не рассказывал. — Он скромничает, — беззаботно парировал Макс, отхлебнув чаю. Неловкая пауза повисла в воздухе. Шарль отчаянно пытался поймать взгляд Макса, чтобы передать ему всё свое отчаяние, но тот, казалось, наслаждался моментом. — А вы надолго в городе, Паскаль? — наконец спросил Макс, вежливо меняя тему. — До концерта Шарля. Я не могу пропустить такое событие. — Абсолютно верно! — Макс оживился вновь. — Шарль меня лично пригласил. Я уже предвкушаю. Соскучился по его игре, пока в больнице валялся. Теперь очередь Паскаль смотреть на сына с новым интересом. — Правда, Шарль? Ты его пригласил? Он хотел провалиться сквозь землю. Каждое слово Макса, такое простое и невинное, для Шарля звучало как признание, вырванное под пытками. Он быстро кивнул. Паскаль смотрела то на одного, то на другого, и на её лице застыла мягкая, слегка озадаченная улыбка. Она видела, как её сын, всегда такой сдержанный и собранный, буквально тает под напором этого шумного, харизматичного парня. И что-то в этой динамике заставляло её присматриваться внимательнее. — Ну, раз уж у Шарля такой преданный друг, — сказала она, и её взгляд смягчился, — мне уже гораздо спокойнее. Я всегда боялась, что он слишком замкнётся в своей музыке в этом новом городе. Макс лишь ухмыльнулся в ответ, коротко и ясно кивнув. Внезапно он посмотрел на часы и с лёгким удивлением поднял брови. — Ой, мне пора. Тренировка, хоть я и на больничном, но физподготовку никто не отменял. — Он поднялся, и его стул с громким скрипом отъехал назад. — Было очень приятно познакомиться, Паскаль. — И мне, Макс. Заходите ещё. — Обязательно. — Он повернулся к Шарлю. — Шарли, проводишь? Шарль молча встал и поплёлся за ним в прихожую, чувствуя на себе спокойный, задумчивый взгляд матери. Как только они оказались за поворотом, вне поля зрения кухни, Шарль схватил Макса за локоть, заставив того наклониться ближе. — Какая ещё тренировка? — прошипел Шарль, понизив голос. — Тебя только сегодня выписали, Макс. Ты пойдёшь к себе, ляжешь на диван и будешь отдыхать. Ты меня понял? Макс смотрел на него широко раскрытыми глазами, и по его лицу медленно поползла понимающая, странно довольная ухмылка. Он поднял руки в жесте капитуляции. — Хорошо, хорошо, — тихо сказал он, кивая. — Как скажешь. Отдыхать, так отдыхать. Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге задержался, бросив на Шарля последний взгляд — смесь упрямства и странной благодарности. — Увидимся, зануда, — бросил он уже своим обычным тоном и вышел, оставив Шарля стоять в прихожей. Шарль прислонился лбом к прохладной поверхности двери, пытаясь унять бешеный стук сердца. Когда он вернулся на кухню, мать медленно допивала свой чай. Она поставила чашку на блюдце с тихим, изящным звоном. — Симпатичный молодой человек, — заметила она, глядя в окно. — Очень... непосредственный. — Да, — хрипло ответил Шарль, садясь на своё место. Паскаль повернулась к нему, и её взгляд был мягким, но проницательным. — Я рада, сынок. Я рада, что у тебя появился такой хороший друг. В Монако у тебя таких не было. Шарль сглотнул комок в горлу и посмотрел на свои руки. Руки, которые только что записали музыку о том, что он никогда не сможет сказать вслух. А его мать, самый близкий ему человек, сидела в двух шагах и говорила о «дружбе», не подозревая, что её сын только что проводил до двери причину своего вдохновения и своего смятения. Он чувствовал себя самым большим обманщиком на свете. И в то же время, сквозь стыд и страх, пробивалась крошечная, упрямая искорка надежды. Возможно, где то в другой вселенной его мать смогла бы принять и отзываться о Максе также хорошо, как о девушке Артура. Шарль отпил остывший чай и тряхнул головой, чтобы иллюзия исчезла.