Пэйринг и персонажи
Метки
Описание
Шарль переехал в новый город. В сравнении с родным Монако, здесь ему все чуждо — другая страна, университет, новые знакомые и сосед, с незнакомой эмблемой хоккейной сборной. Хотя, сосед наверное ближе чем кто-либо другой.
Примечания
ау, где макс юный талант хоккея, а шарль его новый сосед, играющий на рояле.
5
24 сентября 2025, 02:08
Загородный дом и правда был шикарен. Четыре этажа, подсвеченные оранжевыми и лиловыми прожекторами, утопали в клубах искусственного тумана, стелящегося по идеально подстриженному газону. Внутри царил полумрак, разрываемый вспышками стробоскопов и зловещим мерцанием черных светильников в виде тыкв. Готические арки из паутины, свисающие с потолка мумии, и леденящие душу звуки скрипучих дверей и завываний ветра из мощных колонок — все было сделано с размахом.
Шарль парил в этой сумрачной толпе, как настоящее привидение, в образе которого он сегодня был. Его белые, легкие брюки и рубашка на несколько размеров больше развевались при каждом движении, создавая иллюзию невесомости. Грим — тон на пару оттенков светлее его кожи, серые тени под глазами, на скулах и губах — делал его лицо мертвенно-бледным, отрешенным. Он был похож на выходца с того света, затерявшегося среди веселящихся монстров.
Он узнавал в толпе знакомые лица с потока: вот Себастьян Феттель в костюме Дракулы, с накладными клыками, язвительно ухмылялся в сторону какой-то «ведьмы», девушки с их музыкального класса; вот Ландо Норрис в отлично сидящем костюме Человека-паука о чем-то горячо спорил с «зомби» в разорванной униформе пилота. Шарль молча проскользнул мимо них, направляясь к столу с напитками.
Он налил себе пунша из массивной чаши, стилизованной под чан с «кровью», в которой плавали ледяные шары в виде пауков. Рубиновая жидкость плескалась в его бокале, кричаще яркая на фоне его белоснежного наряда. Он сделал глоток. Сладко, приторно. Совсем не то, что честный чай. Но все же вкусно.
Алая жидкость из бокала взметнулась волной, едва не перелившись через край. Шарль инстинктивно напрягся, ожидая неминуемого падения на скользкий от пролитых напитков пол, но вместо этого сильная рука уверенно схватила его за плечо, резко и твердо выровняв равновесие.
— Ох, прости!
Голос прозвучал прямо у него над ухом, заглушая шум вечеринки. Шарль, всё ещё слегка ошеломлённый, обернулся.
Перед ним стоял парень, одетый с нарочитой небрежностью оборотня: искусственный мех серого оттенка был накинут на одно плечо, обнажая простую чёрную футболку, а маска-полумаска в виде волчьей морды сдвинута на лоб, открывая лицо. Широкая, открытая улыбка, от которой лучиками расходились морщинки у глаз. Тёмные, живые глаза, смотревшие на Шарля с искренним беспокойством и долей веселья. Тёмные волосы были в лёгком творческом беспорядке, будто он уже успел потанцевать.
— Я тебя не заметил в этой толкучке, — продолжил парень, его взгляд скользнул к бокалу Шарля, проверяя, не случилось ли худшее.
Шарль инстинктивно посмотрел на себя: светлые штаны и рубашка чудом остались нетронутыми. Выдохнул с облегчением.
— Всё в порядке, — произнёс он. — Спасибо, что не дал мне познакомиться с полом поближе.
— Я Пьер, — он протянул руку. Рукопожатие у него было твёрдым и крепким.
— Шарль Леклер, — представился он в ответ.
— Пьер Гасли, — так же полностью, будто заключая негласное соглашение, отозвался парень, отпуская его руку. — Приятно познакомиться.
— Мне тоже, — искренне улыбнулся в ответ Шарль.
Внезапно громкая гитарная риффа сменилась мощными ударами барабанов, и толпа вокруг них взорвалась одобрительным гулом. Пьер, не выпуская Шарля из своего энергетического поля, шагнул ближе, чтобы его было слышно, и наклонился к его уху. Запах его одежды — недорогой одеколон с нотками цитруса и тот самый искусственный мех — смешался с общей атмосферой вечера.
— Этот пунш, между прочим, опасная штука! — крикнул он, и его глаза смеялись. — Вишневый сок и немного виски. Не хочешь проверить, что у них там ещё есть?
И в этом вопросе звучало уже не просто извинение за неловкость, а приглашение остаться, продолжить разговор.
Шарль не хотел пить ничего спиртного. Внутри и так бушевала буря, и добавлять к ней огня ему казалось чистейшим безумием. Он оставил пластиковый стаканчик с кроваво-красным пуншем на краю стола и с легким кивком последовал за Пьером, белый подол его рубашки-привидения колыхнулся, как струящийся туман.
Они протиснулись через толпу и свернули в боковой коридор, где шум музыки стал приглушенным, а воздух — чуть менее густым. Пьер открыл дверь, ведущую в просторную кухню, выполненную в стиле хай-тек. Здесь было почти безлюдно и ярко освещено, что после полумрака главного зала резало глаза. Хромированные поверхности и глянцевый черный гарнитур выглядели сюрреалистично на фоне завываний ветра, доносившихся из колонок.
— Ну, тут попроще дышится, — обернулся Пьер, его волчья маска по-прежнему красовалась на лбу, словно корона. Он широким жестом указал на массивный холодильник с двумя дверцами. — Что будешь? Пиво, вино, текила? Или безалкогольное? Кола, спрайт, сок?
Шарль молча подошел к высокому барному стулу у острова и опустился на него. Он чувствовал себя истощенным, как после долгого перехода. Эта вечеринка, эти маски, эта необходимость изображать легкомысленность — все это высасывало из него последние силы.
— Кола, — коротко ответил он, уставившись на собственную бледную руку, лежавшую на темной столешнице. Контраст был разительным.
Пьер не стал ничего добавлять. Он открыл холодильник, откуда хлынул холодный воздух, и достал банку с красной логотипом. Ловким движением пальцев, с характерным пшикающим звуком, он вскрыл ее и, не делая лишних шагов, скользящим движением отправил банку по гладкой поверхности стола прямо к Шарлю. Тот поймал ее на автомате, ощутив ледяной холод жести.
Пьер тем временем взял себе банку пива, вскрыл ее с тем же щелчком и прислонился к столешнице напротив Шарля, сделав первый долгий глоток.
— Так ты новенький, да? С Монако, если не ошибаюсь? — спросил Пьер, вытирая тыльной стороной ладони губы.
Шарль кивнул, отхлебнув колы. Газированная прохлада разлилась по горлу, немного освежая.
— Да. Перевелся в этом семестре.
— А я местный, — ухмыльнулся Пьер. — Вернее, из Руана, но здесь учусь уже третий год. Привык. Хотя к такому размаху, — он сделал широкий жест, включающий в себя и кухню, и весь дом за ее пределами, — до сих пор не совсем привык. У нас дома попроще было.
Здесь, на этой кухне, под ярким светом, Пьер Гасли казался самым настоящим человеком во всем этом карнавальном безумии.
— А ты? — Пьер пристально посмотрел на него, его темные глаза стали серьезнее. — Привыкаешь? К универу, ко всему этому? — Он снова жестом обозначил окружающее их великолепие.
— Вполне. — односложно ответил Шарль.
В этот момент в кармане его белых брюк слабо завибрировал телефон. Шарль достал его. Экран светился уведомлением.
Неизвестный номер: Привет. Это Льюис. Мы с Джорджем на первом этаже. Ждем.
Хэмилтон как всегда лаконичен, даже в мессенджере. Никаких смайликов, никаких лишних слов.
— Извини, я пойду, найду знакомых, — Шарль поднялся со стула, утягивая за собой полупустую жестяную банку.
— Увидимся, — кинул Пьер, нисколько не обиженный. Его улыбка оставалась доброжелательной.
Шарль вышел обратно в пущу празднования. Грохочущая музыка и мельтешение тел снова поглотили его. Найти Льюиса и Джорджа в этом хаосе оказалось не самой простой задачей. Он протискивался сквозь толпу, высматривая знакомые лица, и наконец заметил их у высокой арочной ниши, ведущей в зимний сад.
Их костюм заставил Шарля на секунду замереть, с неподдельным удивлением. Они были одеты в стилизованные, но узнаваемые наряды астронавтов — блестящие серебристые комбинезоны с нашивками, стилизованными под флаги, и прозрачные сферы шлемов, которые они держали под мышкой. Костюмы были явно парными, продуманными до мелочей. Шарль на мгновение задумался, но отбросил мысль — мало ли, просто приятели решили пошутить.
— Леклер, — Льюис кивнул ему, пожав руку. В другой его руке был изящный бокал с красным вином, который странно контрастировал с футуристичным обликом. Его взгляд скользнул по бледному гриму Шарля. — Это образ... привидения?
Шарль кивнул, чувствуя себя немного нелепо в своем простом наряде на фоне их продуманного ансамбля. «Хотел бы я исчезнуть как призрак», — подумал он про себя.
— Да, что-то вроде того. А у вас космос?
Джордж, стоявший чуть поодаль, улыбнулся. Его лицо светилось беззаботным весельем.
— Ну, мы же должны были как-то выделиться из этой армии вампиров и оборотней, — он обменялся с Льюисом быстрым, почти незаметным взглядом, полным теплого понимания. — Решили, что полет к звездам — неплохой вариант.
— Выглядит круто, — искренне сказал Шарль. — Очень детально проработано.
— Джордж нашел какой-то сайт с реквизитом для кино, — ответил Льюис, слегка вращая бокал за ножку. Его взгляд был спокоен. — Пришлось немного подождать, но оно того стоило. Хотя в этих комбинезонах жарковато, честно говоря.
— Еще бы, — усмехнулся Джордж. — Я уже минут через десять пожалел, что под этим не надел футболку полегче. Чувствую себя скафандр действительно нуждающимся в системе охлаждения.
Шарль кивнул, пытаясь не пялится на руку Джорджа, которая в противоположности от своих слов, приобняла Льюиса за талию.
— Тут в целом душно, Джордж. А тебе не жарко в этом? — вежливо поинтересовался Льюис, обращаясь к Шарлю. — Кажется, довольно просторно.
— Что? А, да... — Шарль заставил себя улыбнуться. — Да, в этом плане удобно. Не жарко. И не дует. — Он понял, что сказал какую-то бессмыслицу, и поспешно сделал глоток колы, которая уже успела стать теплой.
Джордж перевел взгляд на танцпол, где толпа раскачивалась под мощный бит.
— Отличную музыку сегодня загнали. Диджей — тот парень с факультета дизайна, Окон, кажется. Талантливо.
— Согласен, — поддержал Льюис. — Лучше, чем на прошлой вечеринке в честь начала семестра. Тогда был какой-то ужасный поп-микс.
— Потому что доверили Ландо.
Шарль снова кивнул, не зная разделить ли смешки этой парочки.
— Как вечер, Ферстаппен? — холодно спросил Льюис, смотря за спину Шарля.
Тот обернулся и увидел Макса, который уже подходил к ним. Шарль сомневался, что визит был предназначен кому-то еще, кроме Шарля, учитывая нелестные комментарии Джорджа о нем, слышанные Шарлем в прошлый раз, и тон Хэмилтона.
Макс был в своем привычном темно-синем бомбере хоккейной команды. Под ним виднелся ворот черной футболки. На голове — черная кепка, а на лице — грим. Не просто несколько размазанных линий, а полноценный, детализированный череп. Черные глазницы, контур носа, заостренные скулы и зубы, идеально ложащиеся на его губы. Белая основа была нанесена ровно, без подтеков. Этот мрачный грим не скрывал, а, наоборот, подчеркивал его грубые, резкие черты лица, делая их невероятно резкими и отрешенными. И да, черт возьми, сексуальными. У Шарля перехватило дыхание от кома чувств, застрявшего в горле.
— Не жалуюсь, Хэмилтон, — сухо сказал Макс, кинув краткий, оценивающий взгляд на Льюиса и Джорджа, прежде чем встать рядом с Шарлем. — Привет, — поздоровался он уже с Шарлем, и в его голосе прозвучали чуть более теплые нотки.
Он даже слегка улыбнулся, но в гриме черепа эта ухмылка выглядела леденяще холодной.
— Ого, — выдохнул Шарль, не скрывая ошарашенного взгляда, скользящего по лицу Макса. — Как ты умудрился... — он показал пальцем на свое собственное лицо, подразумевая сложность грима.
Неужели Макс, всегда предпочитавший простоту и функциональность, смог нанести это сам? И пусть грим был только на лице, а весь остальной образ оставался простым, даже небрежным, само качество работы поражало.
— Это Келли, — Макс закатил глаза. В гриме черепа этот жест выглядел сюрреалистично и очень дерзко — будто сама Смерть выражала легкое раздражение. — Она меня сюда притащила, а когда я отказался выряжаться и устраивать клоунаду, начала делать мне мозги. «Нет, Макс, там дресс-код, нет, Макс, ты не можешь пойти в костюме Макса». Вот мы и сошлись на компромиссе, — кисло заключил он.
Шарль прыснул, ощутив в душе несправедливый, острый укол, который он, в прочем, не имел права ощущать, сам встречаясь с Алекс. Но Келли, что имеет право его «притаскивать» на вечеринки, спорить с ним и в итоге оставлять на его лице след своего присутствия — пусть даже в виде этого безупречного грима, его волновала. Шарль почувствовал глухую, иррациональную ревность, хотя не имел ни малейшего понятия, кем эта Келли приходится Максу. И от этого осознания собственной нелепости стало стыдно.
— Компромисс, я вижу, на твоей стороне, — съязвил Джордж, едва заметно подмигнув Льюису. — Жуть тебе к лицу.
Макс проигнорировал его, его внимание все еще было приковано к Шарлю.
— А ты чего такой бледный? — спросил он, его голос снова приобрел ту самую, знакомую Шарлю, легкую насмешливую нотку. — Уже испугался? Или это часть образа?
Шарль чуть наклонился корпусом назад, откидывая голову так, чтобы свет вращающейся разноцветной лампы падал на его лицо, демонстрируя Максу свой простой и куда менее эффектный грим.
— Ааа, ты у нас привидение, — Макс хмыкнул, и в гриме черепа его улыбка стала шире и жутковатей. — Ну, мы с тобой, выходит, из одной касты неупокойников.
Шарль улыбнулся, почувствовав странное облегчение от этой простой аналогии. На мгновение исчезли и сложности, и невысказанное.
— Да, так и есть.
— Вы знакомы? — спросил Джордж, переводя взгляд от Макса к Шарлю и обратно. В его голосе сквозило легкое недоумение, смешанное с неприязнью.
— Мы друзья, — ответил Макс просто, без тени сомнения.
«Друзья».
Слово глухо отозвалось эхом в голове Шарля, тяжелое и безжизненное, как камень, упавший на дно колодца. Да, они были друзьями. И ничем больше. По его вине. И Макс действительно прикладывал невероятные усилия, ведя себя сейчас так непринужденно, гораздо легче, чем утром. Он играл свою роль идеально.
— Шарль об этом не делился, — резко бросил Джордж, с нескрываемым вызовом глядя на Макса.
Его взгляд скользнул по Шарлю, будто ища подтверждения или опровержения.
Макс пожал плечами, и красный бык на его спине шевельнулся. Его лицо-череп оставалось невозмутимым.
— Его право, — парировал он спокойно, не ведясь на провокацию.
Его взгляд, темный и нечитаемый сквозь черные прорези глазниц, был устремлен на Шарля, будто спрашивая: «Ну? Что скажешь? Будешь отрицать?»
Шарль почувствовал, как под этим двойным давлением — прямого взгляда Макса и оценивающего — Джорджа — по его спине снова побежали мурашки. Он ненавидел эту ситуацию. Ненавидел необходимость что-то доказывать или скрывать.
— Да, — наконец сказал Шарль, обращаясь больше к Джорджу и Льюису, но чувствуя, как каждое его слово взвешивается Максом. — Живем по соседству. Соседи, как-никак.
Он попытался сделать это незначительным, бытовым. Свести все к случайности географии, а не к выбору сердца.
— Понятно, — кивнул Льюис, его взгляд был спокоен и проницателен. Он, казалось, улавливал больше, чем показывал. — Ну, тогда не будем вас задерживать. Мы пойдем. Джордж?
— Да, — Джордж все еще с некоторым недоверием смотрел на Макса, но последовал за Льюисом. — Увидимся, Шарль. Ферстаппен.
Макс лишь коротко кивнул в ответ. Они остались вдвоем — Призрак и Смерть — в бурлящем вокруг них море веселья. Музыка сменилась на что-то более громкое, томное, но напряжение между ними не ослабло, а лишь сгустилось.
Макс перевел взгляд на Шарля.
— «Соседи»? — Макс поджал губы. Из-за грима Шарль не смог разглядеть ни одной эмоции — только непроницаемую маску с черными глазницами, устремленными на него.
— Да? — неуверенно сказал Шарль, и его утверждение прозвучало как вопрос.
Он почувствовал, как под этим взглядом тает его собственный, куда более хрупкий, грим привидения.
— Проехали, — отрезал Макс чуть тише, резко отвернув голову, будто то, что он увидел на лице Шарля, было ему неприятно.
И Шарлю стало мучительно совестно. Он свел их сложные, мучительные, но такие важные для него отношения к банальному «соседству». Зачем? Чтобы оправдаться в этой связи перед Джорджем и Льюисом? Чтобы выглядеть «нормальным» в их глазах? Получалось, что мнение этих двоих, почти незнакомцев, было для него в этот момент важнее, чем чувства Макса. И Макс это заметил. И что куда страшнее — его это, очевидно, задело. Извиняться сейчас было бы еще более нелепо, поэтому Шарль промолчал, сглотнув комок вины, вставший в горле.
— Пить хочу, — сменил тему Макс, разрывая тягостную паузу. — Пойдем.
Он не обернулся, не проверил, следует ли Шарль. Он просто пошел прочь, уверенно рассекая толпу своим мощным плечом, и его темный силуэт в бомбере стал уплывающей точкой в мельтешении тел. И Шарль, не раздумывая, пошел за ним, как привязанный, чувствуя себя не призраком, а всего лишь тенью, следующей за своим единственным источником жизни в этом хаосе.
Он догнал Макса у того же стола с пуншем, где все и началось. Макс налил себе чего-то темного из бутылки в пластиковый стакан, не предлагая Шарлю. Выпил залпом, поставил стакан на стол с таким стуком, что несколько капель брызнули на столешницу.
— Слушай... — начал Шарль, не в силах больше выносить это молчание.
— Не надо, — устало прервал его Макс, наливая себе еще. Он все еще не смотрел на Шарля, уставившись в жидкость в своем стакане. — Все в порядке. Я же сказал — проехали.
Но по тому, как напряжена его шея, как сжаты его пальцы на стакане, было ясно, что ничего не проехало.
Внезапно ритм музыки снова сменился, стал более агрессивным, навязчивым. Толпа на танцполе сгустилась, и волна людей отбросила Шарля прямо к Максу. Он плечом уперся в его спину, почувствовав под тонкой тканью футболки знакомое напряжение мышц.
Макс обернулся, на автомате поймав Шарля, положив руку на поясницу. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Жуткий череп и бледное лицо призрака. Дыхание Шарля перехватило. Он видел каждую трещинку в черной краске, каждую ресницу, обрамляющую голубые глаза.
— Прости, — прошептал Шарль, не в силах отвести взгляд.
Макс не отодвинулся. Он держал его в этом плену, губы, в белой краске и рассеченные черным, в манере линии зубов, были так близко.
— За что? — так же тихо спросил Макс, и его дыхание коснулось губ Шарля. — За то, что постеснялся меня? Или за то, что теперь боишься, что я обиделся?
— Я не постеснялся тебя. Ты не так понял. Я растерялся, — выпалил Шарль, отстраняясь и выпрямляясь, создавая между ними приемлемое, безопасное расстояние.
— Я понял, — парировал Макс, не сводивший с него глаз.
В этот момент на его спину с легким смехом запрыгнула девушка, обвивая руками его шею. Макс на рефлексах удержал ее за предплечья на своих ключицах, едва заметно покачнувшись от инерции, но не выказав ни капли удивления. Его тело отреагировало с привычной ловкостью, словно это было обыденным делом.
— Келли, задушишь, — невозмутимо сказал он, в полном противовес своим словам, не делая ни малейшей попытки сбросить ее. Он даже слегка подхватил ее, позволив повиснуть на себе, обхватив его бедра ногами.
Шарль замер, наблюдая за этой сценой. Как часто подобное происходило? Насколько нормальным было для Макса так легко, почти автоматически, ловить эту девушку спиной? Едва ли он позволял бы такое кому попало. Эта мысль пронзила Шарля острым лезвием ревности.
— Я тебя потеряла, — она наконец соскользнула с него, грациозно, как кошка, и подправила длинные, идеально прямые черные волосы.
И теперь Шарль смог разглядеть ее полностью. Девушка была в образе дьявола, и этот образ был на нее идеально настроен. Ее лицо и все открытые участки тела — плечи, декольте, спина, вырезанная платьем, руки в длинных, по локоть, кожанных перчатках — были загримированы в насыщенный, ярко-красный оттенок. Этот дерзкий цвет не скрывал ее, а, наоборот, подчеркивал уверенную, почти вызывающую красоту. На голове — черный ободок с длинными, изящно изогнутыми рожками. Платье — короткое, облегающее, из черной кожи, туфли — ботфорты до колена на высоком каблуке, которые делали ее почти одного роста с Шарлем, но все же оставляли чуть ниже Макса. Она была воплощением соблазна, и ей это совершенно очевидно нравилось.
— Шарль, знакомься, это Келли. Келли — Шарль, — лаконично выдал Макс, коротко представляя их.
— Привет, — протянула она и, недолго думая, шагнула вперед и обняла Шарля. Ее объятие было крепким, пахло дорогими духами с терпкими сандаловыми нотами. — Приятно познакомиться, красавчик.
Шарль полностью растерялся. От такой открытости, от этой дерзости, от прямого комплимента, который прозвучал так естественно. Все его навыки галантного общения с девушками мгновенно испарились.
— Мне тоже, — смущенно пробормотал он, чувствуя, как краснеет под своим бледным гримом. Его руки повисли в воздухе, не зная, стоит ли отвечать на объятие.
Келли отступила на шаг, одарив его озорной, оценивающей улыбкой. Ее глаза, яркие на фоне красной кожи, блестели от интереса.
— Макс, откуда ты достал такого симпатягу? — она игриво толкнула Макса локтем в бок.
Макс хмыкнул, но не ответил. Он смотрел на Шарля, и в его взгляде читалось веселье. Он видел замешательство Шарля, его оно позабавило.
Шарль чувствовал себя абсолютно лишним в этом треугольнике. Он стоял между хоккеистом, который был его запретным плодом, и этой ослепительной девушкой, которая, судя по всему, имела на Макса все права. И самое ужасное было в том, что он не мог ни на что претендовать.
— Киса, не напирай на него, — Макс покачал головой, шутливо укоряя девушку, но в его голосе сквозил оттенок предостережения. — Я знал, стоит вас познакомить, ты его сразу на закуску приберешь.
Шарль едва сдержал гримасу. Слово «киса» с губ Макса прозвучало с такой естественной легкостью, что резануло слух. Обращение было слишком ласковым, слишком дразнящим, слишком интимным. Оно обнажало целый пласт их общих шуток, историй и близости, о которой Шарль мог только догадываться и которой безумно завидовал.
— О, я поняла, — Келли задрала подбородок, и ее красные губы растянулись в хитрой ухмылке. — Так и скажи, что не хочешь делиться, жадина.
Она сказала это игриво, но с вызовом, брошенным прямо в глаза Максу.
— Не хочу, — просто ответил Макс, усмехаясь.
И в груди Шарля, вопреки всему, потеплело. Это тепло было странным, смешанным — из щепотки смущения от того, что его так нагло «делили» прямо при нем, и целой волны греющего, иррационального удовлетворения. Потому что Макс сказал «не хочу» делиться. Даже если это была всего лишь шутка, чтобы отмахнуться от Келли, для Шарля эти слова прозвучали как единственное признание, на которое он мог сейчас надеяться.
— Собственник, — беззлобно заключила Келли. А после ее взгляд, дерзкий и оценивающий, скользнул по фигуре Шарля, не стесняясь. Она игриво прикусила губу. — Какая потеря. Может, узнаем у Шарля мнение на этот счет?
Она подошла к Шарлю вплотную, обвила его руку и подняла на него свои темно-накрашенные карие глаза.
— Ну, красавчик, выбирай. Я или этот хамло-гремлин? — она в шутку презрительно закатила глаза, бросив взгляд на Макса.
Шарль почувствовал, как смех подкатывает к горлу. Энергия Келли была заразительной, как глоток шампанского — игристая, опьяняющая и сметающая все барьеры. Она выдергивала его из трясины его собственных мыслей.
— Он не хамло, — мягко поправил ее Шарль, улыбаясь.
— Ох, он сделал свой выбор! — Келли будто обиженно досадно надула губы, но в ее глазах плясали чертики.
— То есть с «гремлином» ты в принципе согласен? — со смешком спросил Макс, и Шарль уловил, как он выгнул бровь, даже не видя ее из-под грима.
— Конечно согласен, если ты и есть! — выпалила Келли за него, еще теснее прижимаясь к руке Шарля, будто бросая вызов Максу.
— Ты услышала мнение Шарля. Оставь его в покое уже, — Макс с той же улыбкой, но уже с настойчивой ноткой, мягко потянул девушку за локоть обратно к себе.
— Ох, прости, ты ревнуешь? — с вызовом спросила она, позволяя себя отстранить от Шарля, но не сдавая позиций.
— Чертовски, — весело парировал Макс, делая отсылку к ее дьявольскому образу.
Она поняла шутку и звонко засмеялась, хлопнув его по руке.
— Ладно, с тобой все понятно. — Она улыбнулась хитро и перевела взгляд на Шарля. — А что на счет тебя, Шарль? Ты ревнуешь Макса?
Сердце Шарля ушло в пятки. Вопрос, заданный так прямо и игриво, повис в воздухе, требуя ответа.
— Келли, прекрати, реально. Сколько ты выпила, господи? — Макс бросился на выручку, его голос прозвучал с искренним раздражением.
Он осознанно создавал шум, давая Шарлю пространство не отвечать, и Шарль был ему безмерно благодарен за эту спасительную соломинку.
— Ну пусть он ответит! И Ферстаппен, как можно девушке указывать на то, что она пьяна? — она в наказание опять хлопнула его по руке, но на этот раз звонко и с силой. — Все люди думают, что мы встречаемся, и он наверняка тоже так подумал. Мне интересно, заревновал ли он.
— И чья это вина, что они так думают? — нарочито устало поднял глаза к потолку Макс, продолжая с ней играть.
— Сугубо их! — Келли взмахнула рукой, и красная кожа на ее плече блеснула в свете стробоскопов. — Как хочу, так и веду себя со своим лучшим другом, не моя вина, что они пускают сплетни.
— Да, да, да, — сказал Макс, фыркнув и сдаваясь. — Ты как всегда права. Так ты мне и не ответила, сколько ты выпила, пока меня не было?
— Сколько захотела, — бесстыдно сказала она, ухмыльнувшись. — И собираюсь выпить столько же.
Она круто развернулась на каблуке, видимо, найдя себе занятие интереснее, чем вытаскивать ответ из смущенного Шарля.
— Пока-пока. — Она бросила прощальный взгляд Шарлю. — Было приятно, красавчик. Если этот зануда тебе надоест — ты знаешь, где меня найти.
И она растворилась в толпе, оставив после себя вихрь энергии и щемящее чувство неразрешенности.
Макс выдохнул, проводя рукой по голове.
— Прости за это. Она такая, когда выпьет. Становится еще более невыносимой.
Шарль молчал, переваривая главное: лучший друг. Не парень. Не что-то большее. А лучший друг. Облегчение, нахлынувшее на него, было таким сильным, что он едва устоял на ногах. Весь этот вечер, вся эта ревность, этот укол от имени «Келли» — все это оказалось огромным недоразумением.
— Все в порядке, — наконец выдохнул он, и его голос прозвучал более расслабленно. — Она яркая.
— Это мягко сказано, — хмыкнул Макс.
Он повернулся к столу, за которым уже стоял бармен, одетый в строгую рубашку с бабочкой и темные брюки, чтобы выделяться на фоне гостей.
— Есть что-то безалкогольное? — спросил Макс.
Парень кивнул, его профессиональная улыбка не дрогнула.
— Вам холодное, теплое? Есть газировки, сок, безалкогольное пиво, энергетики, вода с газом, без.
— Редбул, с холодильника, пожалуйста.
Бармен кивнул, наклонился и достал из-под стола серебристую банку, покрытую каплями конденсата. Макс взял ее, одним движением вскрыл с тихим пшиканьем и сделал глоток. Шарль проследил как его кадык двинулся, как сократились мыщцы шеи.
— Пойдем, — сказал он, обращаясь уже к Шарлю, напившись.
Шарль последовал за ним, как за гидом в этом лабиринте из тел и звуков. Они протиснулись через несколько комнат и вышли в самую просторную часть этажа — грандиозную гостиную с паркетным полом, где и был устроен полноценный танцпол. Помещение было огромным, с высокими потолками, на которых мерцали диско-шары, отражая лучи стробоскопов. Вдоль одной из стен, на подиуме, располагалась диджейская стойка, за которой стоял тот самый парень с факультета дизайна, в наушниках, полностью отданный власти ритма.
Здесь была настоящая вакханалия. Тела студентов, пьяных и трезвых, сливались в единый пульсирующий организм. Кто-то двигался плавно и томно, кто-то выплескивал энергию в неистовых, почти хаотичных движениях. В воздухе витал сладковатый запах пота, духов и дыма от машинки. Смех, крики, слова песен, выкрикиваемые хором — все это сливалось с оглушительным битом в один сплошной гул.
Макс остановился на краю этого бушующего моря, прислонившись плечом к арочному проему.
— Потанцуем? — предложил Шарль, и его улыбка, наконец, стала по-настоящему легкой, почти беззаботной.
Макс посмотрел на него с озорством, его голубые глаза под черными глазницами грима блеснули.
— Как ты себе это представляешь? — в его голосе слышался скептицизм, но и веселье.
— Я не представляю, я хочу увидеть! — Шарль рассмеялся и, набравшись смелости, настойчиво потянул Макса за предплечье в самую гущу толпы.
Макс не сопротивлялся. Он позволил Шарлю втянуть себя в пульсирующий хаос. Их тела оказались зажаты между десятками других, в эпицентре грохота и мелькания света. Поначалу Макс стоял неуклюже, его мощная фигура выглядела скованной, руки висели вдоль тела.
Шарль же, наоборот, почувствовал неожиданное освобождение, зараженный энергией людей. Он закрыл глаза и просто позволил телу двигаться в такт музыке, отдаваясь ритму. Его белая рубашка-привидение развевалась вокруг него, а бледное лицо было обращено к потолку.
Макс тоже расслабился, от него не было никаких замысловатых па, только легкое, почти незаметное движение корпусом, едва заметное кивание головой под бит. Это было сдержанно, даже немного отрешенно, но абсолютно естественно.
Шарль посмотрел на него. Фиолетовый свет скользнул по светлой коже его шеи, когда Макс допил энергетик до дна, откинув голову. Шарль поймал себя на мысли, какой он красивый. Как ему идет этот мрачный грим черепа, подчеркивающий грубые скулы и линию подбородка. Как он красив даже в этой своей обычной одежде, даже не прикладывая ни малейших усилий, чтобы кому-то понравиться.
И в этот самый момент что-то произошло на сцене или в толпе. Грянул особенно мощный удар, диджей что-то прокричал в микрофон, и толпа взорвалась. Все вокруг сошли с ума, засвистели, закричали еще громче. Повсюду, над головами, полетели брызги напитков из пластиковых стаканов, которыми размахивали танцующие. Несколько холодных капель упали на лицо Шарля. Наступил полный, веселый и оглушительный хаос.
Макс, фыркнул, когда капля чего-то липкого попала ему на щеку, смазав белизну грима. Он посмотрел на Шарля, и в его глазах, ярко-голубых в черных глазницах, мелькнула та самая, редкая для него на людях, улыбка. Шарль отзеркалил ее.
И вдруг на Шарля сзади навалились и сгребли в охапку.
— Шарлито! — закричал радостно пьяный Ландо, его лицо было раскрасневшимся от алкоголя и восторга. Он отстранился, но его руки все еще лежали на плечах Шарля. — Не ожидал тебя здесь увидеть! Тебя нужно показать всем!
Шарль засмеялся, пытаясь сохранить равновесие, но Ландо, недолго думая, вдруг осел на пол и в следующую секунду ловко проскользнул между его ног, чтобы с силой поднять Шарля вверх на своих плечах. Шарль закричал от неожиданности, инстинктивно вцепившись в голову и плечи Ландо, который уже тряс его, абсолютно не попадая в такт музыке, и весело орал что-то неразборчивое.
Теперь брызги напитков летели прямо на Шарля, а толпа, заметив его на высоте, взревела еще громче. Те, кто стояли рядом, потянули руки, чтобы похлопать его по ногам и спине от восторга, некоторые специально целились в него стаканами, обливая его липкой сладостью и вызывая новые взрывы смеха. Шарль, качаясь на неустойчивых плечах Ландо, смеялся вместе со всеми.
Шарль поймал взгляд Макса и увидел в нем то, что не мог скрыть даже самый мрачный грим — теплое, ободряющее одобрение. Макс, сложив руки вокруг рта, прокричал что-то, чего не было слышно из-за грома музыки, но по движению губ можно было понять: «Давай, Шарли!»
И в этот момент Шарлю захотелось обнять его так сильно, что аж заныло в груди. Он похлопал Ландо по плечу, пытаясь спуститься, но тот, пьяный и увлеченный, не чувствовал ничего. Тогда Шарль, не стесняясь, дернул его за кудрявую шевелюру. Только это подействовало — Ландо с визгом опустил его на землю, хотел что-то сказать, заплетающимся языком, но его кто-то резко потянул за плечо, и он исчез в толпе так же стремительно, как и появился.
— Ты весь липкий, — сказал Макс, подойдя ближе, пытаясь перекричать музыку.
— Да, ужас какой-то, — фыркнул Шарль, облизнув губы и чувствуя на них горьковатый привкус чужого пива. Он вытер лицо рукавом белой рубашки, оставляя на ткани разводы.
В этот момент диджей резко убавил громкость, и оглушительный грохот сменился гулким гулом толпы.
— Эй, эй! — крикнул диджей в микрофон. — Кто хочет показать таланты? Свободный микрофон! Только давайте без стеснения!
Люди одобрительно закричали, начав хлопать. Диджей стал зазывать желающих, но смельчаки пока не решались. Однако рядом нашлась группа парней, которые дружно подняли руки вверх, вызывая поддержку толпы. Проходя мимо, один из них, с ярко выраженной южной внешностью, уверенно зацепил Макса за локоть.
— Ферстаппен! Пойдем с нами, споем что-нибудь ужасное!
— Карлос, — Макс пожал ему руку и хлопнул по плечу, коротко обняв. — Ох, нет, приятель, я не настолько пьян для этой хуйни.
Давно Шарль не слышал от Макса ругательств. Уже понимая больше о глубине Макса, выводилась истинна — Макс, который ни с кем не носил масок и говорит в любой ситуации ровно то, что думает, получается, осознанно практически не использовал жаргон рядом с Шарлем, выбирая цензурные выражения. Вспомнилась его фраза одна из самых первых их разговоров: «Я не хотел тебя задеть. Слова не подобрал. В моем кругу нет людей тонкой душевной организации». И другие, брошенные со смешком, совсем недавно, но Шарль теперь осознавал их серьезность: «Ну, прости, я не сильно старался произвести впечатление».
— Да брось, — Карлос засмеялся. — Я тоже трезвый, в отличие от них. — Он кивнул на своих чрезмерно веселых друзей, которые уже пробивались к диджею. — Не могу же я один позориться на трезвую голову? Или тебе слабо?
Макс фыркнул, но в его глазах мелькнул азарт. Он с силой хлопнул Карлоса по спине и развернул его в сторону сцены, поддаваясь провокации.
— Пошли.
Прежде чем они ушли, Макс повернулся к Шарлю, схватил его за запястье и потянул за собой, не отпуская, чтобы не потеряться в гуще.
— Я не хочу петь! — сказал Шарль на ухо Максу, ведь иначе он бы не услышал сквозь нарастающий шум приближающейся к микрофону толпы.
— Я знаю, — Макс уверенно улыбнулся через плечо, его грим-череп кривился в странной, почти нежной ухмылке. — Просто оставайся в зоне видимости.
Стоило им подойти к диджейской стойке, Макс сразу отпустил его запястье, не задерживаясь ни на секунду дольше необходимого, и вместе с Карлосом и остальной группой из восьмерых шумных парней поднялся на подиум под оглушительные возгласы и свист студентов.
Шарль остался у края подиума, прислонившись к стене. Он чувствовал на своей коже жгучий след от пальцев Макса, будто тот оставил на нем невидимую метку. Он смотрел, как Макс, уверенно взяв микрофон, перекидывается парой шуток с Карлосом. Уверенность Макса сохранялась даже когда он был не в своей тарелке, он просто был уверен сам в себе.
И когда они начали петь — кричать, орать, сбиваясь с ритма, но отдаваясь процессу со всей своей мальчишеской энергией — Шарль не сводил с него глаз. Он видел, как Макс веселился, как он ни капли не стесняется.
Они орали какую-то глупую попсовую песню, слова которой знал каждый. Уши Шарля резали абсолютно не попадающие в ноты голоса парней, которые даже не старались петь хорошо.
Начался припев, и парни, обняв друг друга за плечи, завыли в микрофон, пытаясь взять высокую ноту. Их совместное «о-о-о!» звучало откровенно ужасно, похоже на вой стаи голодных волков, но Шарль смеялся до слез, хлопая в ладоши и адресуя аплодисменты, на самом деле, только Максу, а не всем этим горе-певцам.
Песня закончилась под оглушительный смех и свист толпы. Диджей, смеясь, предложил сфотографироваться на память. Макс встал на правом краю, между Карлосом и каким-то невысоким парнем азиатской внешности. Карлос, все еще на взводе, что-то кричал, размахивая микрофоном. Высокий парень с широкими плечами обнял сразу двоих за плечи — Макса и азиата, с другой стороны к нему пристроились остальные. Шарль тоже незаметно достал телефон и сделал снимок. Он открыл картинку: Карлос застыл на ней с открытым ртом, его рука с микрофоном рядом с Максом, который для фотографии высунул язык в сторону микрофона, приподнял брови и озорно сверкал глазами, глядя прямо в камеру диджея.
Шарль спрятал телефон в карман брюк и слишком нежную улыбку, которую не смог сдержать, как раз в тот момент, когда рядом с ним оказался Макс, спрыгнувший с подиума. От него исходила энергия и жар.
— Ну, как тебе наш хор? — спросил Макс, его дыхание еще было учащенным от крика и смеха.
— Ужасающе, — честно ответил Шарль, но его собственная улыбка становилась все шире. — Просто ужасающе. Я думал, у меня барабанные перепонки лопнут.
— Так и было задумано, — парировал Макс, явно гордясь собой. — Настоящее искусство должно шокировать.
Макс вытер лоб тыльной стороной ладони, смазав грим еще сильнее.
— Выйдем, — сказал он негромко, но так, что Шарль услышал сквозь грохот. — Насвистелись уже. Надо же дать публике опомниться после такого выступления.
Они вышли на улицу, в уже наступившую темную ночь. Воздух был холодным и свежим после спертой атмосферы дома. Из-за стен все еще доносились приглушенные, но мощные басы, а из окон били столбы разноцветного света, выхватывая из темноты контуры дорогих машин и оголенных осенних деревьев.
Шарль молча шел рядом, думая о том, каким разным был Макс сегодня. Не было и следа от привычной грубоватой отрешенности — вместо этого он веселился, пел с полной самоотдачей и даже танцевал. Конечно, в своей сдержанной манере, но сам факт! За последние два дня Макс кардинально перевернул все представления о себе: сначала своей терпеливой зрелостью во время тяжелого разговора, потом покорным принятием правил «дружбы», а сегодня — этой неожиданной открытостью и легкостью. И самым непонятным было то, почему человек, способный так раскованно дурачиться на публике, оставался в универе центром слухов как высокомерный и нелюдимый спортсмен.
— Я домой. Ты со мной? — спросил Макс, сунув руки в карманы своего тонкого бомбера. Конечно, он не надел ничего теплее. Шарль проглотил привычный укор — друзья так не заботятся — и просто кивнул.
— Да, пойдем.
Они зашагали по темной улице прочь от грохота вечеринки, и тишина, наконец, обрушилась на них во всей своей полноте. Было слышно только их шаги по асфальту и редкие завывания ветра. На небе, за световым загрязнением города, тускло мерцали несколько звезд.
Макс шел молча, погруженный в свои мысли, его профиль с остатками грима выглядел уставшим, но спокойным. Шарль чувствовал, как напряжение вечера понемногу спадает, сменяясь странным, хрупким умиротворением. Они не касались друг друга, но пространство между ними было тесным.
***
Ресторан «Il Giardino dei Ciliegi» был одним из тех мест, где тишину нарушал лишь звон хрусталя и приглушенный гул изысканных разговоров. Интерьер в стиле современной классики, приглушенное освещение, панорамные окна с видом на ночной город. Стол был заказан в уединенной нише, что лишь усиливало ощущение того, что Шарль попал под микроскоп. Он дежурно купил у входа большой, безупречный букет белых роз для матери Алессандры — синьоры Милены. Та приняла цветы с вежливой, отточенной улыбкой, в которой читалось одобрение, но не теплота. Отец Алекс, пожал ему руку крепко, оценивающе, его взгляд был острым, как скальпель. Ужин проходил в вежливом, но невыносимо давящем ритме. Шарль копошился вилкой в своей тарелке с пастой «алли ольо» с морепродуктами больше, чем ел. Изысканное блюдо казалось ему безвкусным, комом в горле. Алессандра, сияющая и гордая, не стеснялась нахваливать его родителям. — Шарль невероятно галантен, папа! И такой умный, — говорила она, сияя, и ее нога под столом нежно касалась его ноги. Шарль заставлял себя улыбаться в ответ. Родители были вежливы, но их вопросы были острыми. — И какие же планы на будущее, Шарль? — спросил синьор Маттиа, отпивая красное вино. — Чем занимается молодой человек по жизни, кроме учебы? Голос Шарля дрогнул, когда он, глядя на салфетку, ответил: — Я играю на рояли. Планирую поддерживать музыкальную деятельность после учебы. — Под суровым мужским взглядом, требующим очевидно подтверждения серьезности намерений Шарля, он продолжил. — Конечно, я был бы безмерно благодарен разделить свой путь с Александрой. Она придает мне сил. Я очарован вашей дочерью и обещаю, никогда не дам проронить и слезинку. Он произнес эту фразу, заученную до автоматизма, и почувствовал привкус лжи на языке. Взгляд синьора Маттиа стал чуть более прищуренным, будто он уловил фальшь в его словах. — Ах, да, Алессандра упоминала, что вы музыкант! — оживилась синьора, хлопнув в ладоши. — Играете на рояле? Это так чудесно! Мы бы с удовольствием послушали вашу игру как-нибудь. Шарль сглотнул несуществующий комок. — Конечно, с большим удовольствием, — Он посмотрел на девушку, пытаясь найти в ее сияющих глазах опору. Но та лишь выглядела абсолютно гордой за своего кавалера. — В другой раз. Я передам вам билеты на ближайший концерт через Александру. Ужин продолжался. Шарль отвечал на вопросы, улыбался, кивал. — Шарль, расскажите о вашей семье. — Милена улыбнулась, закончив со своим блюдом. — Мой отец… он умер в этом году. Мать и младшие братья живут в Монако. — Он сделал глоток воды, чувствуя, как под взглядами троих людей его потеря становится не личным горем, а пунктом в резюме. — Ох, это ужасно! Примите мои искренние соболезнования! Бедный мальчик. — В голосе Милены прозвучала подобранная, светская жалость, которая ранила сильнее, чем равнодушие. Шарль спрятал взгляд, прошептав вежливо «Благодарю вас», чувствуя, как по его спине пробегают мурашки. Ему хотелось, чтобы пол разверзся и поглотил его вместе с этим безупречным столиком. — Нам обязательно нужно познакомиться с вашей матерью, Шарль, — продолжала Милена, не замечая или делая вид, что не замечает его дискомфорта. Ее улыбка была ослепительной и недвусмысленной. — Хотелось бы увидеть, какая славная женщина воспитала столь чудесного парня. За этим простым предложением явно читался прозрачный намек на сватовство. Видимо, Милена уже определила Шарля как достойную, хорошо воспитанную партию для своей любимой дочери. Он был для нее не человеком, а удачным инвестиционным активом. — Я… я узнаю у матери о ее следующем визите, — сказал Шарль, натягивая улыбку, которая отзывалась болью в скулах. — Обязательно обещаю вам встречу с ней. — Ох, это будет чудесно! — Александра сложила ладони на груди почти мечтательно. Ее глаза сияли от предвкушения. — Это такой серьезный шаг для наших отношений. Да, действительно, очень серьезный. Слишком серьезный, — промелькнуло в голове у Шарля с леденящей ясностью. Каждый шаг затягивал его в трясину, из которой он не видел выхода. — Это так, — сухо заключил ее отец, Маттиа, отпивая вина. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Шарлю. — Однако, я думаю, дорогая, что ты несколько торопишь события. Молодые люди только недавно прониклись друг другом, давай не будем на них напирать. Это была не забота, а очередная, более изощренная проверка серьезности намерений Шарля. И он это понял. Он видел, как Александра надула губки, недовольная вмешательством отца, но промолчала. Шарль медленно вытер рот крахмальной салфеткой, которая грубо прошлась по его и без того раздраженной коже. Он поднял взгляд и встретился глазами с Маттиа, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и уверенно. — Что вы, синьор. Я буду только рад познакомить Александру и вас со своей семьей. Для меня это большая честь. Он сказал именно то, что от него ждали. Правильные слова. Ложь, которая прозвучала как истина. Маттиа был удовлетворен. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, и он откинулся на стуле, снимая напряжение. — Ну, раз вы настаиваете, — произнес он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучало нечто похожее на одобрение. Шарль опустил взгляд на свою тарелку, где остывала изысканная паста.***
Понедельник в университете встретил Шарля серым небом за огромными панорамными окнами и гулким эхом в бесконечных коридорах. После напряженных выходных с их вечеринками и ужинами с семьей Алессандры, эта будничная суета казалась почти умиротворяющей. Шарль спешил на лекцию по политологии, пытаясь найти нужную аудиторию, как вдруг заметил знакомую фигуру, прислонившуюся к стене рядом с дверью. Пьер Гасли, одетый в простую темно-синюю толстовку и джинсы, с беззаботной улыбкой смотрел в телефон. На нем не было и следа субботнего оборотня — только живая, открытая энергия. — Привет, — окликнул его Шарль, неожиданно для себя чувствуя легкое облегчение при виде знакомого лица. Пьер поднял взгляд, и его лицо озарилось еще более широкой улыбкой. — Шарль! Идешь на политологию к профессору Уэбберу? — Да, кажется, я немного заблудился, — признался Шарль с легкой улыбкой. — Этот корпус — настоящий лабиринт. — Рассказывай! — Пьер закатил глаза, но добродушно. — Я на первом курсе первую неделю опаздывал на каждую пару. Заходил не в те двери, поднимался не на те этажи… Однажды даже в женский туалет забрел. — Он хохотнул, и его смех был таким искренним, что Шарль невольно рассмеялся в ответ. — Надеюсь, обошлось без жертв? — К счастью, там никого не было. Но легенда до сих пор живет, — Пьер подмигнул. — Ладно, пошли. Займем места. Уэббер терпеть не может, когда опаздывают. Они вошли в аудиторию и сели рядом у окна. Шарль сделал вид, что не заметил обиженный взгляд Алекс и, специально оставленное ею, пустое место рядом. Пока студенты рассаживались, а профессор возился с проектором, между ними продолжился непринужденный разговор. — Как впечатления после субботы? — спросил Пьер, доставая тетрадь. — Я, если честно, к воскресенью был немного мертв. Слишком энергично отплясывал. — Да, вечеринка была… интенсивной, — дипломатично ответил Шарль, пропуская мимо воспоминания о Максе. — А твой костюм был классным. Оборотень — это сильно. — Спасибо! — Пьер сиял. — А ты был отличным призраком. Очень аутентично. Особенно когда тебя на плечи подняли. Я видел! Думал, сейчас упадешь, но ты держался молодцом. Шарль смущенно улыбнулся. Было приятно, что кто-то заметил его в том хаосе, и заметил с такой простой, дружеской поддержкой. Лекция началась, но тихий обмен репликами продолжался. Они шепотом комментировали слишком сложные слайды, Пьер рисовал смешные каракули на полях своего конспекта, показывая их Шарлю, и они оба глушили смех. Шарль с удивлением ловил себя на мысли, что уже несколько минут не думает ни о Алессандре, ни о вчерашнем ужине, ни о Максе. Когда пара закончилась, они вышли вместе в коридор. — Слушай, а ты не хочешь кофе взять? — предложил Пьер, поправляя рюкзак на плече. — В столовой на первом этаже, говорят, кофейный автомат поставили. Проверим, не отраву ли там варят? Идея показалась Шарлю внезапной и прекрасной. — Да, хорошо. Мне как раз нужно дождаться следующей пары. За чашками не самого лучшего, но сносного кофе они разговорились еще больше. Оказалось, что Пьер, как и Шарль, обожал море — он вырос в Руане, недалеко от побережья, и скучал по запаху соленого ветра. Они обнаружили, что оба терпеть не могут оливки, но готовы убить за хорошую пасту, и оба в детстве мечтали стать пилотами гоночных машин, пока жизнь не занесла их на факультет международных отношений. — Ничего себе, — рассмеялся Шарль, отпивая кофе. — Не ожидал, что у нас так много общего. — Да мы, выходит, два сапога пара, — ухмыльнулся Пьер. Его взгляд был теплым и понимающим. — Здесь, честно говоря, не так много людей, с которыми можно просто поговорить ни о чем. Шарль кивнул, чувствуя, как на душе становится светло и спокойно. В Пьере не было ни капли напускного пафоса или холода. Он был добрым, вежливым и дружелюбным. Если Макс был ему антиподом, к которому тянуло как к отрицательно заряженную частицу к положительной, то Пьер же был того же поля ягода, что и Шарль. — Я знаю, о чем ты, — тихо сказал Шарль. — Спасибо за кофе. И за компанию. — Да брось, всегда рад, — Пьер легонько толкнул его плечом своим плечом. — Эй, а в пятницу мы с парой ребят собираемся в баре в центре. Просто посидеть, поболтать. Присоединяйся, если хочешь. И Шарль, не раздумывая, ответил: — Да, с удовольствием. Впервые за долгое время приглашение куда-либо не вызывало у него ни тревоги, ни чувства долга. Было лишь предвкушение простого, легкого общения. После того как они разошлись Шарль почувствовал легкость и вспомнил удовольствие от нахождения в социуме. Тем же вечером, он наблюдал в своей гостиной Макса, пришедшего в гости спустя буквально минут десять, после того как Шарль вернулся с университета. Тот сидел на диване, развалившись с привычной небрежностью, и смотрел телевизор. Выглядел он так, будто это было самое естественное дело в мире, будто между ними не было ни тяжелого разговора, ни вечеринки, ни всей этой паутины невысказанного. — У тебя дома телевизора что ли нет? — как-то досадно спросил Шарль, спустя час гордого чтения книги в одиночестве на кресле. Ему почему-то было обидно, что Макс будто пришел не к нему, а к его телевизору. — Да, — просто ответил Макс, не переводя взгляд с экрана, где какие-то ярко раскрашенные мультяшные супергерои сражались с монстрами. Шарль застыл, держа пальцы на странице, которую собирался перевернуть. Как можно не иметь телевизора в доме? — пронеслось у него в голове. Это казалось такой базовой, бытовой вещью, отсутствие которой говорило о какой-то совершенно иной, аскетичной и непонятной Шарлю жизни. — Прости, Шарль, пять минут, и я выключу телик, — сказал Макс, наконец бросивший быстрый взгляд в его сторону, но тут же вернувшийся к экрану. — Тут такой момент... И несмотря на раздражение, Шарлю стало глупо приятно. Потому что даже эти «пять минут» Макс у него попросил. Ради него он был готов отложить что-то интересное. Шарль молча кивнул, прошел на кухню, налил себе стакан воды и вернулся в гостиную. Он не смотрел на экран, он смотрел на Макса. На его профиль, сосредоточенный и спокойный, на руку, лежащую на колене, на знакомый изгиб шеи. Он наблюдал, как тот увлеченно следит за действием, и напоминал ребенка. Вскоре битва на экране завершилась победой добра, и Макс с удовлетворенным видом щелкнул пультом. Резкая тишина, которая раньше маскировалась звуками из телевизора, нависла в комнате, став вдруг оглушительно громкой. Макс откинулся на спинку дивана и потянулся. — Ну, как прошел день? — спросил он. — Хорошо, — ответил Шарль, подпирая ладонью подбородок и опуская локоть на подлокотник кресла. Он почувствовал странное желание поделиться, вернуться к той простоте, что была между ними до всего этого. — Познакомился ближе с одним парнем, одногрупником. Пьером Гасли. Он произнес это и внимательно посмотрел на Макса, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию. Но лицо Макса оставалось спокойным, будто Шарль просто рассказал что ел на обед. — Здорово, — заключил Макс, и в его голосе не было ни капли фальши или ревности. Это было одновременно и облегчением, и новой болью — будто его собственная связь с Максом значила так мало, что появление в его жизни кого-то другого не вызывало даже тени эмоций. — Что за мультик ты смотрел? — поинтересовался Шарль, торопливо меняя тему. Он отчаянно надеялся, что разговор потечет дальше естественно, как бывало раньше — с их легкими подкалываниями, спорами ни о чем и комфортным молчанием. Макс оживился. — А, это «Лига Справедливости». Новая серия вышла. Там Флэш, — он посмотрел на Шарля, и в его глазах вспыхнул тот самый старый, знакомый огонек, — тот, что бегает быстро, врезался в портал, и его засосало в другое измерение. Классно нарисовали. — Звучит… масштабно, — неуверенно улыбнулся Шарль. Он не смотрел эти мультфильмы и чувствовал себя не в своей тарелке, неспособным поддержать разговор о сюжете. — Ага, — Макс кивнул, и огонек погас так же быстро, как и вспыхнул. Наступила пауза. Раньше тишина между ними была живой, наполненной. Теперь она была пустой и хрупкой, как тонкий лед. — Чай будешь? — почти одновременно спросили они оба и замолчали, смущенные этой синхронностью. — Давай, — сказал Макс. Шарль пошел на кухню, чтобы заварить чай. Все движения были привычными — достать чашки, положить заварку, включить чайник. Но за спиной он чувствовал не молчаливое, уютное присутствие друга, а тяжелый взгляд, который, как он знал, Макс сейчас обращает в окно, а не на него. Они разговаривали через порог — о погоде, о том, что завтра на паре у Шарля будет тест, о каком-то предстоящем матче. Слова были правильными, но плоскими, как будто их читали по скрипту. Они исчерпали запас светских тем, теперь сидели молча. — И часто ты смотришь этот мультик? — спросил Шарль, прекрасно понимая, как тупо звучит этот вопрос. Вдруг стало интересно, действительно ли у Макса не было телевизора? Он не сомневался в его словах, но это казалось странным. Они учились в одном престижном университете. Экипировка хоккеиста, особенно такого уровня, как Макс, стоила огромных денег. Даже его простая, повторяющаяся одежда — те самые качественные бомберы и футболки — говорила о достатке. Почему у парня, который явно не бедствовал и, судя по всему, реально наслаждался детским мультиком, в доме не было такой простой вещи? А еще это была неплохая соломинка для утопающего диалога. — Не часто, — ответил Макс. — В основном только с братиком Келли. Опять она. Ее имя снова прозвучало как укор, олицетворяя все то, что Шарль не мог иметь с Максом, и все то, что он безвозвратно потерял - простую, легкую близость. — Вы, я вижу, очень близки с Келли, — произнес Шарль, стараясь, чтобы его голос звучал нейтрально. Макс пожал плечами. — Она фигуристка, мы познакомились на льду. С ней очень просто общаться. — Понятно, — кивнул Шарль, утыкаясь в свою кружку. И снова повисла тишина. Она была густой и неловкой. Макс выпил чай залпом. — Ладно, я пойду, — он поднялся с дивана, потянулся так, что кости хрустнули. — Завтра рано на лед. Спасибо за чай. — Не за что, — Шарль встал, следя за его движениями. — Всегда рад. Это был театр двух актеров, которые отчаянно старались играть старую пьесу, но забыли и текст, и свою мотивацию. Они не признавались, что играют плохо. И уж тем более не признавались, как чертовски сложно играть, когда каждый нерв оголен и ноет от неправды. Макс кивнул, надел кроссовки, дошел до двери, повернул ручку. — Спокойной, Шарли. — Спокойной, Макс. Дверь закрылась с тихим щелчком. И Шарль остался стоять посреди гостиной, слушая, как затихают шаги в коридоре. Выпускать его было больно. Не так, как раньше — с щемящей тоской и надеждой. Теперь это была тупая, ноющая боль от понимания, что что-то сломалось безвозвратно. Они оба старались, они изображали нормальность, но получилось криво и косо. И самое страшное было то, что эта фальшивая легкость, с которой Макс ушел, была хуже любой ссоры. Потому что она означала, что он смирился с этой кривизной. Они упорно делали вид, что стены нет, но от этого сидеть в комнате становилось только душнее. И больнее всего было осознавать, что оба они прекрасно видят и стену, и фальшь друг друга, но предпочитают не рушить этот хрупкий, кривой мир. Ведь другого уже не было.***
Воздух в репетиционном зале Гаагской консерватории был густым и прохладным, пахнущим деревом старых инструментов, воском для паркета и сосредоточенным напряжением. Здесь, в святая святых голландской музыкальной элиты, Шарль чувствовал себя иначе, чем в университетском классе. Не вершителем судеб, не вундеркиндом на которого смотрят с придыханием, а шестеренкой в слаженном механизме. Камерный ансамбль «Residentie Orkest Kamerensemble» — десять человек, собравшихся в тесном кругу, — был воплощением этой коллективной мощи. Две скрипки, альта, виолончель и контрабас создавали плотный, дышащий струнный ковер. К ним добавлялись тембры флейты, гобоя и кларнета, а фагот и валторна довершали палитру, добавляя глубины и мощи. И в центре — он, Шарль, за роялем «Steinway», чья полированная черная поверхность отражала сосредоточенные лица музыкантов. Они отрабатывали сложнейшие пассажи из «Лирических сцен» для камерного ансамбля современного композитора. Музыка была не мелодией, а архитектурой из звука — хрупкой, асимметричной, где каждая нота должна была занять свое место с ювелирной точностью. Дирижер, седовласый маэстро в очках с тонкой оправой, не махал руками — он тонко вибрировал, его пальцы вычерчивали в воздухе невидимые геометрические формы, его взгляд был лазером, выжигающим малейшую неточность. — Стоп! — его голос, тихий, но обладающий железной властью, разрезал звук на полуслове. — Виолончель, такт сорок второй. Ты опаздываешь на шестнадцатую. Чувствуй пульс, не следи за ним. Фагот, вступление на crescendo, а не на sforzando! Это вопрос дыхания, а не силы! Шарль сидел неподвижно, пальцы лежали на клавишах, готовые в любой момент ворваться в сложную ткань. Его партия была то опорой, то яростным спором с оркестром, то одиноким голосом, парящим над всем. Здесь не было места для эмоций Шарля Леклера — только для безупречной техники и абсолютного слуха. Он ловил каждый жест маэстро, каждое дыхание коллег, сливаясь с ними в едином, дисциплинированном порыве. Когда последний, затухающий аккорд, наконец, растворился в тишине зала, наступила пауза, полная уважительного утомления. Музыканты опустили инструменты, вытирая лоб или поправляя тюник. Маэстро медленно опустил руки и снял очки. — Лучше, — произнес он, и это было высшей похвалой. — Но еще далеко до алмаза. Алмаз должен быть идеально огранен. Он повернулся к ансамблю, его взгляд скользнул по каждому лицу. — Внимание, коллеги. Хочу сделать объявление, что меньше чем через месяц у нас концерт в «Консертгебау». Звездой вечера будет - сочинение номер 49 Пауля Хиндемита. Это произведение, написанное в 1930 году, представляет собой четырёхчастный концерт для фортепиано, медных духовых и арф. — В зале прошел одобрительный гул, это была серьезная, интеллектуально и технически сложная работа. — Весь следующий месяц — основной фокус на этом произведении, остальное по классике, товарищ Бетховен, Шульгоф и так далее. Никаких поблажек. Все личные проекты, все сторонние дела — в сторону. Я жду от вас стопроцентной отдачи. Вопросы есть? Вопросов не было. Было понимание. Понимание масштаба задачи и той чести, которая им выпала. Шарль чувствовал, как по его спине пробежали мурашки — не от страха, а от предвкушения. Месяц погружения в эту сложную, мощную музыку. Месяц, когда можно будет забыть обо всем — об университете, об Алессандре, о Максе, о всей той путанице чувств, что разрывала его на части. Здесь, в этом зале, существовали только ноты, только звук, только безупречная, ясная цель. — Хорошо, — маэстро снова надел очки. — С такта сто двадцатого. Скрипки, помните о динамике. Господин Леклер, — его взгляд упал на Шарля, — ваше соло в такте сто тридцать пятом. Больше дерзости. Это не монолог, это вызов. Понятно? — Понятно, маэстро, — кивнул Шарль, и его пальцы уже искали нужные клавиши. Он сделал глубокий вдох, и мир за стенами консерватории перестал существовать. Осталась только музыка.***
Неделя пролетела незаметно, слившись в череду репетиций, которые Шарль ждал с нетерпением каждый день. Он наслаждался этой тотальной занятостью, погружением в сложное, новое для себя произведение. Предстоящее выступление было первым за два месяца его пребывания в ансамбле, и это чувствовалось по-особенному. В отличие от ансамбля в Монако, с его широчайшим, почти популистским репертуаром, голландский коллектив был невероятно узкого профиля. Их маэстро, человек с безупречным вкусом и репутацией тирана, ставил только то, что считал достойным — редкие, сложные, часто — авангардные произведения, которые не каждый слушатель был готов принять. Это была не вопрос элитарности Монако, а именно что придирчивость, даже брезгливость маэстро к чему-либо «популярному». И для Шарля, не готового после смерти отца снова выходить на большую, пафосную сцену, но отчаянно тоскующего по самой музыке, по совместному творчеству с виртуозами, — это было идеально. Сейчас же он ловил себя на том, что по-настоящему соскучился по этим мелочам — по волнению перед выходом, по запаху кулис, по тишине зала перед первым аккордом. После пяти дней напряженной работы, Шарль с наслаждением выбирал одежду для вечера в баре с Пьером и его друзьями. Он заслужил это расслабление и, возможно, даже пару коктейлей. Он уже представлял себе этот легкий, ни к чему не обязывающий вечер, как в дверь постучали. Стук был знакомый, уверенный. Не думая, Шарль открыл ее, не удосужившись надеть футболку, стоя в одних мягких тренировочных брюках. Он не позволил себе думать, что сделал это специально, потому что знал, кто за дверью. Но в глубине души он знал — это был осознанный, почти инстинктивный вызов. Макс стоял на пороге и впервые за все время, переступая его, он промолчал. Его взгляд скользнул по обнаженному торсу Шарля, по линии плеч, по ключицам, тяжелым и потом легко поднялся к его лицу. В его глазах не было смущения. Макс вошел, пропуская мимо Шарля свой хвойный запах, и прошел в гостиную, оставив его у открытой двери с внезапно участившимся сердцебиением. Тишина, которую Макс тоже принес с собой, была гуще любой тяжелой музыки. — Привет? — неуверенно сказал Шарль, следуя за ним в гостиную и все еще стоя полуголый. Он играл в дурочка, притворяясь, что его вид — простая небрежность, а не вызов. Но внутри все сжималось от обиды и сомнений. Его задело это отсутствие реакции. В то время как Макс для Шарля, особенно в таком же виде, был словно книга, каждую строку которой он жаждал прочесть, сам он, похоже, оставался для Макса абсолютно прозрачным. Неужели его тело не вызывает в Максе ничего? Ни тени того голодного влечения, которое разрывало изнутри самого Шарля? Эта мысль была не просто обидной — она по-настоящему ранила и пошатнула бы его самооценку, хотя до этого момента Шарль никогда не сомневался в своей привлекательности. Он регулярно посещал зал, следил за питанием. Его тело было стройным, подкачанным, с четкими, но не бросающимися в глаза мышцами — результатом дисциплины, а не суровой спортивной необходимости. Оно было эстетичным. Но рядом с мощью Макса, с его жилистым, плотным телом, натренированным годами на льду, с широкими плечами и плоским животом с проступающими мышцами пресса — не как у фитнес-модели, а как у настоящего атлета, — Шарль чувствовал себя изящным. Хрупким. И сейчас ему отчаянно хотелось, чтобы эта хрупкость цепляла. — Привет, — спокойно ответил Макс, все также глядя только в глаза. Его взгляд был чистым, бездонным озером, в котором не отражалось ни волнения, ни желания. Он стоял, засунув руки в карманы своих штанов, и его поза была расслабленной. Эта отрешенность была хуже насмешки, она была обесценивающей. Шарль почувствовал, как по его коже разливается жар стыда. Он переступил с ноги на ногу, внезапно осознав нелепость своего положения. — Я... я просто собирался, — он мотнул головой в сторону спальни, где лежала приготовленная одежда. — Не думал, что ты зайдешь. — А ты кого-то ждал? — спросил он резко, его челюсть сжалась. — В таком виде? — Что, прости? — Шарль нахмурился. Резкость Макса обожгла его, как удар хлыста. Вместо смущения и замешательства или хотя бы намека на ту борьбу, которую Шарль надеялся увидеть в его глазах, он услышал лишь холод и неодобрение. Казалось, Макс, хотя открыто не говорил, но словно осуждал. — Ничего. Не думаешь одеться уже? Шарль поджал губы, теперь уже точно чувствуя стыд за свое тело. Оно вдруг показалось ему не просто непривлекательным, а постыдным. То есть Макс не только его не хотел, так еще и даже смотреть на него тому было противно. Каждая секунда, проведенная полуголым под этим тяжелым, лишенным всякого интереса взглядом, жгла кожу, как раскаленный утюг. Он молча, стараясь двигаться как можно естественнее, будто ему и вправду было все равно, развернулся и ушел в спальню. Дверь он за собой не закрыл — не из кокетства, а из горького, иррационального упрямства: пусть видит, как он натягивает футболку, как прячет это «нечто», вызвавшее у него лишь раздражение. Ткань хлопка мягко легла на кожу, и Шарль почувствовал не облегчение, а новое унижение. Когда он вернулся в гостиную, Макс стоял у окна, глядя на темнеющий город. Его спина, широкая в тонкой футболке, была напряжена. — Я собирался к Пьеру, — сказал Шарль, и его голос прозвучал неестественно громко в тишине комнаты. Он намеренно не стал добавлять «в бар» или «с друзьями». Пусть это прозвучит как нечто личное, интимное. Пусть хоть что-то зацепит этого человека-скалу. Макс медленно обернулся. Его лицо было каменной маской, но в глазах, таких ясных и холодных, бушевала настоящая буря. Он молча смотрел на Шарля несколько секунд, будто взвешивая что-то. — Гасли? — наконец произнес он, и имя прозвучало как обвинение. — Который одногруппник? Шарль, на самом деле, был удивлен что Макс тогда его слышал и так еще запомнил. — Да, — бросил Шарль, нарочито небрежно и подошел к зеркалу, подправляя прическу. Он делал это медленно, давая Максу время. Давая ему шанс. Из гостиной доносилось ни звука, он бесшумно появился рядом. — Как думаешь, хорошо выгляжу? — Шарль невинно хлопнул глазами, смотря на него через зеркало и намеренно провоцируя реакцию. Наконец-то тот выдал ее, хоть и маленькую. Макс сохранил отстраненное лицо, но кулаки его сжались. Это было крошечное, но яростное признание. Победа, от которой заныло в груди. — Нормально. Тогда я пойду, не буду тебя задерживать. Макс развернулся и ушел, не дожидаясь ответа. Дверь в прихожую захлопнулась так сильно, что стекло в зеркале задрожало. Шарль замер, глядя на свое отражение — бледное, с поджатыми губами и слишком блестящими глазами. Он не знал, зачем он вот это провернул, методично продолжая убивать их отношения или крупицы, которые остались. Он вздохнул, резко отвернулся от зеркала и прошел к шкафу, не желая задерживаться возле своего двойника. Представление окончилось. Шарлю честно было наплевать, как он выглядит, более того, прямо сейчас ему и видеть себя не хотелось. Видимо, как и Макс не хотел его видеть. Он наскоро натянул пальто, взял ключи с тумбочки и вышел. Холодный вечерний воздух обжег легкие, но не смог очистить вкус собственной горечи, оставшейся на языке. Шарль, вместо того чтобы чувствовать удовлетворение, почувствовал лишь тяжесть. Он добился своего. Вызвал бурю. Но теперь ему предстояло идти в бар с осознанием, что он сам превратил свою и чужую боль в оружие. И попал точно в цель, которую так отчаянно хотел защитить.***
Вечер действительно складывался на удивление легко. Шарль без труда влился в компанию Пьера, сидя за столом в шумном баре. Он слушал смешные истории Ленса, канадца с густыми бровями, о его провалах на курсах вождения. Проникался к Габриэлю Борлитто, рассуждавшему о новой серии популярного сериала, и понемногу отпускал тяжелый ком, засевший в груди после ухода Макса. Но когда Пьер добрался до представления Оскара Пиастри, атмосфера на мгновение изменилась. Шарль не смог скрыть легкое напряжение, услышав это имя. Обрывки сплетен от Рассела всплыли в памяти. Оскар, казалось, считывал эту реакцию на раз. Его дружелюбная улыбка не дрогнула. — У меня дурная слава, — сказал он просто, как бы заранее снимая все вопросы. — Я бы никогда ни с кем не вступил в драку, если бы можно было дело решить словами. — Если дело не касается Ландо, — со смешком вставил Джек, перебирая соломинку в своем стакане. — Если дело не касается Ландо, — согласился Оскар, и в его глазах мелькнуло тепло. — Но сейчас все нормально, он извинился. — Он? — Шарль невольно ахнул. Ландо, вечный душа компании, оказывается, не только пострадал, но и был вынужден извиняться? Оскар ухмыльнулся, поймав его недоумение. — Ему просто действительно не стоило болтать лишнего своим длинным языком в мою сторону. Я такого не принимаю. И на удивление, в глазах Шарля это не только не осудило Оскара, но, наоборот, даже оправдало. Шарль и сам за последние месяцы устал от шепота за спиной, от домыслов, которые плодились вокруг его семьи, его самого. Возможно, будь он менее сдержанным и более вспыльчивым, он и сам не нашел бы иного выхода, если бы дипломатия не срабатывала. — Оскар много знает о длинном языке Ландо, — многозначительно протянул Пьер. Но тут же, поймав уничтожающий взгляд Оскара, он поднял руки в шутливом жесте капитуляции. — Шутка! Просто Ландо очень болтливый, и ничего более. Тема была исчерпана, разговор плавно перетек на другие рельсы. Шарль отхлебнул свой коктейль, чувствуя, как алкоголь приятно разливается теплом. Он наблюдал за Оскаром — тихим, немного замкнутым, но явно пользующимся уважением в этой компании. История с Ландо обрела новые очертания, и Шарль поймал себя на мысли, что симпатизирует этому парню с принципами. Тот совсем не казался глупым и безрассудным, Оскар был уравновешенный и спокойный. Видимо, та драка с Ландо, действительно, была крайней мерой его терпения. Он улыбнулся в ответ какой-то шутке Габриэля. — Шарль, а у тебя есть девушка? — поинтересовался Джэк, проведя рукой по коротко стриженным волосам. Шарль кивнул, не желая развивать тему. В голове всплыл образ Алекс, которую он старательно игнорировал и избегал эту неделю, ссылаясь на крайнюю загруженность. Шарль оправдывал этим себя и в своих глазах. — Джэк, ну, это же очевидно. — фыркнул Лэнс. — Шарль видный, галантный парень. Было бы странно, если бы у него не было девушки. Под общее согласное мычание, он повернулся к нему, обращаясь. — Наверное, она какая нибудь идеальная модель, да? Под стать тебе. — Стролл по дружески пихнул его локтем. — Да. — Шарль не разделял его веселья. — Идеальная. — Мы не то чтобы лезем в душу, — осторожно начал Пьер, проследив, как Шарль залпом осушил стакан и с каким-то отчаянием отставил его. — Но если тебя что-то беспокоит в этих отношениях, ты можешь поделиться. Иногда со стороны виднее. Оскар кивнул, не поднимая глаз от стола, будто разглядывая узоры на дереве. Он казался погруженным в свои мысли, но при этом Шарль чувствовал — парень прекрасно следит за нитью разговора, улавливая каждую интонацию. Шарль сглотнул. Комплимент Лэнса и его же вопрос об «идеальной» девушке повисли в воздухе ядовитым облаком. Слово «идеальная» резануло слух, как стекло. Именно это и было сутью проблемы. Алекс была идеальной. — Спасибо, — сказал Шарль. Слово вышло тихим, почти неслышным в баре, и повисло в воздухе хрупким мостиком. Очевидно, его беспокоили далеко не отношения с Алекс. Они были лишь фоном, декорацией к главной драме, разворачивающейся в его душе. Алекс была тем, кого он должен был выбрать — идеальной партией, одобренной семьей, обществом, всем этим безупречным, удушающим миром. Но мысли его, пьяные и развязанные, упрямо возвращались к Максу. К его сжатым кулакам, к тяжелому молчанию, к двери, захлопнувшейся с таким окончательным звуком. Пьер, уловив его затянувшуюся паузу, мягко подтолкнул, искренне желая помочь. — Приятель, тут все свои. Выкладывай. — Правда, спасибо. — Шарль был уже достаточно пьян, чтобы продолжить, нагло подразумевая Макса, в то время как остальные парни думали, что он говорит о какой-то девушке. — Просто всё стало таким сложным… Раньше было проще. Мы могли просто быть рядом. Он вздохнул, на душе разлилось тепло от долгожданной возможности выговориться и от чужого образа. — Она никогда не переставала меня удивлять, не пытаясь даже произвести впечатление. Она абсолютно очаровательна в своей аутентичности. — Шарль посмеялся, покачав головой и меняя «он» на «она». — Все было хорошо, она была моей тихой гаванью. А теперь каждый шаг, каждое слово — как по минному полю. И я сам всё усложнил. Я сам. Он замолчал, уставившись в дно своего стакана, будто в нем скрывались ответы на все вопросы. Алкоголь размягчил привычные барьеры, и слова лились сами собой, обманчиво откровенные. — Иногда кажется, что этот человек просто терпит меня из вежливости. А я всё жду какого-то знака, какой-то реакции, и веду себя как последний идиот, только чтобы её вызвать. Джек одобрительно хмыкнул, явно понимая всё по-своему. — А, понятно. Девчонка играет в труднодоступность. Классика. Надо тоже подержать паузу, Шарль, не бегай за ней. Шарль горько усмехнулся. — Если бы всё было так просто. Нет, он… она… не играет. Ей это не нужно, она честна и выше всяких игр. А я нет. И это самое ужасное. Пьер внимательно смотрел на него, и в его взгляде читалось не просто любопытство, а настоящее участие. — Может, тебе просто нужно поговорить? По-честному, без этих игр. — Мне страшно. Но вопреки этому, разговор все таки был, — поморщился Шарль, и в его голосе прозвучала вся накопившаяся усталость. — Но после этого стало только хуже. Мы договорились быть друзьями. И это хуже, чем если бы мы вообще никогда не узнали друг друга. Оскар, до этого молчавший, вдруг поднял глаза. Его взгляд был острым и понимающим. Пиастри отпил последний глоток, поставил стакан на стол с глухим стуком. — Шарль, давай выйдем. Подымим. Он первым встал из-за стола и, не оглядываясь, направился к выходу. Шарль, после секундного замешательства, последовал за ним, бросив на ходу ребятам: «Мы на пять минут». Уже было поздно, около восьми вечера. Осенний воздух был холодным и влажным, он обжег разгоряченное алкоголем лицо. Оскар остановился у стены, вынул из кармана куртки пачку сигарет и молча протянул Шарлю. — Спасибо, — кивнул Шарль, выуживая одну сигарету и поджигая своей зажигалкой. Дрожание пальцев выдавало его внутреннее состояние. Оскар курил те же сигареты, что и Шарль — без кнопки, без вкусовых добавок, просто классика. Горький дым заполнил легкие, и на секунду Шарлю показалось, что он находит в этом какую-то опору, родство. Пиастри выпустил дым, смотря в небо, где зажигались первые звезды. — Это же он, да? — Оскар не смотрел на него, из вежливости или просто больше заинтересованный уже появившейся луной. — Ты говорил сейчас о парне, ведь так? Вопрос повис в холодном вечернем воздухе, безжалостный в своей прямоте. Шарль почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он замер с сигаретой на полпути ко рту, не в силах ни солгать, ни подтвердить. Эта тайна, которую он так тщательно оберегал, была вытащена на свет одним точным вопросом. Оскар наконец перевел на него спокойный, ничего не осуждающий взгляд. — Расслабься, это понял только я. И я не собираюсь никому ничего говорить. — он сделал еще одну затяжку, — И никто не вдумывается так в слова, когда говорит об отношениях с девушкой. Шарль молчал, глотая дым и собственную растерянность. Стыд и страх смешались в один клубок. — Я не… — попытался он начать, но слова застряли в горле. — И не надо ничего объяснять, — мягко остановил его Оскар. — Просто запомни: то, от чего ты бежишь, догонит тебя, когда ты выдохнешься. И обязательно даст по лицу. Чем дольше ты бежишь, тем сильнее. Он бросил окурок на асфальт и раздавил его ботинком. — Ладно, пошли назад. А то ребята подумают, мы с тобой тут секретный роман начали. Оскар легонько толкнул его плечом, и в этом жесте была простая, братская поддержка. Шарлю стало интересно, откуда тот обладает такой проницательностью.***
Выходные Шарль даже не заметил, они словно прошли мимо него. Разговор с Оскаром не оставлял его в покое даже на лекции по культурологии. Профессор что-то вещал о символизме в искусстве Ренессанса, а Шарль видел перед собой лишь лунное лицо Пиастри и слышал его тихий, уверенный голос: «Просто запомни: то, от чего ты бежишь, догонит тебя, когда ты выдохнешься. И обязательно даст по лицу». Шарль не боялся, что Оскар кому-то расскажет. Он почему-то был абсолютно уверен в его молчании. Куда больше его волновала суть этих слов. Они висели над ним дамокловым мечом. Он знал, что Оскар прав. Шарль бежал от правды о своих чувствах к Максу, прячась за ширму «идеальных» отношений с Алекс, за виртуозные пассажи на рояле, за удобную дружбу. Но с каждым днем дыхание сбивалось, в боку кололо, а ноги подкашивались. Оставалось только ждать, когда он окончательно выдохнется и когда этот удар по лицу настигнет его. Шарль покосился на парту, где обычно, развалившись, спал Макс на культурологии. Его сегодня не было. Не то чтобы Шарль был удивлен — Макс все еще посещал университет по настроению, — но Шарль хотел его увидеть. Он не видел его с пятницы, и признаться честно, скучал. Ландо, который сидел рядом, заметил направление тоскливого взгляда. — Мда, не скоро он придет на пары, — многозначительно вздохнул он. Шарль повернулся, непонимающе хмурясь. — Ты не слышал? — Ландо скорчил сочувственную гримасу, понизив голос до конспиративного шепота. — Нашего Ферстаппена на прошлой игре в воскресенье в клочья разобрали. Канадцы, брутальные ребята. Вывих плеча и трещина в двух ребрах! Выбывает на месяц, а то и больше. — Он содрогнулся. — Это жестко. Мир для Шарля сузился до точки. Гул лектора, шепот однокурсников, скрип парт — всё это смешалось в оглушительный шум в ушах. Он почувствовал, как кровь отливает от лица, оставляя кожу ледяной. Эти слова отозвались в нем острой, физической болью. Он представил мощное тело Макса, согнутое от удара, его сжатые от страдания зубы, его молчание, в котором всегда было столько стоицизма. И в этот момент все обиды, вся досада, вся сложность их отношений отступили, смытые одной простой, животной волной ужаса и потребностью увидеть лично. Убедиться, что тот в порядке. — Где он? — голос Шарля прозвучал хрипло и неестественно громко. Несколько однокурсников обернулись. Ландо удивленно поднял брови. — Эм, наверное, дома? Или в больнице? Я не в курсе деталей… Шарль уже не слушал. Он схватил рюкзак, с грохотом отодвинул стул и, не обращая внимания на укоризненный взгляд профессора, почти побежал к выходу. Дверь аудитории захлопнулась за ним, оставив за собой гробовую тишину. Он мчался по пустым коридорам, не замечая ничего вокруг. Перед ним стояло только одно изображение — Макс, один, с травмой, в своей пустой квартире без телевизора. Тот самый Макс, который в пятницу хлопнул дверью, обиженный и злой. Макс, который сейчас, наверное, даже не мог нормально поднять руку или дыхнуть полной грудью. Шарль выбежал из здания, и холодный воздух обжег ему легкие. Он не знал, что будет говорить. Он не знал, будет ли Макс вообще рад его видеть. Но он знал, что должен быть с ним прямо сейчас. Шарль пробежал три лестничных пролета, не чувствуя под собой ног, и колотил кулаком по знакомой двери так же отчаянно и громко, как колотилось его сердце. Стук эхом разносился по лестничной клетке, сливаясь с хриплым свистом его собственного дыхания. — Господи, иду я! Иду! — послышался из-за двери недовольный, приглушенный голос. Послышался щелчок замка, и дверь распахнулась. На пороге стоял Макс. Он таращился на Шарля широко открытыми глазами, в которых читалось чистое, ничем не прикрытое изумление. Он был бледным, под глазами залегли темные тени. Волосы встали дыбом, будто он только что встал с постели и провел по ним десяток раз рукой. На нем были только темные спортивные шорты и одинокий носок на правой ноге; левая была босая. Но самое страшное было его торс. Грудь и верхняя часть живота были туго обмотаны эластичным белым бинтом, под ним движение грудной клетки было заметно ограничено, дыхание — поверхностным и осторожным. Левое плечо было обездвижено темным косыночным бандажом, который уходил за шею, фиксируя руку, согнутую в локте под прямым углом и прижатую к туловищу. Глаза Шарля бегали по всей этой картине, впитывая каждую ужасающую деталь, и возвращались к лицу Макса, не в силах найти точку опоры. — Может, ты зайдешь хотя бы? С подъезда дует, — спокойно сказал Макс, открывая дверь шире и отступая вглубь прихожей. Шарль молча переступил порог. Дверь закрылась, и их осталось двое в тишине маленькой прихожей. Запах квартиры был другим — в нем витали нотки лекарственных мазей и чего-то тяжелого, больного. — Я услышал, что ты.. тебя…, — выдохнул Шарль, не зная, с чего начать. Его взгляд снова прилип к белым бинтам. — Да? И прибежал проверять? — Макс медленно, явно преодолевая боль, развернулся и пошел в гостиную, оставляя Шарля следовать за собой. Его походка была неуверенной, без привычной мощной пластики. — Не переживай, жив. Доктора говорят, срастется. Он опустился на диван с предельной осторожностью, прислонившись здоровым плечом к спинке, и закрыл глаза на секунду, будто собираясь с силами. Шарль стоял посреди чужой комнаты, чувствуя себя нелепо и потерянно. — Тебе… тебе помочь чем-то? — тихо спросил он. — Еду купить? Воды принести? Макс открыл глаза. Его взгляд был таким усталым, что веки закрылись снова. — Шарль, зачем ты здесь? — спросил он прямо, без предисловий. — Как я мог не прийти... — он закусил губу, смотря в пол. Дома у Макса полы были обычным коричневым ламинатом, и Шарль внезапно с идиотской ясностью заметил на нем несколько пылинок. — Я беспокоился. Макс свободной рукой провел с силой по лицу, собираясь с мыслями. Движение было резким, усталым. — Хорошо. Хорошо. Да, конечно. Спасибо, — вымученно сказал он, не блистая богатством речи. Он опустил руку на колено, пальцы сжались в слабый кулак. — Ну, ты видишь, я в порядке, — с нажимом произнес он и смотря прямо на Шарля. — И, Шарли, я, конечно, рад твоему визиту, но я, по-моему, в прошлый раз ясно выразился — либо ты убираешь это выражение жалости с лица, либо... убирайся. Слово «убирайся» повисло в воздухе холодным, тяжелым камнем. Оно прозвучало не со злостью, а с окончательной, ледяной усталостью. Это была не угроза, а констатация границы, которую Макс больше не был готов позволять пересекать. Шарль, проглотив заманчивое желание развернуться и уйти, осаженный чужим холодом, прошел и сел рядом с Максом на диван. Он опустился локтями на колени и уставился в тот самый коричневый ламинат, рассматривая узор. — Я не буду смотреть, — сказал он в пол, имея в виду и свое выражение лица, и вообще всё. Он услышал, как Макс тихо хмыкнул, удовлетворенный силой Шарля. Видимо, он думал что тот уйдет. — Не кисни. Я правда в порядке. Шарль нахмурил брови, подавив желание огрызнуться, что «в порядке» так не выглядит. Он просто молча кивнул, сжимая виски пальцами. — Эй, ну правда, — голос Макса смягчился, и в нем послышалось тепло. Шарль почувствовал, как на его загривок опустилась чужая рука и начала медленно, сильно массировать сведенные напряжением мышцы. Спортивный дружеский жест. — Ты пришел потому что волновался, а я тебе нагрубил. Прости, мне стоило следить за языком. Это прикосновение, это простое «прости» обожгли Шарля больнее, чем любая грубость. Он не скинул руку со спины, а, наоборот, зарылся пальцами в свои волосы, горбясь все сильнее и сильнее, пряча голову, как страус. Его пугала и разрывала изнутри эта легкость, с которой Макс извинялся за любые мелочи, за секундные срывы. В то время как он сам, Шарль, не мог выдавить из себя ни одного простого «прости» за всё то масштабное, продолжительное и отвратительное поведение, которым он ранил Макса снова и снова. — Не извиняйся, — попросил он сдавленно, голос его утонул в коленях. — Пожалуйста, не надо. Макс вздохнул, настолько глубоко, насколько мог в бинте. — Приятель, ты проще ситуацию не делаешь, — философски заметил он, пытаясь звучать весело. — Знаю, — Шарль спрятал лицо, укрыв его ладонями, будто мог спрятаться от самого себя. Да, он никогда ничего проще не делал. Он всегда должен был усложнить, запутать, довести до точки кипения. — Хочешь чаю? — осторожно предложил Макс, пытаясь вернуть хоть какую-то бытовую нормальность. Шарль покачал головой, не поднимая лица. Если пить чай, надо сидеть за столом. Сидеть за столом — значит сидеть напротив Макса. Сидеть напротив Макса — значит смотреть на него. А он не мог. — Шарли, бесишь, — Макс прорычал и слегка раздраженно потянул здоровой рукой ближайшую к нему руку Шарля, оттаскивая от лица. — Посмотри на меня. Шарль не поддавался, упрямо уставившись в стену. Его тело напряглось, как струна. — Шарль, — с нажимом повторил Макс, и в его голосе прорвалось настоящее раздражение, смешанное с отчаянием. — Да хоть своими щенячьими глазами, ну посмотри ты на меня! Я же извинился. В этот момент взгляд Шарля, все еще упрямо избегающий фигуры Макса, скользнул по кровати, стоящей в углу, и зацепился за белый носок, лежащий на краю матраса. Второй носок. Пара тому, что был на одной ноге Макса. Он поднялся, подошел и взял носок. Потом вернулся и опустился перед Максом на колени, держа носок в руке, все еще не поднимая головы. Макс замер. Он перестал дышать, затаившись. Шарль медленно взял его левую ногу за колено. Она была тяжелой, живой, мощной. Под его пальцами ощущались твердые, рельефные мышцы голени — следствие бесчисленных ускорений и торможений на льду. Он приподнял стопу, оторвав ее от прохладного ламината. Его рука скользнула ниже, к лодыжке, обхватывая ногу удобнее. Кожа на ней, не идеально гладкая, а с небольшими утолщениями, шишковатыми формами — следы постоянных нагрузок, микротравм, жизни в коньках. У Макса была крепкая, сильная стопа. Шарль заметил, что пальцы слегка деформированы, привыкнув к тесной колодке конька. Он молча, с сосредоточенной бережностью, натянул носок на эту стопу, поправил резинку. Каждое движение было осознанным, полным тишины. Закончив, он не смог встать. Он так и остался сидеть на полу. Шарль сложил руки на колени Макса, опустил на них голову и замер. Он слышал только тиканье часов и собственное сердцебиение. А над ним — абсолютную, оглушительную тишину человека, который, казалось, абсолютно перестал дышать. Шарль боится увидеть в глазах Макса насмешку, холодность или непонимание. Спрятав лицо, он оттягивает момент истины, момент вердикта. — Я вчера проиграл матч, — тихо сказал Макс над ним, не двинувшись, но и не оттолкнув Шарля. Только услышав этот шепот, Шарль смог поднять глаза. Лицо Макса было искажено сложной гримасой. Брови были надломлены, губы плотно сжаты, а глаза смотрели прямо на Шарля, не скрывая ни боли, ни того смятения, которое бушевало в его глубине. Это был взгляд человека, с которого сорвали все защитные слои, оставив оголенный нерв. — Почему ты меня заставляешь чувствовать, что я проиграл опять? — его голос дрогнул на последнем слове.Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.