Make me feel

Шарль честно провёл с Алекс вечер в пятницу. Он почти успешно выгнал все мысли о Максе из головы, заставив себя целиком сосредоточиться на девушке. Она действительно постаралась — изысканное платье, идеальный макияж, лёгкие, умные беседы. Шарль не мог этого не оценить и честно, от всей души, сказал ей несколько комплиментов о её внешности и уме. — Я так рада, что познакомилась с тобой, Шарль, — Александра сменила тему с лёгких, бытовых тем на что-то более личное, откровенничая. Её глаза сияли в мягком свете ресторанных свечей. — Ты такой прекрасный парень. Словно сошёл со страниц какой-то красивой сказки. Умный, талантливый, галантный... Шарль смущённо улыбнулся, опустив взгляд на белую скатерть. Её слова были милы, но они отскакивали от него, как горох от стены. Он чувствовал себя самозванцем. — Я тоже рад нашему знакомству, Алекс, — ответил он мягко, поднимая на неё глаза. Это была чистая правда. Он был рад. Она была прекрасна и с ней было приятно общаться. Ему действительно нравилась компания Алекс, и она сама тоже. Он сделал глоток вина, чувствуя, как по его жилам разливается приятное тепло, но оно не могло прогнать лёгкую тоску, затаившуюся глубоко внутри. Он видел, как она смотрит на него с обожанием, и ему стало не по себе от осознания, что он не может ответить ей тем же. Не так, как она того заслуживала. — Может, прогуляемся? — предложил он, желая переменить обстановку, когда они закончили с ужином. — Набережная прекрасна в это время. — С удовольствием, — улыбнулась Алекс. Он помог ей накинуть тренч, и они вышли на прохладный ночной воздух, оставив позади тёплый, но душный мир ресторана. Шарль глубоко вдохнул, надеясь, что ветер с реки унесёт прочь все сомнения и он наконец сможет почувствовать то, что должен был чувствовать. Гуляя и держа девушку на этот раз за ладонь, переплетя пальцы, Шарль почти убедил себя, что всё идёт по плану. Вечер и правда был милым — тихая погода, красивая набережная, даже толпы людей не портили её, растворяясь в сумеречном свете фонарей. Они остановились возле моста, в отдалённом, более тихом месте. Шарль наслаждался приглушённым гулом города и свежим ветерком, потому что у него разболелась голова — тупая, назойливая боль за правым виском. Александра, видимо, расценила момент иначе. — Шарль, — мягко позвала она и, поднявшись на цыпочки, потянулась к поцелую, накрывая его губы своими. Что ж, видимо, предлагать встречаться нужно сегодня, — промелькнуло отстраненно в мыслях. Он положил ладонь ей на лопатку, притягивая ближе и отвечая на поцелуй, но не углубляя его. Её губы были мягкими и нежными, но с привкусом её блеска, который неприятно горчил и отдавал искусственной сладостью. — Прости, я расчувствовалась, — она отстранилась, сильно смущённая, её щёки порозовели. — Всё в порядке, — Шарль выдохнул, собираясь с мыслями. Он смотрел на её сияющие, полные надежды глаза и понимал, что другого выхода нет. Он должен сделать этот шаг. — Александра, — он взял её руки в свои, — будете ли вы моей девушкой? Я вами очарован. Он произнёс это с той самой джентльменской учтивостью, которой его учили с детства. Фраза звучала красиво, почти как из старомодного романа. Алекс вспыхнула ещё ярче, её глаза красиво переливались от мягкого освещения улицы. — Да, Шарль! Конечно, да! — она снова обняла его, прижимаясь к его груди. Шарль обнял её в ответ, глядя куда-то поверх её головы на тёмную воду реки. Он сделал это. Он встроил себя обратно в понятный, правильный мир. Так почему же ему казалось, что он только что запрыгнул в золотую клетку, щёлкнув замком? Вернувшись домой, Шарль с облегчением скинул тесные туфли и потянулся, чувствуя, как тяжесть вечера давит на плечи. Тишина квартины встретила его прохладной пустотой. Он уже направлялся в спальню, когда телефон вибрировал на тумбе. Макс: Что делаешь? Сообщение повисло в темноте и потухло вместе с экраном. Шарль замер, его пальцы сжались. Он представил, как Макс, возможно, стоит у своего окна, увидел Шарля с улицы и просто написал. Без причин, без повода. Может, он даже надумывал зайти в гости. Сердце ёкнуло — быстрое, болезненное сжатие. Он потянулся к телефону, чтобы ответить что-нибудь лёгкое, но рука остановилась в воздухе. Что он мог написать? «Целовался с, теперь уже, девушкой на набережной»? «Вернулся со свидания?» Ему и не хотелось видеть Макса, вечно слишком проницательного к Шарлю. Он не мог ответить. Не сейчас. Он лёг в кровать, уставившись в потолок. Сон не шёл. Перед глазами стояли то сияющие глаза Александры, то насмешливый прищур Макса. Он ворочался, пытаясь загнать себя в забытье, но сон был беспокойным, прерывистым. Ему снились обрывки: ледяной ветер с набережной, обжигающе горький привкус блеска для губ на своих губах и чьи-то голубые глаза, смотрящие на него с немым вопросом из темноты. Он проснулся посреди ночи с тяжёлой головой, которая до сих пор болезненно пульсировала. Может он простудился? Он прошлепал на кухню босыми ногами и вынул из аптечки обезболивающее. И только после, наконец мирно проспал до утра. В субботу Шарль убирался дома, мрачнее тучи. Он не выспался, и настроение не получалось выровнять даже под монотонный гул пылесоса. К приходу Александры, которая с утра, посочувствовав его «простуде», сообщила, что зайдёт навестить и угостит выпечкой собственного приготовления, он был морально не готов. Однако отказать не было никакой возможности. В дверь постучали — тихо, почти неуверенно. Шарль вздрогнул, выключил пылесос и сверился с часами. Алекс должна была прийти гораздо позже. Он открыл дверь. На пороге стояла Александра, улыбающаяся немного виновато. На её щеках холод с улицы оставил розовые следы, а в руках она бережно держала корзинку, накрытую клетчатой салфеткой. — Привет, — её голос прозвучал тише обычного. — Прости, я рановато, да? Просто хотелось тебя увидеть, я беспокоилась. Шарль молча отступил, пропуская её внутрь, и машинально оглянулся на лестничную площадку за её спиной. Было пусто. Глупо, конечно, но где-то в глубине души он почему-то ожидал увидеть там другую фигуру. — Всё в порядке, я рад тебя видеть, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче, и делая шаг назад, чтобы дать ей место. — Проходи, чувствуй себя как дома. Он принял из её рук корзинку. От неё пахло ванилью и тёплым тестом. — Это булочки, — пояснила она, пока Шарль ставил корзинку на стол. — Когда я болею, я всегда хочу чего-то сладкого и уютного. Надеюсь, тебе понравятся. Это было так искренне и мило, что сердце Шарля потеплело от этой внимательной, не требующей ничего взамен заботы. — Я в этом не сомневаюсь. Они пахнут потрясающе. Чай? Кофе? — спросил он, направляясь к кухонной стойке. — Кофе, пожалуйста, — сказала Алекс, скромно усаживаясь на высокий барный стул и складывая руки на коленях. Шарль включил кофемашину. Механический гул заполнил внезапно наступившую тишину. Он засыпал в него свежие зёрна, наблюдая, как они перемалываются в тёмную, ароматную пыль. Его движения были точными, автоматическими — хороший способ не встречаться с ней глазами и не вести разговор. — Как ты? — спросила Алекс, нарушая молчание. — Голова прошла? — Да, стало легче, — соврал он, нажимая на кнопку, чтобы запустить процесс приготовления. Горячий пар с шипением вырвался из носика. — Спасибо, что беспокоишься. — Конечно, — она улыбнулась, и в её улыбке было столько тепла, что ему снова стало не по себе. — Теперь ты мой парень. Моя обязанность — заботиться о тебе. Слово «парень» прозвучало так громко и окончательно, что Шарль чуть не уронил кружку. Он сильнее сжал пальцы и быстро поставил ее на поднос. — Да, — пробормотал он, сосредоточившись на том, чтобы налить вспененное молоко в эспрессо. — Это так... мило с твоей стороны. Он поставил перед ней приготовленный капучино с аккуратной розочкой из пены. Она восхищённо ахнула. — Ты всегда всё делаешь так идеально, — прошептала она, беря кружку. Шарль лишь пожал плечами, наливая себе чёрный кофе. Идеально. Да. Всё должно было быть идеально. Красивая девушка, идеальный кофе, правильные отношения. Так почему же его пальцы так и норовили дрогнуть, а в висках снова застучало? Он присоединился к ней за столом, отломил кусочек ещё тёплой булочки. Она была восхитительна — сладкая, воздушная, с идеальным балансом ванили и сахара. — Вкусно? — спросила она с надеждой. — Невероятно, — честно ответил он, чувствуя во рту сладость. Они пили кофе и ели булочки в почти полной тишине, изредка прерываемой вежливыми вопросами о самочувствии и планах на день. Шарль чувствовал, как стена между ними растёт с каждой минутой, становясь всё толще и непроницаемее. — Кстати, — Алекс отставила кружку, её глаза засияли от нового воспоминания. — Родители приглашают тебя на ужин в ресторан в следующее воскресенье. Они хотят познакомиться с тобой поближе. Шарль чуть не подавился последним кусочком булочки. Он сглотнул, чувствуя, как комок сладкого теста застревает в горле. — В следующее воскресенье? — переспросил он, пытаясь выиграть время. — Я... не уверен, что смогу. У меня, возможно, назначена дополнительная репетиция, маэстро очень строг... — О, не беспокойся! — Алекс парировала с лёгкостью, не замечая его панического поиска отговорок. — Папа уже забронировал столик в «Ля Перголе». Он знает владельца, так что мы можем выбрать любое время! Перенести не проблема, не беспокойся. Репетиция это же важно. Она смотрела на него с такой искренней надеждой и верой в то, что он разделяет её радость, что все дальнейшие возражения застряли у Шарля в горле. Он сокрушённо вздохнул внутри. Этого не избежать. — Конечно, — он заставил свои губы растянуться в подобие улыбки. — Это... прекрасно. Передай родителям, что я буду очень рад. — Я так счастлива! — Алекс буквально вспорхнула со стула и обвила его руками за шею, прижимаясь к нему. — Они тебе точно понравятся! Шарль тактично позволил ей обнять себя, даже погладил её по спине, но всё его тело напряглось, когда она потянулась, чтобы поцеловать его в губы. Он аккуратно приложил указательный палец к её губам, мягко останавливая её. — Я всё ещё болею, милая, — произнёс он, стараясь, чтобы его голос звучал убедительно и заботливо. — Не хочу, чтобы ты заразилась. — Ох, прости! — Алекс мгновенно отстранилась, её щёки залил румянец смущения. — Я совсем забыла! Я такая неосторожная. В воздухе повисла лёгкая неловкость. Шарль почувствовал острый укол вины. Ему не хотелось, чтобы между ними возникало это напряжение. Чтобы хоть как-то исправить ситуацию, он мягко протянул руку и заправил ей за ухо выбившуюся прядь длинных каштановых волос. Его прикосновение было нежным. — Ничего страшного, — тихо сказал он и, наклонившись, оставил короткий, лёгкий поцелуй у неё на щеке. Знак утешения и примирения. Алекс заулыбалась, и этого ей, казалось, было вполне достаточно. Её глаза снова засияли. — Тогда я пойду, чтобы ты отдохнул! Выздоравливай, милый! — она схватила свою сумку и направилась к двери, обернувшись на прощание для ещё одной сияющей улыбки. Дверь закрылась, и Шарль остался один в тишине, которая теперь казалась ещё громче, чем до её прихода. Он медленно опустился на стул и провёл рукой по лицу. Чувство вины смешивалось с тяжёлым, давящим ощущением ловушки, которая медленно, но верно захлопывается.

***

Университетские коридоры после лекции напоминали муравейник, потревоженный палкой. Студенты гудели, смеялись, сталкивались плечами, образуя пробки у дверей аудиторий. Шарль, стараясь сохранить хоть каплю личного пространства, прижался к стене, пропуская особенно шумную толпу филологов с другого факультета. Он направлялся в библиотеку — тихое, прохладное убежище, где можно было перевести дух и наконец сосредоточиться на конспектах по истории XVIII века. Воздух там всегда пах старыми книгами, пылью и тишиной, и сегодня Шарлю этого хотелось особенно сильно. Повернув за угол, он почти столкнулся с двумя парнями, которые явно спорили о чём-то, полностью заблокировав узкий проход между стеллажами с научными журналами. — Я тебе говорю, это чистой воды авантюризм! — горячо доказывал один из них. Он был чуть ниже своего оппонента, но энергия так и била из него ключом. Его темные волосы были аккуратно уложены, а глаза горели азартом. — Без должного анализа рисков мы просто выбросим деньги на ветер! — Риски? — его собеседник, с темной кожей и аккуратными тугими косами, лишь покачал головой. У него был тихий, но уверенный голос. — Джордж, иногда чтобы выиграть, нужно просто сделать шаг. Перестань перебирать каждую копейку. — Это не копейки, Льюис! Это принципиальный вопрос подхода! — парировал первый, которого, видимо, звали Джордж. Шарль тактично кашлянул, пытаясь привлечь их внимание и пройти. Оба сразу обернулись. — О, простите, — первым опомнился тот, кого назвали Льюисом. Он мягко отступил в сторону, освобождая путь. — Мы немного увлеклись. — Ничего страшного, — вежливо кивнул Шарль, стараясь обойти их. — Подожди, — неожиданно сказал Джордж, его цепкий взгляд скользнул по дорогому портфелю Шарля и его безупречному виду. — Ты с факультета международных отношений, верно? Леклер, да? Тот парень, что играл на приёме у посла? Шарль с лёгким удивлением остановился. — Да, это я. —Джордж Рассел, — парень представился, энергично пожимая ему руку. — Факультет экономики. А это Льюис Хэмилтон, будущий светило юридических наук, — он кивнул на своего друга. —Приятно познакомиться, — Льюис улыбнулся спокойно и немного отстранённо. —Мы как раз обсуждали один проект, — не унимался Джордж, его глаза бегали по лицу Шарля, оценивая и вычисляя. — Нужен человек со связями и приятным внешним видом. Не хочешь поучаствовать? —Джордж, не загружай человека своими схемами с порога, — мягко пожурил его Хэмилтон, но в его глазах читалась лёгкая улыбка. —Это не схемы! Это стратегическое партнёрство! — возразил Джордж, но немного сбавил пыл. — Ладно, ладно. Как насчёт кофе? В буфете на первом этаже. Я угощаю. Там как раз и обсудим детали. Шарль колебался секунду. Его ждала библиотека и скучные конспекты. С другой стороны, их спор, пусть и о непонятных ему финансовых рисках, был наполнен той страстью, которой так не хватало его беседам с однокурсниками-международниками. К тому же, перспективная работа не была лишней. —Почему бы и нет, — наконец согласился он с лёгкой улыбкой. —Отлично! — Джордж тут же взял его под локоть, будто боясь, что он передумает, и поволок по коридору. Льюис следовал за ними с тихим, покорным вздохом, как человек, давно привыкший к импульсивности своего друга. Разговор за кофе был всего лишь лёгкой, ни к чему не обязывающей беседой о преподавателях и сессии, без обсуждений проекта. Шарль не был против, планов на вечер он не строил. Джордж Рассел, оказалось, был мастером рассказывать забавные истории о чудаковатых профессорах экономического факультета, а Льюис Хэмилтон периодически вставлял точные, ироничные комментарии, от которых углы губ Шарля непроизвольно подрагивали. В какой-то момент речь зашла об общих знакомых. Джордж, отхлебнув латте, скривился: — О, ты не представляешь, на прошлой неделе у нас на потоке один тип устроил истерику из-за несданного вовремя эссе. Так этот Ландо Норрис, зашел в кабинет... — Ландо? — переспросил Шарль, с лёгким удивлением. — Он мой одногруппник. Джордж Рассел фыркнул и с искренним сочувствием посмотрел на Шарля. — Оу. Мои соболезнования. Шарль непонимающе поднял бровь. — Прости? Что не так с Ландо? Он всегда казался мне просто энергичным. — Энергичным? — Хэмилтон мягко кашлянул в кулак, поджав полные губы Его голос был ровным, но в нём слышалась лёгкая усталость. — Это мягко сказано. Ландо — тот ещё... специалист по постановке драм. Он обожает раскачивать лодку просто ради зрелища. — Однажды, — подключился Джордж, его глаза весело блеснули, — он пустил слух, что декан факультета журналистики увольняется из-за скандала с плагиатом. Пол-университета было на ушах! Журналисты звонили, студенты паниковали. А оказалось, этот старик просто уезжал на симпозиум в Австралию на месяц. Ландо потом отмазывался, что «немного не так понял». Льюис кивнул, подтверждая историю. — Да. И это ещё цветочки. Он может так запутать простую ситуацию, что потом полсеместра расхлёбывают. С ним лучше держать ухо востро. Он не злой, просто... очень любит быть в центре внимания. Любой ценой. Шарль слушал, и кусок пироженого вдруг показался ему слишком приторным. Он знал, что Ландо любит поболтать и немного приукрасить, но чтобы до такой степени... — Я имел в виду, что он хороший парень, — неуверенно сказал Шарль. — Он познакомил меня с... Он запнулся, едва не упомянув Алекс. Это было слишком личное. — ...со многими людьми, — закончил он уклончиво. Джордж хмыкнул. — Ну, с этим у него талант, не поспоришь. Он знает всех и вся. Просто помни, что информация от него всегда идёт с изрядной долей художественного вымысла. — Но тебе, можно сказать, повезло, — мягко вмешался Хэмилтон, стараясь сгладить острые углы разговора. — Ты перевёлся к нам уже после того, как Ландо немного поостыл. — После того как Оскар съездил ему по лицу на вечеринке, — добавил Джордж вполголоса, прикрыв рот ладонью, но явно не пытаясь скрыть злорадную усмешку. В его глазах не было и тени сочувствия. — Кто-то избил Ландо? — Шарль не поверил услышанному. В голосе его звучало искреннее возмущение: он терпеть не мог насилия и всегда считал его последним аргументом, к которому прибегают только те, кому больше нечего сказать. Рассел откинулся на спинку стула, небрежно закинув ногу на ногу, и с ленивой усмешкой заметил: — Леклер, ну брось. Хоть мы тут и дети богатеньких родителей, но ты же не думаешь, что все мы образцовые паиньки? Один только Ферстаппен чего стоит. Он сделал паузу, будто нарочно давая Шарлю время переварить услышанное, а потом добавил чуть тише, с оттенком ехидства: — Впрочем, скоро сам всё увидишь. Ты ведь ещё не был ни на одной вечеринке? Приходи на Хэллоуин в следующую субботу. Мы с Льюисом тоже там будем, составим тебе компанию. Шарль замялся, не зная, стоит ли сразу соглашаться. Он прекрасно понимал, что такие приглашения редко бывают просто жестом вежливости: за ними обычно скрывался целый пласт неписаных правил и ожиданий, нарушить которые было куда опаснее, чем получить пару неудобных вопросов на семинаре. — Не знаю… — протянул он, осторожно подбирая слова. — Я не очень люблю шумные сборища. — Тем более, — мгновенно парировал Джордж, и на его лице вспыхнула довольная ухмылка. — Самое интересное как раз начинается там, где шум, маски и алкоголь. А ты как раз тот, кого стоит вывести из книжных залов в большой мир. Хэмилтон усмехнулся мягче, без нажима, как будто понимая сомнения Шарля. — Посмотри на это иначе, — сказал он примиряющим тоном. — Это всего лишь вечеринка, возможность познакомиться с людьми ближе, чем в аудитории. Будет веселее смотреть на события в прямом эфире, не думаешь? — Ладно, — наконец сказал он, и на губах появилась улыбка. — Приду. Но только если вы обещаете не бросать меня одного среди пьяных дебоширов. — Обещаем, — тут же заверил Джордж, даже слишком поспешно, а потом хитро добавил: — Ну, если только не встретишь кого-то интереснее нас. Льюис тихо рассмеялся, качнув головой. — Поверь, рядом с Джорджем это почти невозможно, он не даёт людям заскучать. Шарль улыбнулся чуть теплее. В глубине души он понимал, что согласие на вечеринку может обернуться куда более значимым поворотом, чем обычный вечер субботы. — В любом случае это нельзя пропустить, — рассуждал Джордж с видом человека, которому уже всё известно заранее. — Там будет почти весь поток. Келли даже говорила, что сам великий Ферстаппен снизойдёт до простых смертных и почтит нас своим присутствием. Шарль медленно моргнул. В голове с трудом складывалась картина: Макс, оказавшийся в гуще шумной вечеринки. — Келли? — переспросил он, сам не понимая, зачем зацепился за это имя, но всё же ощущая лёгкий, почти болезненный укол ревности. Макс никогда не упоминал никакой Келли. Если вдуматься, Шарль вообще знал о нём удивительно мало. Что он пьёт чёрный чай и не переносит сахар. Что хоккей для него — не просто спорт, а целая жизнь, в которую он бросается с головой. Что он грубоват на первый взгляд, но эта резкость всегда шла от прямоты, а не от злости. И что в этой простоте Макса было что-то обезоруживающе искреннее. А вот были ли у него друзья, девушка, братья или сестры — Шарль понятия не имел, несмотря на то, что они жили дверь в дверь и общались уже больше месяца. — Подружка Ферстаппена, — отмахнулся Джордж небрежно. Шарль замолчал, задумчиво разглядывая столешницу, и только глухо отозвался внутри вопрос: что имел в виду Джордж? Девушка? Просто знакомая? А может, всё сразу? Спросить прямо не хватало смелости — это выглядело бы слишком заинтересованно, а он не хотел выставлять напоказ собственное волнение. — Вы знаете Макса? — вместо этого он осторожно сменил угол разговора. — Кто ж его не знает, — фыркнул Хэмилтон, будто это был вопрос из разряда наивных. — Джордж, вон, знаком с ним лично, я — только понаслышке. Джордж довольно усмехнулся, словно специально наслаждаясь вниманием. — Я тоже играл в хоккей раньше, — не без гордости пояснил Джордж. — Было время, когда мы с ним стояли в одной команде юношеской сборной. Макс тогда уже был на голову выше всех остальных. Казалось, он вообще со льда не уходил: приходил — он там, уходил — он оставался. — Глаза Джорджа прищурились, словно он снова видел перед собой юношу в форме. — Но играть рядом с ним было невыносимо. Когда что-то шло не так, как он хочет, он срывается в лишнюю ярость, граничащую с откровенным насилием. — А что было потом? — глухо спросил Шарль, невольно прикусив губу. Слова Джорджа звучали неприятно, но от этого не становились менее правдоподобными: в них чувствовалась та самая прямота, за которой, как правило, прячется лишь горький опыт. Джордж пожал плечами, будто сбрасывая с себя груз воспоминаний. Его лицо снова стало равнодушным, спокойным. — Ничего особенного. Я вырос из хоккея, ушёл. А этот фанатик до сих пор за шайбой гоняется. — Он сказал это сдержанно, почти с презрением, но в словах его сквозила едва уловимая зависть, слишком тонкая, чтобы он сам в ней признался. Шарль опустил взгляд. В душе его что-то болезненно кольнуло. — Я не думаю, что Макс плохой парень вне льда, — осторожно заметил Шарль, защищая имя того, кого в его отсутствие так легко осуждали. Джордж скептически хмыкнул. — Возможно, — протянул он неохотно, — но, знаешь, лед многое показывает. Человек раскрывается, когда дело касается борьбы, риска, давления. И если уж там он ведёт себя так… — он развёл руками, давая понять, что выводы каждый может сделать сам. Льюис, до этого слушавший молча, тихо вздохнул и вставил спокойно, будто желая уравновесить накал: — Макс — не ангел, это факт. Но и не дьявол. Просто слишком прямой, слишком горячий человек. Таких людей легче критиковать, чем понимать. Шарль поднял на него взгляд, чуть удивлённый тем, что именно Хэмилтон сказал это — без лишних эмоций, но с какой-то трезвой ясностью. В груди теплилось чувство: ему хотелось верить, что он видит в Максе больше, чем другие. Хотя бы часть того, что видел сам Шарль. — Но откуда тебе в нем разбираться? — с лёгкой улыбкой поддел Джордж, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди. — Ты смотришь на него издалека и думаешь, что знаешь, какой он. А попробуй прожить с ним хотя бы неделю на льду — и твоё мнение изменится. Шарль нахмурился, но не нашёлся что ответить. В словах Джорджа было слишком много самоуверенности, чтобы спорить, и слишком много правды, чтобы легко отмахнуться. А раскрывать все карты на стол, что Шарль неплохо общается с Максом, не хотелось. — Я не стремлюсь судить его, — после паузы произнёс он. — Я просто считаю, что в людях всегда есть больше, чем мы готовы признать. Льюис тихо усмехнулся. — В таком случае ты скорее исключение, — сказал он, чуть мягче, чем обычно. — Большинство видит в нём только ледяную машину, которая играет и выигрывает. А всё остальное им неинтересно. Шарль поднял взгляд и, неожиданно для самого себя, ощутил укол странной гордости. — Ладно, хватит философии, — Джордж махнул рукой, как будто вычёркивая тему. — В субботу сам всё увидишь. На вечеринке он, скорее всего, будет. Уж Келли точно позаботится, чтобы притащить его туда. Гарантирую, зрелище будет не из скучных. Льюис допил свой капучино и посмотрел на часы. — Нам пора, Джордж. Семинар по корпоративному праву через десять минут на другом конце кампуса. — Чёрт, точно! — Джордж стремительно вскочил, сгребая свои вещи. — Было приятно, Леклер! Надо будет повторить. Как-нибудь обсудим тот проект! — крикнул он уже на ходу, таща за собой Хэмилтона. Шарль остался сидеть за столом, допивая остывший кофе. Беседа была лёгкой, но после неё остался странный осадок. Он снова посмотрел на мир университета с новой, не самой приятной стороны.

***

На следующий день, воскресенье, Шарля ждал матч, на который он пообещал, что придёт ради Макса. Билет, оставленный им вчера вечером, лежал на тумбочке и будто нарочно притягивал взгляд всякий раз, когда Шарль проходил мимо: маленький прямоугольник картона. Он несколько раз машинально брал его в руки, выравнивал загнутые уголки. В конце концов, когда время стало поджимать, он оделся: тёплый тёмно-синий свитер крупной вязки с высоким воротом, пальто, чёрные джинсы и ботинки. В карман сунул перчатки, предчувствуя сырой октябрьский ветер. И, захлопнув за собой дверь, отправился пешком — дорога занимала около двадцати минут, но каждое его движение сопровождала мысль, что он идёт туда один, и никто, кроме Макса, об этом не знает. По пути город жил своей позднеосенней жизнью: компании студентов в костюмах спешили на ранние хэллоуинские вечеринки, витрины украшали гирлянды из фонариков-тыкв, а в воздухе перемешивались запахи жареных каштанов и сладкой ваты. Шарль шёл быстро, но каждый раз, проходя мимо шумных групп, чувствовал себя чуть отстранённым — будто это не его праздник и не его вечер. У стадиона было людно, толпа гудела и волновалась, разноцветные шарфы мелькали то тут, то там. Он прошёл по пропуску, приложил билет к сканеру и без очереди поднялся наверх — туда, где в прошлый раз сидел с Алекс. Ложа встретила знакомым комфортом: мягкие кресла, приглушённый свет, широкое стекло, за которым бурлил стадион. Но на этот раз рядом не оказалось её — девушка уехала к бабушке на день рождения, и Шарль так и не решился признаться, что пошел один. Как только свет на арене стал ярче, а трибуны загудели с новой силой, на лёд выехали хоккеисты их команды, будто вихрем вырвавшись из подтрибунного пространства. Стучали лезвия по свежему льду, воздух наполнился характерным скрежетом. Шарль почти сразу нашёл взглядом Макса — тридцать третий номер чёрным блистал на его спине, и от этой цифры у него защемило под рёбрами: словно он вдруг понял, что знает его уже слишком хорошо, чтобы перепутать хоть с кем-то другим. Игроки начали разминаться, кто-то привычно раскатывался кругами, кто-то отрабатывал броски по воротам. Макс двигался легко и мощно, отрабатывая броски по воротам. Каждое его движение было отточенным, резким, наполненным уверенной силой: развороты, мощные толчки, мгновенные ускорения — ни малейшего намёка на ту паузу, которая держала его вне игры последние недели. Даже не верилось, что недавно он лежал дома, сдерживая боль, стараясь не шевелить лишний раз корпусом. Навстречу им выскользнула команда соперников — испанцы, в белых формах с красными полосами на плечах. Выглядели белые серьёзными, но менее агрессивными. Они разминались на своей половине, их движения были более плавными, почти танцевальными. Рядом с Шарлем, нарушая тишину ложи, плюхнулся в кресло какой-то парень. Он был стильно одет — дорогое пальто, идеально сидящие брюки, — но его образ нарушали две яркие полосы тёмно-синей краски под глазами, как у спортсмена перед матчем. Они недолго посмотрели друг на друга. Незнакомец оценивающе скользнул взглядом по Шарлю, потом по лёду, и его губы тронула лёгкая улыбка. Шарль первым отвел взгляд, снова сосредоточившись на игре. А на льду Макс делал последние приготовления. Он отъехал к своим воротам, что-то коротко бросил вратарю, хлопнул его по маске и рванул на свою позицию. Его плечи были расслаблены, но во всей его позе читалась готовность к взрыву, к борьбе. Он был здесь не чтобы играть, а чтобы победить. И Шарль, забыв о всём на свете, не мог оторвать от него глаз. Макс набрал скорость, отрабатывая связку — резкий заход, разворот, бросок по воротам, и шайба гулко ударялась о борт. Судья в чёрно-белой форме, с надвинутым на лоб шлемом, громко просвистел в свисток, и команды выстроились в шеренгу по середине льда. Макс, заметно ниже и легче большинства соперников, стоял напротив чужого крайнего нападающего — и в его осанке было что-то упрямо-гордое, словно он намеренно бросал вызов чужим килограммам и росту. Первые минуты прошли стремительно: шайба летала от клюшки к клюшке, игроки словно растворялись в движении, и даже Шарль, далёкий от всех тонкостей хоккея, чувствовал, как бешено ускоряется ритм игры. Он ловил себя на том, что следит только за Максом — за его быстрыми рывками, за тем, как он обводил соперников, за тем, как мгновенно менял направление движения. Когда шайба оказывалась у него, публика будто гудела чуть громче, и Шарль ловил этот гул, как подтверждение: да, не ему одному кажется, что Макс делает игру. Но примерно к середине первого периода всё изменилось. Испанцы, до этого больше оборонявшиеся, вдруг резко ожили, и почти сразу их внимание сосредоточилось именно на тридцать третьем номере. Макса начали теснить к бортам, зажимали в углах, прижимали плечами и корпусом так, что каждый стук о стекло отзывался в груди Шарля, будто по его собственным рёбрам. И всё же Макс держался — не морщился, не показывал слабости, продолжал гнать шайбу вперёд. Когда подобный приём повторился уже в четвёртый раз, Шарль не выдержал. Он подался вперёд и, забыв о том, что сидит среди чужих людей, вслух воскликнул: — Они же специально! Сосед справа — тот самый парень с полосками краски под глазами — скосил на него взгляд и коротко кивнул. — Так и есть. Они знают, какой вклад Макс делает в игру, и знают, что в прошлый раз его крепко приложили. Это тактика — давить сильного нападающего, пока он не выдохнется. Шарль на секунду растерялся: он-то не ждал ответа, скорее выплеснул раздражение в пространство. Но всё же повернулся к парню и неловко заметил: — Грязно это слишком. — В хоккее это норма, — пожал плечами тот, чуть прищурившись. — Тут слабых не щадят. Шарль не нашёлся, что возразить. И всё же внутри него зажглась упрямая искра — ему хотелось верить, что Макс не даст себя сломить. Первый тайм закончился напряжённой ничьей, и когда команды ушли со льда по сторонам. Парень вдруг резко повернулся к Шарлю. Его лицо озарила широкая ухмылка, он протянул руку: — Я Кими. Шарль чуть запоздало, но всё же пожал его ладонь. — Шарль. — Ты ведь тоже не местный, — догадался парень, прищурив глаза. — Откуда ты? — Из Монако, — коротко ответил Шарль, не желая разворачивать тему. — Ох, Монако… — Кими мечтательно улыбнулся, откинувшись на спинку кресла. — Обожаю там отдыхать летом. Солнечно, спокойно, будто совсем другой мир. — Да, это так, — кивнул Шарль, но его голос прозвучал сдержанно, почти равнодушно. — Чем увлекаетесь по жизни? — Музыкант. Играю на рояле. — Это восхитительно! Вы такой одаренный. За короткое время перерыва собеседник успел утомить его: Кими говорил легко, с тем типом самоуверенности, который выматывает, когда нет желания поддерживать разговор. Шарль вежливо отвечал, но его мысли всё равно тянулись к льду. И вовремя: арена снова ожила — гул, аплодисменты, свистки. Прозвучал сигнал, команды вернулись, и начался второй период. Игра сразу стала острее: было видно, что ничья не устраивала никого. Испанцы явно нацелились на быстрый гол, раз за разом штурмуя ворота, но вратарь держал удар — ловил шайбу в ловушку, уходил в шпагат, будто намеренно выводя соперников из равновесия. Макс в ответ демонстрировал безжалостную настойчивость: перехватывал, рвался в атаку, словно не чувствовал тяжести предыдущего периода. Его движения были быстрыми и резкими, но при этом удивительно точными, будто он играл не на инстинктах, а по какой-то внутренней шахматной доске, где каждое перемещение заранее просчитано. Толчки, удары о борт, подножки — давление усиливалось, но казалось, именно это и подстёгивало его. Макс реагировал не гневом, а скоростью: уходил от атак, скользил по краю поля так стремительно, что Шарль едва поспевал глазами. Трибунные ряды то замирали, то взрывались криками, и Шарль, пусть и не понимал всех тонкостей, уже не сидел спокойно. Он ловил дыхание толпы, напряжение льда, но больше всего — Макса. В каждой его рывковой атаке, в каждом отбитом толчке он видел что-то большее, чем просто игру: гордое упрямство человека, который не сдаётся. Шайба несколько раз опасно ходила у их ворот, и один из бросков чудом не превратился в гол — только звон металла перекладины. В ответ команда Макса перегруппировалась, и несколькими атаками подряд они почти продавили оборону испанцев. Нервы были натянуты, как струны: ощущение, что следующий гол изменит ход всего матча, витало в воздухе. Шарль заметил перемену — шайба, словно нарочно, обходила Макса стороной. Его партнёры по нападению, раньше охотно открывавшие его, теперь упрямо пасовали друг другу, игнорируя его рывки и выгодные позиции. Раз, другой, третий — и вот Макс уже стоял прямо перед воротами, требуя передачу, но её упрямо не последовало. Он яростно выкрикнул что-то в сторону партнёра, и Шарль, хоть и не расслышал слов, без труда догадался по жесту — сжатый кулак, резкий выпад плечом. В ответ — поднятый средний палец, демонстративно брошенный через плечо. Шарль сжал челюсть. — Ох уж этот выскочка Ферстаппен, — хмыкнул рядом Кими, не без удовольствия наблюдая сцену. Шарль не удостоил его ответом. Внутри всё закипало: злость на этих взрослых мужчин, которые словно намеренно пытались сломить того, кто тянул игру, и раздражение на чужие насмешки. Игра тем временем не замедлялась. Янсен — нападающий под пятым номером, которого Алекс в прошлый раз назвала между делом, — вырвался вперёд, поймал передачу и резко обошёл защитника. Удар — и шайба влетела в ворота испанцев. Трибуны взорвались, стадион загудел, зрители вскочили на ноги, скандируя имя героя момента. Шарль почувствовал, как гул этого восторга прокатился по его телу, но радость его была какой-то половинчатой. Он машинально посмотрел на Макса — тот скользнул к борту, ударил клюшкой о лёд, словно выплёскивая раздражение, и быстро вернулся в центр, будто отрезал лишние эмоции. Игра продолжалась с нарастающим ожесточением. Испанцы бросились отыгрываться, атакуя с яростью, словно гол их лишь раззадорил. Несколько минут шайба почти не покидала зону Максовой команды: защитники падали под броски, вратарь ловил отчаянные удары. Макс метался по льду, работая и за себя, и за тех, кто будто намеренно его не замечал. Шарль сидел, не отрывая взгляда, и ощущал — напряжение росло, как натянутая струна, готовая лопнуть. Испанец под первым номером, мощный и угрожающий в своей белоснежной форме, будто вобрал в себя роль вожака: шайба оказалась у него на крюке, и он шёл вперёд как неостановимый танк. Он таранил защитников, разбрасывая их по сторонам, плечом грубо отталкивал тех, кто пытался встать у него на пути, и в каждом его движении читалось не столько мастерство, сколько злость — желание во что бы то ни стало прорвать оборону и вколотить шайбу в сетку. Шарль вжимался в спинку кресла, наблюдая за этим безжалостным прорывом, и сердце его глухо билось где-то в горле. Секунда — и казалось, что испанцы добьются своего, их лидер уже практически прорезал линию защиты. И вдруг — с другого конца льда в их сторону рванул Макс. Его коньки выбрасывали крошки льда веером, движения были быстрыми и резкими, словно он разгонялся не на двадцать метров, а на сотню. Он не собирался брать силой — массы у него и впрямь было меньше, чем у испанского гиганта, — но скорость, инерция и точность вывели его на траекторию, где столкновение стало неизбежным. Удар был резким, звонким, почти болезненным даже для зрителя: Макс влетел плечом в корпус соперника, сбивая его с ног. Лидер испанцев не удержался, рухнул на лёд, а шайба, выскользнувшая из-под его клюшки, мгновенно оказалась в руках у защитника в тёмно-синей форме, который, не теряя времени, рванул вперёд, унося её подальше от их ворот. Судья моментально свистнул, оценивая эпизод: всё было на грани правил. Макс не сделал подножки и не применил клюшку, но в его манёвре читалось намерение, слишком агрессивное, чтобы просто списать на спортивную борьбу. Разумно ли это было? С точки зрения тактики — да, он сорвал атаку, лишил соперника опасного момента, вдохнул адреналин в команду. Но с точки зрения риска — нет: жёсткий приём мог обернуться удалением, а значит, оставить команду в меньшинстве. Трибуны загудели: одни кричали одобрительно, другие свистели возмущённо. Макс, едва удержав равновесие, выпрямился и словно ничего не произошло — просто встал на свою линию, не позволяя себе ни жеста лишнего. Шарль поймал себя на том, что сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки. Капитан, Ван Дайк, подъехал к Максу сзади и тяжёлой перчаткой хлопнул его по спине так, что тот покачнулся и отъехал на свою позицию. Это означало однозначное одобрение : «молодец, так держать, но играй с умом». Испанцы будто вспыхнули одновременно — словно вся команда ощутила личное оскорбление. Их лидер, сбитый Максом, проехал вплотную к нему, с яростью в глазах и криком на своём языке, который заглушал общий шум трибун, и теперь каждый игрок в белой форме жаждал реванша. Следующие минуты напоминали осаду: они налетали на ворота голландцев, шли в силовую, бросали шайбу снова и снова, заставляя вратаря выручать и ловить её в самую последнюю секунду. Шарль, сидя в своей ложе, уже почти перестал следить за шайбой — внимание приковано к стремительному хаосу, который разворачивался. Трибунные волны шума перекатывались то восторженно, то раздражённо, а судья несколько раз тянул свисток к губам, но, видимо, решал позволить игре идти, чтобы не лишить её накала. И чем больше испанцы давили, тем отчётливее становилось, что Макса они отметили для себя — в каждый стык, в каждый жёсткий приём старались врезаться именно в него, проверяя его выносливость и нервы. Шарль заметил, что Макс выглядит изнеможённым. Каждое столкновение с соперниками, каждый жёсткий прессинг, направленный именно на него, оставлял след: мышцы сжимались, челюсть слегка напрягалась, а лицо бледнело, что на фоне остальных румяных лиц, неестественно сильно выделялось. Но Макс продолжал держать темп, влиять на игру, стиснув зубы и не позволяя себе выдать слабость. Шайба у Макса появлялась и исчезала так быстро, что Шарль чуть не терял её из виду, но каждый раз он возвращалась к нему, словно сама интуитивно стремилась к тридцать третьему номеру. И вот, момент настал. Макс промчался по льду с такой скоростью, что снежные крошки взлетали в стороны, словно мини-вихрь. Он ловко обошёл двух защитников, передал шайбу на свободное пространство партнёру — тот откинул её обратно, и Макс точно, почти невесомо, бросил в угол ворот испанцев. Гол был чистым, без лишних телодвижений: шайба прошла мимо вратаря, ударившись об сетку с характерным треском. Трибуны взорвались криками, словно стадион раскололся на два звуковых фронта: восторг, аплодисменты, крики и свист — всё одновременно. Шарль ощутил, как сердце у него забилось быстрее, и внутри, среди шума, возникла тихая гордость: он видел, как Макс, почти на пределе, всё же ведёт команду к победе. Игра не закончилась на этом моменте. Следовал третий тайм, где накал усилился: испанцы, понимая, что теряют контроль, бросились в отчаянные попытки забить ответный гол. Макс снова рвался в центр, перехватывал шайбы, разгонял атаки и помогал защитникам возвращать шайбу подальше от ворот. Каждое его движение было отточено, быстрыми рывками он словно растягивал пространство, создавая шанс для команды. Шарль, наблюдая за этим, уже почти перестал различать детали правил: он просто следил за Максом — за тем, как тот борется, как не сдаётся, как принимает рискованные решения и почти всегда выходит победителем из столкновений. Атмосфера на льду, свистки, крики трибун — всё это растворялось в одном ощущении: Макс ведёт игру, и это главное. Хотя Шарль и сомневался, что Макс был настолько ключевым для всей команды — хоккей всё-таки командный спорт — для него самого Макс был приоритетным игроком. Начало третьего тайма оказалось нервным: испанцы, не смирившись с предыдущими ударами, стремились отыграться. На первых минутах шайба оказалась у их нападающего, и точный бросок пролетел мимо защитников, скользя в сетку ворот голландцев. Трибуны на мгновение замерли, а Шарль почувствовал лёгкое, болезненное сжатие в груди — этот гол задел и его эмоции, хотя он все еще был равнодушен к этому спорту. Макс уже стоял на линии вбрасывания, дыхание ровное, взгляд острый. С первым касанием шайбы клюшкой он резко рванул вперёд, обходя двух защитников, словно танцуя между ними. Трибуны снова ожили, когда он точно направил шайбу в угол ворот — гол! Аплодисменты, крики восторга, шум трибун разорвал тишину, а Шарль почувствовал, как сердце подпрыгнуло вместе с каждой крошкой льда, что взлетала из-под коньков Макса. Следующее вбрасывание началось: шайба вновь оказалась у Макса. Он мгновенно отреагировал, сместився по диагонали, уклонился от соперника и с силой, но точностью, бросил шайбу в сетку. Второй гол подряд, но уже в рамках нового вбрасывания — выглядело невероятно. Третий тайм закончился — нидерландская сборная одержала победу. Судья поднял руки, трибуны взорвались аплодисментами, свистами и криками радости, а на льду началась хаотичная и одновременно торжественная суматоха. Игроки бросались друг другу на шею, хлопали по шлемам, смеялись и кричали, переполняемые адреналином и радостью. В этот момент де Врейс, вратарь команды, грубо схватил Макса за рёбра и приподнял его над льдом, тряся от радости и триумфа. Волосы на затылке Шарля встали дыбом, его взгляд зацепился за гримасу Макса: лицо, искажённое от резкого сжатия, надломленные брови и закушенная от боли губа. Он похлопал по плечу вратаря, сигнализируя, чтобы его поставили на место. Макс опустился на лёд, держась за грудь, слегка сгорбившись, пытаясь восстановить дыхание. Команда вокруг была поглощена празднованием и не заметила этой короткой паузы. Макс поднял взгляд и встретился глазами со Шарлем. Его губы приподнялись в успокаивающей улыбке, и он моргнул, одновременно показывая палец вверх: «Я в порядке». Шарль вздохнул, почувствовав, как тревога постепенно уходит, оставляя место гордости и облегчению. — Кому он это показал, — фыркнул Кими, внезапно напоминая о себе. Шарль про него уже забыл. — Показушник. — Следите за своим языком, — холодно кинул Шарль, поднимаясь с места. Кими извиняюще замахал руками, поднимаясь тоже и следуя за Шарлем. — Ох, простите, я не знал, что вы болеете за Ферстаппена. Шарль, не отводя взгляда от прохода, молча кивнул, стараясь сохранять воспитанную сдержанность. Его не отвлекала шумная радость команды, он сосредоточился только на пути вперёд, на том, чтобы пересечь пространство и добраться до выхода с трибун. Кими оказался неугомонным, он поспешил следом, навязчиво предлагая: — Может, поужинаем? Или просто выпьем где-нибудь вместе? Шарль поджал губы, стараясь аккуратно отторгнуть его внимание: — Благодарю, но сегодня у меня уже есть планы. Выйдя его взгляд был устремлён только на путь вперёд: к коридору, ко второму этажу, в ту зону, куда могли пройти только по VIP пропускам — к автографам, фотографиям и возможности поговорить с игроками. Здесь был маршрут, который Макс вежливо указал ранее, и Шарль старается восстановить его в голове, чтобы не сбиться. Кими не сдавался, следуя за ним почти по пятам. К ужасу Шарля, стало ясно, что парень тоже имеет пропуск — иначе как он смог оказаться в этом коридоре? Каждое движение Шарля стало осторожным, почти тактическим: он пытался идти быстро, не оборачиваясь, сосредоточившись на пути, чтобы минимизировать нежеланное внимание. Шарль мысленно повторял маршрут: проход через центральный коридор, под лестницей направо, затем вдоль стеклянной перегородки, где видны были игроки, обсуждающие матч, и только потом — вход в закрытую зону. Кими всё так же шел рядом. Наконец, их путь привёл к массивной темно-серой двери. Шарль едва коснулся ручки, сердце слегка ускорило ритм. — Тогда может не сегодня? Как насчёт завтра? — осторожно предложил Кими, не сводя глаз с Шарля. — Завтра у меня тоже планы, — процедил Шарль сквозь зубы, надеясь, что дверь материализуется ближе. — Какая досада, — искренне сказал Кими, не вызывая в нем никакого сочувствия. Шарль дернул за ручку двери. Внутри открылась просторная комната с мягким светом, в которой царил лёгкий хаос, но радостная атмосфера: часть хоккеистов устало опиралась на диваны и кресла, сняв шлемы и перчатки, кто-то общался с поклонниками, расписывая на мерче, кто-то вел непринуждённые беседы с родственниками или женами. В дальнем углу несколько игроков давали интервью, а другие просто отдыхали. Остальные подтягивались медленнее после напряжённой игры. Все, несмотря на усталость, светились радостью победы: улыбки, смех и лёгкие подколы между собой создавали ощущение живой энергии. Шарля пропустил грузный мужчина в смокинге, внимательно проверив пропуск. И, к его досаде, пропустили и Кими. Тот тут же смело двинулся вглубь, пожимая руки хоккеистам, задерживаясь у капитана Ван Дейка, находя собеседника поинтереснее. Шарль тихо вздохнул, радуясь, что навязчивый спутник наконец оставил его в покое. Оглядев комнату, Шарль заметил, что многие хоккеисты действительно были значительно старше его и Макса. И всё же, Макса среди них не было. Шарль чувствовал себя неуютно. — Эй, парень, иди сюда, — прозвучало сзади, и Шарль сначала не сразу понял, что обращаются именно к нему. Два защитника — Берг и Де Йонг из основного состава — стояли чуть поодаль, махая ему. Оба были явно старше Шарля, где-то 27–30 лет, с уверенной выправкой и басистыми голосами: Берг — высокий, широкоплечий, с заметной татуировкой на предплечье и лысым черепом, а Де Йонг — чуть ниже, но крепко сложен, с густой бородкой и внимательным, дружелюбным взглядом. Они сделали тактичный шаг навстречу, вынуждая Шарля подойти ближе. — Как тебя зовут? — улыбнулся Берг, не стесняясь отсутствия переднего зуба. — Шарль Леклер, — растерянно произнёс он, чувствуя, как лицо немного заливается теплом. — Что ж, Шарль, благодарим за твою поддержку сегодня, — Де Йонг хлопнул его по плечу, крепко, но дружелюбно. — Мы это очень ценим. Сзади незаметно подкрался Кими, вставая вплотную к Шарлю, заставляя его едва заметно вздрогнуть. — Добрый вечер, господа. Прекрасная игра, — произнёс он ровным, холодным голосом, в котором не было ни капли дружелюбия. — Вижу, вы познакомились с этим замечательным молодым человеком. Мы пришли вместе. Он с нажимом произнес слово «вместе», и его взгляд, лишённый тепла, скользнул по Шарлю, будто проверяя его реакцию. Де Йонг и Берг одновременно выгнули брови, слегка озадаченные и настороженные. В их глазах мелькнула смесь удивления и лёгкой настороженности. Шарль ощутил, как внутренняя тревога слегка вздёрнулась, он автоматически выпрямился, стараясь сохранить спокойствие. — Вот как, — протянул Де Йонг, явно не зная, что сказать, наблюдая за сценой почти ощутимого собственничества. — Мы как раз благодарили Шарля за поддержку. Глаза Кими сузились. Шарль сделал шаг назад, пытаясь дистанцироваться, но Кими тут же повторил движение, снова вставая в плотную. — Я уверен, ему очень приятно, — добавил Кими с лёгким оттенком насмешки. Шарль совершенно не понимал, как оказался в такой ситуации. Его желание уйти становилось всё сильнее, когда вдруг дверь распахнулась, и в комнату вошёл Макс. Он скользнул взглядом по лицам присутствующих, словно мгновенно оценивая обстановку, и тут же нашёл глазами Шарля. Он выдохнул с облегчением. Наконец-то этот цирк закончится. Макс подошёл к ним ближе, вставая с другой стороны от Шарля. Он выглядел измотанным до глубины души — тени под глазами, влажные от пота волосы прилипли ко лбу. Он с трудом держал спину прямо, но на его лице читалось искреннее, хоть и усталое, облегчение. — Рад, что ты пришёл, — он тепло улыбнулся одними уголками губ, обращаясь к Шарлю, и лишь потом его беглый, равнодушный взгляд скользнул по Кими. — Друга привёл? Вопрос прозвучал нейтрально, почти вежливо. Макс действительно предположил, что этот парень со знакомой выправкой и уверенным видом — друг Шарля из университета или ещё откуда. — Я Кими Роккенберг, программист и ярый поклонник хоккея. Приятно познакомиться, Макс. Макс кивнул Кими коротким, ничего не значащим кивком. Но вместо ответа он поймал взгляд Шарля. Тот не смотрел на Кими. Он смотрел прямо на Макса. Его глаза отражали тревожность и обреченность, и губы его беззвучно дрогнули, сложившись в одно понятное слово: «Помоги». Всё изменилось за долю секунды. Усталость словно смыло с лица Макса. Его плечи расправились, взгляд из рассеянного стал острым, сфокусированным, как на льду. Он не двинулся с места, но вся его поза изменилась — из расслабленной она стала собранной, готовой к действию. Его глаза, холодные и синие, медленно, оценивающе переползли с нервного лица Шарля на Кими, который стоял слишком близко, нарушая все границы личного пространства. Теперь Макс видел всё: хамоватую улыбку незнакомца, его властную позу, то, как Кими почти незаметно подался вперёд, пытаясь вернуть себе ускользающий контроль и стать еще ближе к Шарлю. Макс молчал ещё пару секунд, его взгляд скользнул к Бергу и Де Йонгу, стоявшим поодаль. Старшие игроки не улыбались, их лица были внимательными и насторожёнными. И только тогда Макс заговорил. Его голос был тише прежнего, но в нём не осталось и следа равнодушия. Он был ровным, стальным и угрожающим. — Вы кто? — спросил он, и его взгляд впился в Кими, уже не отводясь. — Кем приходитесь Шарлю? Воздух в комнате между ними застыл. Вопрос Макса повис тяжёлым, неотразимым молотом. Кими на секунду опешил от такой прямой атаки. Его уверенная маска дрогнула, обнажив злость где-то глубоко в глазах. Он выпрямился во весь рост, пытаясь хоть как-то уровнять себя с атлетичным сложением хоккеиста, и натянутая, псевдоуверенная улыбка вернулась на его лицо. — Я уже представился. Кими. А это, — он сделал акцент на слове, бросив взгляд на Шарля, полный фальшивого панибратства, — мы тут с Шарлем договорились немного пообщаться после матча. Без лишних глаз. Он сделал ударение на «договорились», и его рука снова потянулась, чтобы похлопать Шарля по плечу, будто закрепив свою собственность. Макс вернул взгляд на Шарля, ожидая его реакции. Леклер покачал головой, смотря Максу прямо в глаза. Тому было этого достаточно. Он не ударил, не оттолкнул — он просто резко шагнул вперёд, сократив и без того крохотное расстояние, и его грубая, в царапинах и пластырях рука перехватила запястье Кими в воздухе, отстраняя от лопатки Шарля. Хватка была стальной, не оставляющей сомнений. — Руки прибери, — Макс, не стесняясь, перешел на «ты», его голос не повысился ни на децибел, но в нём зазвенела лёдовая сталь. — Никто с тобой никуда не пойдет. Макс не стал ждать ответа. Он коротко кивнул охраннику у выхода, который всё это время наблюдал за ситуацией с каменным лицом. — Этому господину здесь не рады, — сказал Макс спокойно. — Проводите его. Кими попытался вырваться, но Макс даже не дрогнул. Его пальцы лишь сжались туже, и Кими с неприятным удивлением понял, что силы тут явно не на его стороне. Его лицо исказилось от злости. — Ты вообще кто такой, чтобы мне указывать? — прошипел он, уже отбросив любое притворство. Его глаза метнулись к охраннику у двери. — У меня VIP-пропуск! Я имею полное право здесь находиться! А ты, — он ядовито окинул Макса взглядом с ног до головы, — выскочка лет семнадцати, возомнившая себя звездой, не больше. Не учи меня, где мне быть. Макс фыркнул — короткий, презрительный звук. Он отпустил запястье Кими, будто отбрасывая что-то грязное. — Хуй я клал на твой пропуск, — отрезал он с убийственной, простой прямотой. Он даже не смотрел на Кими, повернув голову к тому же охраннику. — Я уже просил. Выведите его. Он тут навязывается людям. Охранник, крупный мужчина с невозмутимым лицом, кивнул и сделал шаг вперёд. Но Кими вырвался вперёд, его лицо пылало унижением и яростью. Он отпрянул от надвигающейся тени охранника и выплеснул всё своё злость не на Макса, а на Шарля. — Ах вот как? — его голос сорвался на визгливый шёпот, полный ненависти. Он плюнул словами прямо в Шарля: — Понятно. Шлюха, которая стелится под Ферстаппена. Думал, пай-мальчик, а оказывается, просто проходной двор. Нашёл себе покровителя покруче, да? Да в тебе ничего примечательного, кроме смазливой рожи! — Шел бы ты отсюда по-доброму, — угрожающе пробасил Де Йонг, сложив руки на груди. Его массивная фигура казалась еще больше от напряжения. Руки Шарля сжались в кулаки, а челюсть стиснулась так, что стало больно. Он сохранил внешнее превосходство и спокойное выражение лица, выбрав ничего не отвечать жалкому подобию человека. Чего не скажешь о Максе. Его глаза потемнели от ярости, став почти черными. — Повтори, — медленно, с ненавистью процедил он, делая шаг вперед к Кими. Кими, уверенный в себе из-за присутствия других людей и своего VIP-статуса, нахально усмехнулся. — Я сказал, что он твоя тупая подстилка, — повторил он, намеренно растягивая слова. Его взгляд с презрением скользнул по лицу Шарля, у которого раскрылся рот от мерзости другого человека. — Смотрю, он уже научился красиво открывать ротик. У тебя хорошо получается его дрессировать, Ферстаппен. Наверное, он и на коленях перед тобой так же старательно стоит, как перед роялем? Дешевая шлюха, продающая себя за покровительство звезды. Воздух свистнул от резкого движения. Макс не стал кричать или угрожать дальше. Вместо этого он нанес короткий, хлесткий удар кулаком прямо в челюсть Кими. Удар прозвучал глухо и приглушенно, но от его силы голова Кими резко дернулась в сторону. Прежде чем тот успел вскрикнуть или опомниться, ладонь Макса с побелевшими от напряжения костяшками резко прижалась ко его рту, глуша любой звук. Правая рука, в пластырях с ободранными суставами и отходившими синяками, впилась в воротник дорогой куртки. Пальцы сжали ткань с такой силой, что та затрещала, а белые швы натянулись до предела. Макс рывком подтянул его к себе, как тряпичную куклу, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Шарль услышал испуганный выдох Кими. — Повтори теперь, — прошипел Макс. Он смело убрал руку с рта Кими, давая тому возможность говорить. — Я плохо слышу. Ну давай. Скажи еще раз мне это прямо в лицо. Но Кими не мог вымолвить ни слова — только беззвучно хватал ртом воздух, глаза округлились от страха и боли. В этот момент тяжелая рука Берга легла на пояс Макса, оттаскивая его назад. — Все, парень, остынь. Хватает, — сказал Берг, стараясь разнять их. — Он уже все понял. Охранники, наконец, подоспели, запыхавшись. Де Йонг быстро, почти шепотом, начал объяснять ситуацию, жестами показывая на дрожащего Кими и затем на Макса со Шарлем, выставляя незваного гостя абсолютно виноватым и давая понять, что тому нужно немедленно удалиться. Макс резко дернул плечом, отпихивая Берга, но без агрессии — скорее давая понять, что уже остыл и всё под контролем. Он проводил Кими тяжёлым, обещающим взглядом, пока того уводили охраники. Затем он брезливо вытер ладони — и ту, что была в пластырях, и ту, что только что прижималась к чужому рту — о свои тренировочные штаны из термополиэстера, оставив на тёмной ткани лёгкий влажный след. Он моргнул, словно пытаясь стряхнуть с себя остатки ярости, и повернулся к Шарлю. Его взгляд, ещё секунду назад ледяной и дикий, теперь выражал лишь растерянность и досаду. — Прости, — глухо выдохнул он, отводя глаза. Пальцы его непроизвольно сжались, и он спрятал травмированную кисть за спину, будто стыдясь её вида. — Я не должен был. Ты и сам мог бы за себя заступиться, просто я взбесился. Вся его поза — опущенные плечи, напряжённая спина — кричала о смущении и внезапной усталости, накрывшей его после вспышки гнева. Он стоял перед Шарлем почти как мальчишка, который вдруг осознал, что перегнул палку и теперь не знает, как это исправить. — Пойдём отсюда, — спокойно, но твёрдо сказал Шарль, беря Макса за предплечье и мягко, но настойчиво утягивая его к выходу. Его пальцы легли на напряжённые мышцы, ощущая под собой дрожь от выброса адреналина. Он не смотрел на окружающих, всё его внимание было приковано к двери злосчастной комнаты. Он вдруг обернулся к Бергу и Де Йонгу, с которыми было правильно попращаться. — Извините за беспокойство. И спасибо, — он кивнул им, и в его голосе звучала искренняя, хоть и сдержанная благодарность. — Рад был знакомству. Де Йонг лишь молча кивнул. Берг, всё ещё хмурый, буркнул: — Уведи уже Ферстаппена отсюда, пока еще дел не натворил. Дверь закрылась за ними, отсекая шум VIP комнаты. В тихом, пустом бетонном коридоре, пахнущем озоном и сыростью, повисло напряжённое молчание. Шарль не отпускал руку Макса, продолжая вести его прочь, подальше от глаз и камер. Его собственное сердце всё ещё бешено колотилось, но шаги были уверенными. Он не говорил ничего, пока они не свернули за угол, в безлюдный тупик с коробками инвентаря. Только тогда он остановился, вышвырнул его руку и обернулся к нему. — Ты... — он начал и запнулся, ища слова. — Ты идиот. Полный идиот. Из-за такого говна... из-за таких слов... ты мог всё испортить. Получить дисквалификацию. Или того хуже. Его голос был полон тревоги и чего-то ещё, тёплого и щемящего, что заставило его опять протянуть руку и осторожно, почти не касаясь, провести кончиками пальцев по его разбитым суставам. — Больно? — тихо спросил Шарль. Макс молча опустился на ближайшую коробку, не глядя, что внутри. Ящик хрустнул под его весом, но выдержал. Он покачал головой, глядя куда-то в сторону, в бетонную стену. — Нет. — Врёшь? — Шарль выгнул бровь, не отрывая взгляда от него. — Немного, — виновато попытался улыбнуться Макс, но получилось скорее гримасой. Он повертел левой кистью, будто проверяя её. — Ноет. Глупо, да? Шарль цыкнул, выражая всю гамму чувств — от раздражения до беспокойства — и опустился перед ним на корточки. Он аккуратно взял руку Макса в свои и принялся внимательно изучать. Пальцы его были осторожными, почти невесомыми. Он провел подушечками по сухим, шершавым костяшкам, по тонкой сети царапин и свежих ссадин. Он не решался спросить случайно или осознанно Макс ударил именно этой рукой? Боялся услышать, что это был не слепой взрыв ярости, а холодный, расчётливый выбор — ударить так, чтобы не усугубить старую травму. — Дай другую, — тихо попросил Шарль, всё ещё не поднимая глаз. Макс послушно, почти покорно положил на колено и правую руку, в кривых пластырях и жутких, но уже сходящих, жёлтых разводах. Контраст был пугающим. Одна — просто потрёпанная недавней дракой, другая — изувеченная борьбой на льду. Руки Макса были сухими и тёплыми, кожа на них твёрдой, местами грубой, будто натёртой песком. Руки рабочего, солдата, бойца — но не пианиста. Шарль сам не понимал, зачем так внимательно рассматривает эти чужие, избитые кисти. Может, искал в них ответ. Может, просто не мог отвести взгляд. — Мне даже неловко от своих культяпок рядом с твоими аккуратными руками музыканта, — нарушил тишину Макс, выпуская смешок. Шарль поднял голову, встречаясь с ним взглядом, и заметил, как уши Макса порозовели. Его собственные пальцы, тонкие и ухоженные, всё ещё лежали на шершавой коже Макса. — Зато они сильные и крепкие, — возразил Шарль. Его взгляд не дрогнул. — Уверенно держат клюшку, забивая шайбу... — он сделал крошечную паузу, и в его глазах мелькнула тёплая усмешка, — и мощно подправят нахалу лицо. Макс фыркнул, а затем рассмеялся. Напряжение в его плечах наконец-то ослабло. — Да уж, с этим они справляются неплохо, — он потёр костяшку, всё ещё ухмыляясь. — Хотя, наверное, не лучший навык для моего резюме. — Рад, что ты это понимаешь, — парировал Шарль, и на его губах тоже появилась улыбка. Он наконец отпустил его руки, но не отошёл, оставаясь перед ним на корточках. — Спасибо. Хотя и был идиотом. — Всегда пожалуйста, — Макс пожал плечами, и его взгляд стал мягче. — Наверное. Прости, что задержался и ты терпел общество этого ублюдка, — Он провёл ладонью по ребрам, слегка поморщившись. — Я был в медпункте. Да, на славу позажимали меня испанцы сегодня. Он говорил это так, будто оправдывался — не за драку, а за то, что оставил Шарля одного, пусть и ненадолго. Шарль покачал головой, всё ещё не встав на ноги. Его улыбка потускнела. — Не извиняйся. Я сам справился бы, в конце концов. До того как ты пришел, он вел себя прилично. — Он запнулся, понимая, что это не совсем правда. — С ребрами всё в порядке? Они что-то сказали? Макс пожал плечами. — Ничего не сломано. Но дышать больно, когда смеюсь. — Он бросил на Шарля короткий взгляд, в котором мелькнула шаловливая искорка. — Так что постарайся не шутить слишком смешно. Шарль фыркнул, он поднялся с корточек, отряхнув ладони об джинсы. — Тебе нужно наложить холодное. Или мазь какую-то. У тебя есть что-то в раздевалке? Макс кивнул, поднимаясь с ящика. — Есть. Я выпил обезболивающее и медик дал гель. Я не успел его нанести, хотел сначала найти тебя. — Пойдём, помогу тебе с этим, — предложил Шарль, чувствуя и желание помочь, и вину, что из-за него Макс не нанес лекарство. Макс не стал отпираться, лишь кивнул и первым направился к раздевалке, прокладывая путь. В раздевалке уже никого не было, пахло хлоркой, потом и мокрым бетоном. Макс, не церемонясь, снял майку и швырнул её на лавку. Шарль замер на пороге, глоток воздуха застрял у него в горле. Старые жёлто-зелёные разводы перекрывались свежими, лиловыми и багровыми пятнами. Красная ссадина полосой шла по рёбрам — точно в том месте, которое Макс всё время трогал. И сквозь это всё — упругая сила мышц, играющих под кожей при каждом движении. Шарль почувствовал, как тепло разливается по его щекам. Он отвернулся, делая вид, что внимательно изучает тюбик с гелем, который Макс достал из шкафчика. — Садись, — сказал он чуть более хрипло, чем планировал. Макс опустился на лавку, вытянув ноги и облокотившись спиной о шкафчики. Он закрыл глаза, устало запрокинув голову. Шарль выдавил на ладонь холодную, прозрачную массу. Запах ментола и лекарственных трав ударил в нос. Так вот чем постоянно пах Макс. Он сделал шаг вперёд, и его пальцы дрогнули. Прикосновение к горячей коже было электрическим. Макс вздрогнул — то ли от холода геля, то ли от неожиданности, — но не открыл глаз. Шарль заставил себя двигаться: осторожно втирая мазь круговыми, неуверенными движениями, как делал бы это любой нормальный друг. Товарищ по команде. Просто хороший человек. Но он не был просто хорошим человеком. Каждое прикосновение отзывалось странным трепетом глубоко внутри. Он чувствовал под пальцами каждую напряжённую мышцу, каждую неровность кожи, шрамы. Его собственное дыхание стало неровным. Он пытался не думать о том, как широки плечи Макса, как чётко очерчена ключица, какие крепкие у него руки и предплечья, какой подтянутый торс. Макс свел брови к переносице и сдавленно застонал, когда пальцы Шарля коснулись особенно тёмного пятна у нижних рёбер. Рука Шарля дёрнулась, отстраняясь. — Нежнее, Шарли, — выдохнул Макс, голос его был напряжённым от боли. — Я и так осторожно наношу, — пробормотал Шарль, чувствуя, как горит его собственное лицо. Он старался дышать ровно, но это не помогало. — Ладно, — ответил Макс с тяжёлым придыханием, закрывая глаза. И это «ладно» прозвучало как начало пытки. Для Шарля это стало невозможным испытанием. Каждый сдавленный вдох Макса, каждое непроизвольное мычание, каждый стон, вырывавшийся сквозь стиснутые зубы, — всё это его мозг, предательский и пошлый, тут же переиначивал, рисуя картины, от которых по телу разливался жар, а в низу живота сжималось что-то тёплое и стыдное. Он водил пальцами по холодному, липкому гелю, а в ушах стоял этот тихий, хриплый звук — и Шарлю казалось, что он сходит с ума.  Он пытался думать о чём угодно — о монотонных гаммах, о скучных лекциях, о лице того ублюдка Кими, — но всё крутилось обратно к тому, как под его пальцами податливо вздрагивает тело, как кожа Макса горит от прикосновений. — Шарль, — позвал Макс, заставляя его поднять голову. Шарль молился, что из-за плохого освещения его пылающие скулы не были заметны. — Ты теперь меня просто гладишь. Я не хрустальный, делай как нужно, потерплю. Голос Макса звучал скорее уставше, чем игриво, но каждое слово било точно в цель. — Если бы ты не стонал, мне бы это облегчило работу, — вырвалось у Шарля, и он тут же сжался внутри от собственной резкости. Макс фыркнул, и обида в его голосе была наигранной, но от этого не менее яркой. — Ну простите, что режу ваш тонкий слух, — он откинул голову назад, упираясь затылком в холодный металл шкафчика. Это движение обнажило линию горла, и Шарль заставил себя смотреть строго на синяк на его ребре, а не на то, как катится капля пота по шее. — Помолчу. Только давай уже быстрее, не заставляй меня страдать долго. Он замолчал, плотно сжав губы, но его глаза, прищуренные от боли и усталости, всё равно следили за Шарлем. Тишина, которую он обещал, оказалась в тысячу раз хуже. Теперь Шарль слышал только своё собственное неровное дыхание, скрип своей руки, втирающей гель, и едва уловимые, сдавленные звуки, которые Макс всё же не мог полностью подавить — короткий вдох, лёгкий хриплый выдох, когда пальцы нажимали чуть сильнее. — Готово, — наконец выдохнул он, отстраняясь, будто обжёгшись. Он вытер пальцы о полотенце, стараясь стереть с них и гель, и навязчивое ощущение чужой кожи. Макс выпрямился и медленно потянулся, и Шарль заставил себя не смотреть на то, как играют мышцы его спины. — Спасибо, — Макс ухмыльнулся, уже возвращаясь к своему обычному, немного хамоватому «я». — А в следующий раз поможешь? Он потянулся за майкой, и Шарль отвернулся, делая вид, что его невероятно интересует содержимое открытого шкафчика. — В следующий раз, — пробормотал он в металлические дверцы, — ты будешь пользоваться услугами квалифицированного медика. Голос Макса, звучал приглушенно, от майки, которую он осторожно натягивал на голову. — Да ладно тебе. Ты справился лучше них. У тебя нежные руки. — Не наглей. Макс усмехнулся, открывая перед Шарлем дверь, выпуская их наружу из душной раздевалки. Уже стоя в подъезде, в прохладной тишине между двумя дверями, они собирались расходиться. Макс сегодня решил, что не зайдёт в гости, сказав, что валится с ног и единственное, на что он способен — принять душ и лечь спать. — С победой, кстати, — тихо сказал Шарль, останавливаясь у своей двери. — Ты был великолепен. Макс, уже повернувшийся к своей двери, обернулся. Усталость затуманивала его глаза, но в уголках губ заплутала знакомая ухмылка. — Ты был впечатлён, надеюсь, — хитро сказал он. — Был, — мягко, без колебаний ответил Шарль. Его улыбка была немного грустной, но искренней. — Доброй ночи, Макс. Тот замер на секунду, будто что-то обдумывая, но лишь кивнул, слишком измотанный для долгих разговоров. — Сладких, Шарль, — бросил он через плечо и скрылся за дверью своей квартиры, оставив после себя лишь тихий щелчок замка. Шарль ещё несколько секунд стоял в пустом подъезде, а после зашел в дом.