Family ties

От тоски, что легла на их плечи. Уходил не просто человек, а эпоха. Они были командой, были лучшими друзьями и потому не отдали Николая никому, даже самым крепким из парней. Гоша вёл Юру за руку, переглядываясь с Виктором. Тот бледный, еще бледнее, чем обычно, смотрел на них с крыльца. — Ненавижу Якова, — сказал Юра и прижался к Гоше ближе, чтобы не упасть, когда все же нашел силы взглянуть в гроб. Дедушка загримированный, обработанный всеми маслами, даже пахнет по-другому, и этот запах чувствовался даже на большом расстоянии. Гоша был напряжен, он держал Юру за руку и фиксировал все вокруг. Он все еще телохранитель главы банды, телохранитель Плисецкого. Сейчас это Юра, и он не допустит причинения ему вреда. Фиксирует все, каждого человека он знает в лицо, номера всех черных машин, встроенных в ряд, помнит наизусть. Посторонних тоже запоминал. Старика Дмитриевича проводить пришли многие. — Я буду на твоей стороне, — сказал ему Гоша в момент, когда гроб оказался в катафалке и железные толстые двери захлопнулись перед их лицами. — Спасибо. — Ты только не устраивай сцен, пожалуйста, — самый жестокий и кровожадный, уже чуть пьяный и тоскливо-тяжелый Гоша обнял его. — Почему со мной решил? — В машине Поповича хорошо, она выше и уже тёплая. Юре не нужно пристегиваться, он лишь пожимает плечами и смотрит на снежную дорогу. Кортеж двигался ужасно медленно, впереди него машина Якова. Юра считал это неосознанным знаком: следующий из братвы уйдет именно Фельцман, и Юра спляшет на его могиле. Обязательно спляшет, прям на похоронах будет чокаться и весело петь яркий шансон. Ему не будет так съедающе грустно, как сегодня, не будет! Другие машины почтительно прижимались к обочине, знали: не простые псинки перед ними. А за катафалком вереница черных иномарок: удобных минималистичных седанов, брутальных джипов и рендж роверов. В других машинах тишина, только редко прерываемая разговорами по телефону и чирканьем зажигалки. Юра доверял Гоше, пусть тот и не трезв, он водит с десяти лет и в любом состоянии доедет ровно. Гоша сжимал руль и смотрел на мокрую белую крышу катафалка, мысленно разговаривал с Николаем: «Тебе нужно это? Тебе, Николай, нужен весь этот цирк? Ты будешь доволен? Хоть сейчас будешь доволен?» На кладбище приехали только спустя час, долгий час, когда всем было о чем подумать. Большая глубокая новая яма ждала их. Юра замедлился, не хотел идти одним из первых, прижимал гвоздики к груди. Толпа двинулась вперед, несколько кругов, как поколения, вокруг могилы. Кольцо замыкали старики, те самые, что вели войну с дедом, когда тот только делал себе имя, и те, что стали его друзьями после 2008 года. Юра помнил их смутно, а они знали его лучше всех. Человек тридцать бывалых, отсидевших не один срок, молча смиряли Плисецкого взглядами. Они судили его, и они в самом деле могли назначить ему приговор. Юра даже уважал этих людей, что не вмешивались в дела семьи, но во всем Плисецких поддерживали. Хранители покоя. Второй круг — уже более молодые мужчины, среди них мог быть сегодня отец юры. Но Илья Николаевич умер раньше своего отца и покоится тут же, на большой территории уголка Плисецких. Вместе с женой и матерью они готовы принять в сырую замерзшую землю отца, мужа, свекра. Мужчины стояли уверенно, но так же озирались на приползшего на больных ногах юру. Ждали, что тот что-то скажет, но юноша молчал, осматривал людей, отмечал их сочувствие. Пусть они на голову отбитые бандиты, но человечности в них было достаточно. Третий круг, в котором был сам Юра, их многострадальная семья. Гоша, Мила под руку с Отабеком… Он обнимал ее, как муж обнимает жену, и Юра не мог смотреть дальше, лишь краем глаза увидел Якова, о чем-то переговаривающегося с Виктором. Пока гроб не установили рядом с могилой, и Фельцман подошёл самый первый. Яков смотрел в последний раз на дорогое лицо, запоминал, сравнивал с тем, что было в его памяти и на фотографиях. Проверил карманы и достал новую пачку сигарет «Беломор», зажигалку простую металлическую и свое кольцо с рубином. У них были вещи, была крепкая связь, и она чувствовалась. Яков положил вещи, блестящие под слабым светом дня, и заметил маленький кортик. Кто-то уже положил в гроб к старику свою вещь. Яков не оказался первым, но своей значимости от этого не растерял. — Спи, брат, — хрипло выдохнул мужчина. — Жди и меня скоро. Яков наклонился и поцеловал Николая в лоб по старой традиции. Жест, несвойственный сильным мужчинам, был последней искренней эмоцией, это был порыв. Яков не плакал, но слеза все равно собралась в глазах, и он вытер рукавом пальто, пряча лицо в тени шляпы. Один за другим подходили старики. Они не говорили речей. Они клали в гроб кто монету, кто гильзу от патрона, кто просто прикасался к краю гроба рукой. Их молчание было оглушительным. Это был язык, понятный только им. Затем Гоша подтолкнул вперед Юру. Единственного кровного родственника, и другие мужчины расступились перед ним, ждали, что будет с Юрой. А с ним случилось: он схватил руками гроб, затем вытянул его пожилую морщинистую руку из вороха ценных подарков, денег и слез и поцеловал ее. Юра плакал даже громко, как будто пробуждая всех присутствующих. Сегодня хоронят не простого авторитета, а единственного близкого для еще совсем молодого человека, для почти что ребенка. И Юра был подобен ребенку, он плакал и бормотал: — Дедушка, дедушка, вернись, пожалуйста, вернись! — Его рыдание тихое, безутешное, даже рука Гоши, поглаживающая Юру по спине, не могла остановить град слез. Попович стоял рядом, он не знал, куда себя деть. Он смотрел на бледное, восковое лицо Николая, что всегда улыбался, видя внука. Он бы тоже заплакал, услышав, как Юра страдает. И если бы бог существовал, он бы обязательно вернул душу старика в тело, только бы еще хоть на секунду встретиться глазами с ним, улыбнуться ему. Но бога на этом кладбище не было. Гоше было тяжело не меньше юриного. Дедушка ему не признался бы, но после смерти Ильи такой похожий на родного сына парнишка стал для Николая почти сыном, он учил его своему делу, доверял ему в руки свою жизнь. Теперь неподвижное тело — все, что осталось от любимого старшего человека. Когда Юра не смог больше плакать, то встал, опал на Поповича, и тот вывел Юру подальше от людей, чтобы он перевёл дыхание, чтобы и сам Гоша смог выдохнуть побольше воздуха, это еще не конец. — Все хорошо, все хорошо, — Он обнимал его крепко, защищал от глаз Милы, что хотела подойти и успокоить Юру, но Отабек не отпустил ее, сжал тонкую руку и отвернулся, рассматривая, как Виктор прощается с Николаем, как говорит всем: — Это был не просто человек, это наш родственник, наш ближайший из людей, — и целует старика в лоб, пропуская других попрощаться. Священник, молодой и явно нервничающий, начал службу. Его голос дрожал, он путал слова. Было видно, что он чувствует себя не в своей тарелке среди этих мрачных, нецерковных людей. Он говорил общие фразы о грехе и покаянии, которые висели в воздухе неуместным, чужеродным облаком. Яков слушал, глядя в землю, и по его лицу было видно презрение ко всей этой «бутафории». Для него отпевание было не в словах молодого попа, а в молчании стариков и в кольце, лежащем на груди у друга. Когда гроб начали опускать на ремнях, наступила полная тишина. Было слышно только шипение снежного дождя, скрип тугих ремней и сдавленное дыхание милы. Гроб медленно, неумолимо скрывался в сырой, глинистой яме. Зрелище было невыносимым. Это было физическим воплощением конца. Бесповоротного и абсолютного. Первым горсть земли бросил Фельцман. Он сделал это резко, будто забивая последний гвоздь. Потом подошел Виктор. Его горсть земли упала на крышку с сухим, отчетливым стуком. Гоша же бросил свою с силой, с каким-то вызовом. Он ненавидел смерть, ненавидел такие мероприятия и ненавидел чувства тоски и соперничества, какие в нем разжигали слезы юры. Он давил в себе тоску силой, грузной мощью, гневом и презрением. Потому для всех и каждого именно Попович был идеальным продолжателем дела Николая. Но самый страшный момент наступил, когда к могиле подвели Юру. Гоша держал его за плечи, но позже отошел. Он взял в горсть влажную, холодную землю и замер, глядя вниз, не в силах разжать пальцы. Казалось, если он бросит эту землю, то признает, что его больше нет. Навсегда. Его смятение разрушил Яков, не в силах еще раз смотреть уродливую сцену боли на лице противного подростка. Фельцман тихо подошел сзади, мягко, по-отечески, положил свою ладонь на его сжатые пальцы и помог им разжаться. Он смотрел на юру как на букашку, ждал, что тот сам отпустит глину, но Юра наконец сморгнул страх и посмотрел на Якова с вызовом. Зеленые глаза блеснули, и ком земли с глухим стуком упал на гроб. Юра вместе с землёй бросил цветы, белые-белые, как снежинки, гвоздики грохнулись на крышку гроба. Плисецкий был, есть и будет единственным кровным родственником Николая, его прямым продолжением, его любимым внуком. Их семейные узы крепче любого договора, любой сделки и решения. После он ушел по тропинкам прямо на выход с кладбища, креститься не стал, только думал, думал, как окажется тут через два месяца или в гробу, или рядом с ним. Кто-то скоро обязательно умрет, смерть нависла над их домом, и кого она заберет в этот раз — вопрос хороший для размышления. Могильщики стали зарывать яму, и люди начали расходиться. Стук лопат, чей-то тихий женский плач, разговоры мужчин. Тупой стук лопат, камни бьются о железо, и на дерево падают комья песка. Мужики закопали прошлое этой семьи, и на снежной дороге яков проследил лишь следы юры. Тот наконец-то перестал его бояться, широким шагом в ребристых ботинках вступил в эту жестокую игру. Яков простоял так, пока холмик не вырос, пока его не начали заваливать венками с алыми лентами, на которых золотом было выведено: «От братьев», «От друзей», «От семьи». Поминки шумели в большом зале дорогого ресторана. Мужчины говорили громко, вспоминали «подвиги», поднимали тосты «за упокой души воина Николая Дмитриевича». Фельцман сидел во главе стола, молчаливый и тяжелый, как скала. Он кивал, поднимал рюмку, но его взгляд был пустым. Он видел не этих сытых, говорящих людей, а лицо друга в гробу — восковое и окончательное. Мила сидела рядом, отвечала на соболезнования автоматической, заученной улыбкой. Она держала Отабека за руку как единственную поддержку, девушка плавилась от духоты. Сквозь гул голосов она слышала только одно — звенящую тишину, которая теперь будет ждать ее в общем доме. Ей вдруг с невероятной силой захотелось услышать николаевское хриплое: «Доча, чаю бы…». И чтобы он сморщился, как всегда, и сказал: «Слабовато, сахарку подбавь». Отабек сидел напротив Юры, но не смотрел на его красивое, до страха красивое лицо. Снег и холод согнали с него припухлость и отёки, в зале он был выточен, и взгляд его бездонный зеленющий смотрел только на него. Юра хотел отсидеть полчаса, но время затянулось. Гоша налил ему в сок водки, угадал желание и чокнулся. Так нельзя, но теперь Попович — его лучший союзник, и они будут вдвоем. Алтын видел их маленькое действие, но промолчал. Ему вообще тут не место, он не член семьи, просто работник, просто охрана. Пусть среди гостей были почти все наемники, пусть они были равны и депутатам, и главным врачам лучших клиник Москвы, даже губернатор Тверской области приехал и поставил на стол бутылку самогона собственного производства. Тоже не сдержал слез. Николай был по-настоящему великим человеком, и он ушел, оставил после себя гул и гомон. Отабеку было очень неуютно. Губернатор подошел со спины, Плисецкий тяжело вздохнул. За спиной Юры раньше был твердый утёс, его дед, что всегда защищал его от этого мира, теперь спина его пуста, а за ним уже чего-то желающий мужчина. — Юрий Ильич? — Гоша тут же встал, его черная водолазка плотно огибала красные мышцы, он демонстрировал силу. Но Юра медленно положил в рот огурец, прожевывая его, и наконец обернулся на ждущего человека. — Я Игорь Петрович. Разрешил выразить тебе свои соболезнования. — Он взял холодную руку Юры и пожал ее крепко, но без доминирования, просто тепло и даже как-то внимательно, наполнил помещение смыслом. Юра уже немного опьянел, потому кивнул головой и даже улыбнулся, и, честно, Отабек впервые видел настолько обворожительную улыбку. Особенно на лице человека менталитета мертвого. — Я знал твоего деда давно, — губернатор наклонился, чтобы говорить тише, для конфиденциальности. — Раньше мы не сильно ладили, но я всегда уважал в нем две вещи. Он сделал паузу, глядя в зеленые пугающие глаза Плисецкого. Он стал другим, что-то изменилось, но губер не знал юру до этого дня, потому лишь серьезно, подчиняя, продолжил: — Первое — его слово. Если Николай Дмитриевич сказал «да», это значило больше любой бумаги. В наше время это редчайшая валюта. Запомни это. — И второе… — Губернатор на мгновение отвел взгляд, будто вспоминая. — Его преданность семье. Он мог горы свернуть, чтобы у близких все было. Он для тебя — дед. А для многих здесь — эпоха. Неси это достойно. И если… когда тебе будет нужен совет, не стесняйся. У меня тоже внук твоих лет. — Thank you, Igor Petrovich, — в сердце Юры лед, с посторонним он выбрал язык фактов. С чего все взяли, что ему нужны советы? Он уже полез скролить билеты на самолет. Если его никто не остановит, он уедет прямо сегодня. — Ах ты уже предать собрался! Уехать? — Но Игорь Петрович взял его за предплечья и тряхнул с большей силой, уже не такой добрый. — Ты не понимаешь? — Let me go. I don't have to stay here. — Игорь вскинул пышные брови и не отпустил юру, даже когда Отабек стал просить его отойти. Даже когда Гоша вырвал Юру из его цепких рук. — И вы его отпустите? К бритам! Так вы воспитали его? Он хоть по-русски говорить умеет? — Игорь орал, пока Яков не подошел к нему. — Яков, ты отпустишь его? Или это ты решил вышвырнуть наследничка? — Игорь Петрович, не закипайте. Это его личный протест, еще утром он разглагольствовал по-русски получше многих. Я даю вам обещание: Плисецкий будет в Москве. — Юра вспомнил слова Гоши. Яков начал командовать раньше, чем все успели проститься с дедушкой. — Снова сбежит? Будет ваша вина! — Губернатор ушел не прощаясь, а Юра выполз из-за спины Гоши, совсем непугливый, смотрел на присутствующих с вызовом. — А чего Вы хотели? Мне здесь не с кем компанию водить, все сволочи мужики, и живут по-мужицки. — Юра же стоял, все еще чувствуя на своем плече тяжесть той руки. Внутри у него все переворачивалось. Эти слова — «слово», «преданность семье», «неси достойно». Это был не абстрактный урок, а прямое напутствие от человека из другого мира. В этот момент образ деда-легенды окончательно вытеснил в его сознании образ просто деда. И он почувствовал невыносимую тяжесть ответственности — и странное, горькое взросление. Пусть он и хотел уехать, пусть и искал повод. В Лондоне он, может, еще и скучал по матрешкам да золотым куполам, но как в Москву вернулся, все русское стало ему чуждо. Но, кажется, просто так теперь его уже не отпустят. Плисецкий пошел сначала медленно вдоль длинных столов, а затем ускорил шаг, выбегая на парковку у ресторана. Игорь Петрович стоял у своего «Крузака» и курил, тревожно выглядывая на белокурого беглеца. Мужчина не признается, но для таких, как он, для многих в братве, и врагов, и друзей Николая, факт существования еще одного Плисецкого необходим. Есть такие вещи в старых устоях, необходимые: знать, что кровь и плоть патриарха все еще ходит по Москве, что будет день, когда он примет этот мир, когда станет новым лидером. И пусть это случится в России, а не там, где-то на западе, где на путь его никто не сможет наставить. Там, где спасти его будет некому. Этого жаждали все присутствующие, пусть не считали Юру достойным, пусть не видели в нем приемника, все равно жадно цеплялись за возможность вырастить его, дать ему свои знания. Юру ждали, и Игорь Петрович ждал его. — Игорь Петрович! — Юра подбежал к нему без пальто, тут же замерзая в вечернем снегопаде. — Простите. Плисецкий понял, какой вес имеет факт его принадлежности, и этот человек раскрыл ему глаза. — Даже на родном заговорил? — Юра, не готовый к этому, лишь кивнул. — Я не могу сказать, что ты будешь хотя бы чуть-чуть таким же хорошим дельцом, как твой дед. Но будь просто неплохим человеком. Характер твой я уже разглядел, а теперь пусть его увидят все. Юра принял его слова. Если власть признавала его как сына, как продолжателя, то ему, наверное, есть место в семейном деле. Он еще поборется со всеми. У него теперь два союзника. Это уже достаточно чтобы не умереть в течении хотя бы несколько дней.