Family ties

Через неделю после похорон в кабинете солидного нотариуса собрались все главные действующие лица. Они ждали и боялись этого дня. Юра провел неделю в своей комнате, иногда выходил, но когда встречал в коридорах Отабека или Милу, тут же прятался обратно. Он плакал по дедушке, но в остальном жизнь была прежней. Со школой от него отстали, взрослым было не до этого, а Юра, в общем-то, сам туда не рвался. Единственный, с кем он общался, так это с Гошей. Попович приходил к нему каждый вечер и плакал. Вся его толстая с виду шкура была просто маской. За ней прятался обыкновенный молодой мужчина, так и не понявший, что такое семья, любовь и прочие неприятности, которые Юра в свои шестнадцать уже поел да с горочкой. — Виктор замышляет против Якова, — доложил Юре планы Никифорова. — Он со мной? Или против меня? — Он? Он сам по себе. Витя крыса, та ещё крыса! — Гоша никогда не матерился, но словом крепким мог обозвать. За это дедушка его и любил. Воспитанный он, хороший и верный. — А Милка? Что у нее за интересы? — Да дура она. Все бабы дуры, но она побольше многих. Думает, после смены правителя в ее жизни ничего не изменится. — Юра усмехнулся. Да, может быть, два года все будет как будет. Но когда Юре исполнится восемнадцать, он вышвырнет эту пигалицу из дома сам! Воздух в кабинете был густым и напряженным. Яков сидел в углу, откинувшись на спинку кожаного кресла, его лицо было невозмутимо, но взгляд, устремленный в окно, нес огромную тяжесть. День, которого он боялся. Виктор и Георгий — по разные стороны стола, демонстрируя холодную отстраненность друг от друга. Мила, нервно теребя алый платок, сидела у самой двери. Она ни на что не рассчитывала, но ее тоже позвали. Может быть, старик оставит ей какую-нибудь машинку или хотя бы ту квартиру, что подарил в прошлом году. И в центре всего действия Юрий Ильич, чувствующий себя лишним одновременно вместе с этим, скрипя сердцем, центром вселенной. Нотариус, пожилой человек с бесстрастным лицом, разорвал твердый конверт и начал читать сухим, казенным тоном. Завещание было выдержано в духе Николая — прямолинейно и без сантиментов. — Мила Юрьевна, — ей Николай оставил квартиру, в которой она иногда жила, машину ту красную и приличный денежный счёт. Чтобы девушка ни в чем не нуждалась, чтобы так и осталась завидной невестой. — Виктор Николаевич, — легальный бизнес, а точнее долю в нем под жопу для спокойствия и дачу с той проклятой криптофермой отдали ему. Никаких денег и счетов, кроме криптокошельков. Ведь Витюша умный мальчик, заработает просто из электричества. — Георгий Александрович, — дедушка оставил Гоше автосервис, все как и положено, это была его доля с самого начала, никто не понимал в машинах больше Поповича. Несколько складских помещений, которые он и так фактически контролировал, тоже без денег, но Гоша не жадный. У него и так все хорошо стояло на потоке. Он просто выдохнул, что никаких новых трудностей к его жизни не прибавилось, а со своей работой он справится. — Яков Григорьевич, — курам на смех. Юра даже не сдержал смеха. В самом деле, дедушка своему лучшему другу отпилил лишь коллекцию вермута и гараж со старой «Волгой»! Той самой, на которой они когда-то там гоняли. По сути, копейки. — Что-то не так, Юрий Ильич? — поднял глаза нотариус, и Юра заткнулся. — Нет, все в порядке, я просто думал, крестный получит все остальное? — посмотрел из-за белокурой чёлки на серьёзного Якова Юра и снова улыбнулся. Вот так вот, дядя Яша, тебе тут и место. Последний пункт завещания повис свинцом в воздухе. Нотариус подавился воздухом, зачитывая последнюю страницу завещания. — «Всё моё оставшееся имущество, включая, но не ограничиваясь: правами требования по всем действующим соглашениям «общакам», долями в предприятиях, указанных в Приложении 1, контролем над ООО «Вектор-Строй», а также всеми наличными активами, хранящимися в месте, известном Фельцману Я.Г., я завещаю своему единственному внуку, Плисецкому Юрию Ильичу, с условием достижения им совершеннолетия». — Ожидаемо, — прокомментировал Виктор сухо, поглядывая на обомлевшее лицо Юры. — Ахуенно устроились. — Я вас попрошу… — Нотариус посмотрел на Никифорова, и тот, скрестив руки на груди, отвернулся к окну. Но главный удар пришелся по Якову. Его невозмутимость исчезла. Он медленно повернул голову и уставился на Плисецкого. В его взгляде не было злобы. Было нечто худшее — ледяное, безмолвное презрение. Он-то понимал, что означали эти «права требования» и «общаки». Это была не просто собственность. Это была власть. И Дмитриевич отдал ее шестнадцатилетнему мальчишке. — И кто будет всем этим счастьем управлять? — спросил Никифоров. Он-то знал, что Юрке еще два года пукать до совершеннолетия, а бизнес столько лет не простоит без хорошей, толковой головы. Тема вопроса осталась той же: кто будет управлять всем, пока Юра не повзрослеет? Никифоров, может быть, Гоша, или все же Яков успел нашептать деду на ухо свою волю? Нотариус ахнул и снова нацепил очки на переносицу, зачитал последний абзац: — До этого момента управление имуществом осуществляет опекун Фельцман Я.Г. Фельцман удовлетворенно выдохнул. Все как он и хотел. Гоша проследил взглядом за Юрой, как тот сощурил глаза и заправил волосы за ухом. — Если вы во всем согласны, то прошу поставить подписи. — Первая встала Мила, она не глядя расписалась в бумагах и отошла в сторону. За ней, движимый импульсом, подпись поставил и Гоша. Виктор пустил вперед Якова, деловито, размашисто оставляющего свою фамилию на листах. Никифоров все же, поджав губы, тоже принял свою скромную часть наследства. Юра же с места не сдвинулся. — Я не согласен, — все, округлив глаза, смотрели на него. — Ведь если я не возьму свою часть, то все отойдет государству? На счету Плисецкого триста тысяч, хватит, чтобы свалить в Лондон и больше не видеть эту семейку. Хватит, чтобы не касаться этих странных дел. Может быть, он не такой хороший делец, как его дед, но он хотя бы останется хорошим человеком. — Ты что, совсем страх потерял? — Яков встал со своего места, скалой нависая над Плисецким, а тот лишь повторил расслабленную позу Виктора, с которой он не расставался даже в самое тяжкое и напряжённое время. — Нет! Просто я не хочу и никогда не хотел в этом участвовать, — юноша смотрел на старика с вызовом, пусть все это достанется кому-то другому, но не Фельцману. Юра участвовать в этом не хочет. Не видит смысла, ради чего оставаться в Москве? Ради деда? Так он теперь в сырой земле под снегом. Ради Алтына? Да он выбрал не его, даже не поинтересовался юриным состоянием. В городе больше не было людей, ради которых он мог принять все это. Может быть, еще ради Гошки, но тот лишь отрицательно качает головой, тоже не согласен с мыслями Юры. — Я строил это все своими руками! На крови и костях тридцать лет! Вытаскивал Колю из говна, чтобы его выблядок так просто раскидывался! Подписывай! Немедленно! — Но Юра так и не взял ручку со стола. Встал к двери, Мила тут же потянула к нему свою тонкую, наманикюренную, острую ручку. — Юра, так нельзя… — Девушка грустная, совсем как фарфоровая кукла с яркими бровями и длинными ресницами. Подделка, пустышка. Как всякий фарфоровый урод, набирая опилками, пигалица. — Отойди от меня, шлюха! — Юра даже прикасаться к ней не хотел. Она отняла его единственную радость, его любовь. Ебучая курица была уже давно лишней в этом доме. — Юра! — Гоша встал с места. — Если у тебя есть какие-то условия, выскажи нам, возможно, мы придём к соглашению. Отчасти Яков прав, это дело не одного поколения, и ты не можешь просто так отказываться. — Гошу Юра принимал, слушал внимательно, искал подвох, но он с ним, он на его стороне. — Ради дедушки, ради Николая, его памяти. — Окей… Моим опекуууном будет Попович Георгий. Не Яков. — Гоша поперхнулся, и Виктор снова закатил глаза. — Ладно… Не только Гоша, союз опекунов Виктора Никифорова и Георгия Поповича. — Нотариус смотрел за всем как за каким-то шоу, но все же постарался ответить человеку, ждавшему его слов. — Но это была последняя воля Николая. — Нам нужно выйти поговорить, — Виктор вытащил Плисецкого за локоть из кабинета и повёл в туалет. — О чём разговаривать? — Юра смотрел на себя в зеркало, всё такой же мелкий, но чуть поменявшийся. — Всё, что хочешь, проси, исполню вообще всё, только подпиши. — Виктор стоит сзади, его руки касаются плеч Юры, и в отражении зеркала Плисецкий видит то, кем он может стать. Таким, как Виктор, крысенышем, что лезет ко всем и всё равно всегда побеждает. Тем, кого ненавидят и обожают, рок-звездой преступного мира. — Я могу попросить даже луну с неба? — Усмехается отражению Юра, а Виктор чуть сжимает его руками. — В рамках возможностей, но я приложу все усилия. — Никифоров уже согласен и на луну, только бы Юра перестал конючиться, только бы не сорвал всё, что они так долго делали. — Я хочу Отабека. Отдайте его мне. — Юра долго думает, но всё же просит. Он хочет его себе навсегда. — Это ведь тебе по силам? — Спрашивает Юра уже не у отражения Никифорова, а у него самого. Но лицо того чуть исказилось гримасой. — Юра. Я думал, ты попросишь… тигра или в Лондон… человека? Он мой подчинённый, он не вещь. — Напоминает простые истины возмутительному подростку Виктор. — Вот именно, он твой подчинённый, и ты вернёшь его мне. Забирайте своих бугаев, мне хватает одного телохранителя. — Юра отходит чуть в сторону, а Виктор прижимает Юру к себе крепко-крепко. Обнимает и гладит по волосам, ждёт, когда Плисецкий перестанет вырываться. — Хочешь Отабека, будет тебе Отабек. — Соглашается Никифоров. — Только подпиши. — И Юра неуверенно кивает головой. — Якова не бойся, я его не боюсь, и ты не бойся. Юра вышел из туалета и в кабинете под червонцем глаз поставил свою размашистую подпись фамилии в нужных местах. Сегодня он сам, без чьей-либо помощи запихнул себя в клетку, нет, не романтично-золотую, а ржавую, с шипами, которая сужает стенки всякий раз, когда кто-то пытается быть человеком. Юре пора перестать верить в то, что виной всему какие-то злые дяди сверху, пора начать искать себя. — Не знаю, что ты ему наплел, Никифоров, но ты просто сокровище. — Сказал Виктору Яков, когда они все собирались расходиться. — У меня и свои козырные карты есть. — Улыбнулся молодой мужчина и увел Юру за собой. Гоша уходил последний, сфотографировав Приложение 1, чтобы знать, с чем они будут иметь дело чуть позже.