Family ties

Алтын заглушил двигатель. Тишина, густая и звенящая, обрушилась на них. Ни криков, ни сирен, ни притворных рыданий. Только скрип вековых елей под порывами ветра. Противный ноябрь жрал юру изнутри, он просто откусывал от него по кусочку. Отабек открыл ему дверь, и они вошли внутрь дома. Пахло древесиной, старыми книгами и тишиной. Он снял с вешалки грубый шерстяной плед, повел юру на огромный диван перед холодным камином и укутал, как ребенка. — Хочешь, растоплю камин? — Юра тревожно кивнул. Макачин, наверное, в другом месте, раз не бежит встречать их, а может быть, спит. Отабек идёт проверять сухость поленьев и потом молча принялся растапливать огонь. Юра сидел, зарывшись в плед, и смотрел, как он ловко, знающими движениями, складывает поленья. И слова полились из него сами — тихие, обрывочные, как дым от костра. — Я думала, они… хоть кто-то из них… приедут. Поймут меня. — Он говорил в пустоту, в его неподвижную спину. — Я ждал до самого конца. Пока не объявили «последний звонок». Я все смотрел на дверь. Мне было так холодно… — Отабек слушал, не оборачивался, подбрасывая в огонь новое полено. Искры взметнулись вверх. — А потом я увидел тебя. И понял… что это конец. Что это и есть ответ. Приехал только ты. Потому что ты обязан. Это твоя работа. — Отабек молчал. Казалось, он даже не дышит. Только тень от его мощных плеч колыхалась на стене в такт пламени. — Он… выживет? — тихо спросил юра уже о деде. Если его тронул удар, насколько всё плохо? Отабек кивнул один раз, коротко. Всё, что от него можно было получить. И тогда Юра сказал самое главное, самое горькое, до чего додумался за эту бесконечную ночь: — Мне теперь некуда идти, да? Даже если я уеду… я просто буду везде чувствовать эту пустоту. Ту, что ты мне подарил. И ту, что они мне подарили. Я теперь везде буду как в том аэропорту. Сидеть и ждать, что кто-то приедет. Но никто не приедет. — Его голос сорвался, но слез уже не было. Только опустошение. Алтын повернулся. Огонь освещал его лицо с одной стороны, оставляя другую в тени. В его глазах не было ни жалости, ни гнева. Было тяжелое, почти невыносимое понимание. Он видел насквозь юру. И видел в нем свое отражение. Телохранитель подошел, сел на корточки перед диваном, чтобы быть с юрой на одном уровне. Он не взял его за руку. Не обнял. Он просто посмотрел на него — долгим, бездонным взглядом, в котором тонули все слова. И промолчал. Его молчание было громче любых слов. Оно было признанием. Признанием того, что он сломал ее. Признанием того, что он такой же сломанный. Признанием того, что он не может ничего дать, кроме этой тихой, безмолвной компании в аду, который он для него устроила фамилия Плисецкий. Алтын не мог забрать его боль. Но он мог молча сидеть с ним рядом, в тишине старой дачи, пока за окном колошматил горохом ливня, размывающего дорогу в берлогу старого медведя. Тишина на даче была плотной, почти осязаемой. Отабек сидел в кресле напротив. Алтын смотрел на огонь, но видел, казалось, что-то далекое и тяжелое. Юра наконец устало закрыл глаза, прислушиваясь к треску поленьев и собственному израненному сердцу. В этой тишине его отчаяние понемногу начинало превращаться в странное, болезненное затишье. Юра засыпал. И вдруг — резкий, вибрирующий звук. Телефон Отабека лежал на столике у дивана, его экран ярко вспыхнул. Он вздрогнул, словно от выстрела. Мельком глянул на экран — и всё в нем изменилось. Мгновенно. Будто кто-то щелкнул выключателем. Мгновенная напряженность в плечах сменилась не просто вниманием, а каким-то животным, сфокусированным интересом. Взгляд, еще секунду назад пустой и уставший, стал острым, живым. В уголке его губ дрогнул почти незаметный мускул — не улыбка, а тень облегчения, торжества, чего-то такого, о чем Плисецкий мог только лишь догадываться. Алтын схватил телефон, его большие пальцы быстро побежали по экрану. Он прочитал сообщение. И снова Юра увидел то, чего никогда не видел за почти шесть месяцев их знакомства, — на его лице появилась надежда. Хрупкая, испуганная, но настоящая. Алтын встал, отвернулся к окну, в его позе читалась готовность к действию, к движению. Весь его вид кричал о том, что здесь, в этой комнате, для него больше ничего не существует. Юра понял всё, даже не видя текста. Понял по этому предательскому изменению в его лице, по этому внезапному электрическому заряду, пронзившему воздух. Это была она. Красная ведьма. Та, что теперь была с другим. Та, что бросила Алтына и оставила пустым. И вот она звала снова, пигалица разукрашенная. Всего одно сообщение — и все его стены, вся его боль, вся его отрешенность рухнули в одно мгновение. Рухнули ради неё. Только хвостом вильнула, а он уже обо всем позабыл. А для Юры его мгновенное преображение стало последним, смертельным оскорблением. Он сидел, закутанный в плед его руками, и чувствовал, как крошечная надежда, что хоть эта общая тишина что-то значит, рассыпается в прах. Он мог часами молчать о своей боли, но одного сообщения от Милы хватило, чтобы он снова ожил. Алтын так и не оглянулся на Юру. Он смотрел в свое отражение в темном окне, видя в нем не дачу, не глухой ледяной ливень, а другую встречу. «Без лишних глаз». И Плисецкий все понял, что он и есть эти «лишние глаза». Никчемное препятствие на пути его внезапно воскресшего счастья. Юрин великий побег, его страдание, его хрусткий слом — все это было просто фоном, ебанной пиздодраммой, которая разворачивалась параллельно с отабеквой настоящей, важной жизнью. Плисецкий был не нужен даже ему.