Family ties

Начало декабря, Москва. Декабрь в этом году пришел на смену ноябрю уродливому, холодному и совсем не снежному. Сухая летняя зима, худшая из возможных. Не было в ней ни надежды, ни радости, только пустая, тревожная тоска. Над городом повисли длинные, долгие темные облака, и в доме стало совсем холодно. Яков видел все своими глазами. Он стоял у кровати Николая и ждал, бесконечно долго ждал ответа. В камине договаривались последние малиновые угольки, источающие тусклый розовый свет на лакированном паркете. Но вместе с ними потух и сам Плисецкий. Он не хрипел и не хватался за сердце, он лишь поднял на Якова последний взгляд живого и тихо, сухо прошептал: — Только… Юра… И это были последними его словами. Он ушел молча, тихо, истощенным и печальным. Еще совсем раннее утро, дом спит, и Яков долго, долго смотрит в окно, мрачная, грязная Москва смотрит на него в ответ. Фельцман тоже потускнел, он взял друга за руку, еще чуть теплую, и смог попрощаться в тишине. Через пару мгновений выбежит медсестра, она будет проверять пульс старика, но все уже поздно. Эти часы сломались, механизм проржавел, спасти не удастся. — Яков, — первый проснулся Виктор, его часы еще молодые, завода их хватит на долгие полвека. Руки его не дрожали, он слушал, что говорит врач, и бегает глазами по комнате, точно задумывая неладное. Виктор — ледяное создание, и он готовился к этому дню два года. — Чье имя он назвал? — проверяет честность названного брата Николая, и тот не смеет врать. — Он сказал только «Юра». Это было последним его словом, — Виктор кивнул и тоже подошёл к большой кровати. Его ноги на полпути подкосились, и с виду ледяная скульптура опала на колени, в горле встал ком. Никифоров впервые не знал, что будет дальше. — Юре пока знать не нужно. Пусть выспится, — Яков согласно кивнул и пошёл изучать комнаты, Никифоров остался один. — Виктор? — Мила в халате на голое тело пришла через десять минут. В ее глазах слезы, и она садится рядом с братишкой, ждет его умного совета. Но тут уже ничего поправить не удалось. — Что нам делать с Юрой? — спросил Никифоров у нее, когда все же сглотнул свой тяжёлый ком в горле. Девушка плакала, держала в руках исхудавшую ладонь в татуировках. — А что с нами будет? — шмыгнула носом она. На эти вопросы не было ответов. Мужчина, что вырастил ее как родную дочь, что учил ее кататься на велосипеде, что обнимал татуированными руками, навсегда оставил ее. Такого теплого и понимающего отца, как Николай, никто в доме не знал. — Я беру организацию похорон на себя. У меня уже есть план, не переживай об этом, — Никифоров встал первый, погладил Милу по голове, как не делал никогда. — Будь сильной, за нас есть кому поплакать. Гоша так и не пришел, до самого утра просидел в кабинете Виктора, перебирая планы похорон. Они говорили об этом как об обычной организации вечера, ничего отличающегося, все по законам бандитских традиций. О чувствах не говорили, обоим было трудно принять смерть, нет, они вдвоем ее ждали, даже предполагали, что она случится на днях, но не могли осознать в полной мере весь свой скопившийся ужас. Гоша держал лицо, но брови его все равно неосознанно дергались вверх, когда он выбирал на планшете оформление временного надгробия. — Пока земля не осядет, пусть будет это, — временный крест черный и табличка простая, для того чтобы за месяцы заказать настоящий памятник богу воровского мира. Большой, в полный рост, с красивой эпитафией и посланием всем живущим. Это будет почетно и красиво, так, как он того заслуживает. — Неужели врачи не могли его спасти? — Единственное, что сказал Гоша под утро, когда тревога и усталость сморила их. — Он ведь мог протянуть еще год! — Не мог! — Отчеканил Виктор, прогоняя разозленного на мир Гошку. Тот только в гневе отражает свои истинные чувства, и были они куда тяжелее тех, что испытывал Виктор. Но ему этого никогда не понять. — Кто скажет Юре? — В комнату пошёл Отабек, его не ждали, с ним даже не думали говорить, но Гоша тут же переключился на вошедшего. — Ты, ты ему и скажешь, — горе Поповича отражалось в резких движениях, в покрасневших глазах и рывках выпадов в сторону телохранителя Юры. Отабек же не обращал никакого внимания. Его лицо невозмутимо, и это была сила постороннего человека. Такая вещь вообще его не трогала. — Хорошо. В то утро падал первый мокрый снег, его никто не просил, совсем никто, никто не ждал, но он изо всех сил пытался укрыть собой город. Таял быстрее, чем приземлился на землю, превращался в дождь. Юра проснулся раньше обычного, его сердце будто надорвалось, он догадался раньше, чем в его спальню постучал Алтын. На нем черная рубашка, его волосы уложены гелем, и он красивый, дико красивый. — Я не пойду сегодня в школу, — только и смог сказать Юра, падая на кровать. Отабек подошёл к нему, поправил балдахин, приоткрыл тяжёлую ткань и сел рядом с Юрой. Они смотрели друг другу в глаза, говорить нужды не было. — И завтра не пойду, — Плисецкий заплакал, сворачиваясь в позу эмбриона. Он поджал ноги к груди, и волосы его светлые разметались по черному постельному белью. Тусклый свет поднимающегося утра мерцал на подоконнике, но в его шатре все так же темно, Юра пытается уснуть. — Я должен тебе это сказать. — Плисецкий кивнул, приготовился услышать важные слова, даже приподнялся на руках и вытер нос рукой. Какой же он еще ребенок. — Так говори, — захлёбываясь в слезах, простонал Юра, он не ждал ничего хорошего. — Николай Дмитриевич умер сегодня утром, — весть, что все равно заставила глаза Юры раскрыться. Он встал на кровати в полный рост, скинул плед с тела и побежал к ванной. Стошнило неосознанно, стошнило ночным энергетиком и чипсами. Плисецкий не мог это принять. После он включил кипяток и умылся, полил свое тело из душа такой же горячей водой и вышел из ванной совершенно красный. Ничего не помогало заглушить страшную боль. Для Отабека поведение Юры, ещё более хаотичное, чем вчера, вызвало лишь сострадание, он знал, что этот день настанет. После Юра подошёл к зеркалу, большому в золотой раме, и долго, так и не одеваясь, смотрел на свое худое тело. Его ноги с несколькими шрамами, а по розовой спине стекают капли, Плисецкий будто зачарованный смотрел лишь на себя, и Алтын не мог оторвать взгляда от стекающей по груди и талии воде. — Заболеешь, — Отабек не мог долго пялиться на голого подростка, подошёл, накинул на него халат, валявшийся на стуле, но Юра отвернулся к шкафу и еще пять минут смотрел на полки, переполненные брендовыми шмотками. Потом бросил взгляд на одежду телохранителя. Сегодня в моде черный. Черный кашемировый свитер, такие же брюки, начищенные до блеска туфли на высокой подошве. Юра выдавил крем для рук на тыльную сторону ладони и размазал его по пальцам, Отабек только сейчас заметил, как он дрожит. — Дай. Много вышло, — и он взял одну горячую руку Алтына в свои, распределил крем и по ней, потом потянулся за второй, но этого касания он не хотел. Не нужно так много прикосновений, так много демонстраций, точно не сегодня. Юра его не интересует совершенно. Как человек — да, но не как юноша, это разные вещи, и к ним Отабек относился цинично. Пусть даже сегодня он не перейдет эту границу. Юра еще больше помрачнел, сел на кровать, разглядывая тоскливое декабрьское небо. Все так же протирая руки друг о друга, должно быть, собирался с силами, искал в себе, и к нему лучше сейчас не подходить. Юра встает и снова падает, и снова встает. — Тебе помочь? — И все же Отабек протягивает ему свою руку, но Юра даже не мнется, лишь смотрит на него затравленно и сам поднимается с кровати. Он очень тяжело дышит, но все же выходит из комнаты, задирает высоко подбородок, ноздри его слегка раздуты, а глаза широко смотрят на мир. Плисецкий не заплачет. Заплакал. Он только вошёл в комнату деда, пропахшую пыльными книгами и лекарствами, только посмотрел на собравшихся авторитетов со всей Москвы и заплакал. Отабек не был готов увидеть его сломленным, но это все-таки случилось. Слезы его крупные, блестящие под светом ламп, падают с ресниц на пол, и Юра часто-часто моргает, чтобы не разреветься еще больше. Мужчины смотрят лишь на него, все ждут реакции единственного внука, и показуха преступного мира наконец-то начинается. Старшие смотрели на него внимательно, ведь теперь Плисецкий только один. И на Юре лежала тень ответственности. Но он всего лишь подросток. Всего лишь плачущий, боящийся подойти ближе ребенок. — Деда, — хрипло спросил он у холодного тела. Будто тот ему ответит. Тогда Юра тронул его лоб. — Дедушка, — одна слезинка упала на лоб Николая. Он был еще тут, в своей комнате, будто спящий, будто все можно вернуть. Юра не смотрел на бандитов. Он обошёл кровать и сначала сел на краешек. — Дедушка, это ведь неправда? — Нашему Юрочке совсем плохо, — сказал Яков, и забота в словах не взялась с его действиями. Вместо того чтобы прогнать людей, он сделал шаг вперед и выпучил глаза на Юру, ждал, что тот сделает в первую очередь. А тот только молча смотрел на тело самого близкого человека. Никто не узнает, как сердце его разрывалось от тоски и страха, как его ноги тряслись под одеждой, как ему хотелось, чтобы душа вырвалась и из его тела тоже. Юра громко всхлипнул и упал в твёрдые подушки носом, он лежал рядом с дедушкой и просто молчал. Никто не пытался прервать их, никто, даже Яков, что, кажется, залез уже под кожу Плисецкого. — Он совсем еще ребенок, — сказал другой мужчина почти рядом с ухом Отабека. — У меня дочка его возраста. Все в доме переживали горе по-разному, но это было их общее горе, поделенное на сотню людей, ведь не только самые близкие потеряли отца, деда и доброго дядю, другие лишились своего друга, кума и просто хорошего человека. Смерть, она же была очевидной, но все в ворохе действий, решений и ошибок не заметили, как это случилось. Грустный юный внук Плисецкого так и остался лежать с Николаем, пока в комнату не пришел Виктор. — Сам он не встанет. Ноги не работают, — Никифоров сказал очень тихо на самое ухо Отабека. — Подними его, отнеси в спальню. — И Алтын согласился, мучить деловых людей, видавших не одну смерть, этим чистым отчаянием было ошибкой. Он подошёл к кровати и взял Юру на руки, он не хотел, чуть вырывался. — Не нужно, — сказал ему Отабек и вышел из комнаты. Ноги Юры и правда были тяжелы, он не двигался ими, даже не пытался встать. Отабек отнес его в свою комнату, чистую, прибранную, на первом этаже, в той части дома, где ему не будет так тоскливо. — Отабек, — Юра лежал на его постели и снова плакал. Тоска напала пургой на дом. — Юра. — Как скоро будут похороны? — Виктор занимается их организацией, — Алтын понимал, что сегодня Юра не отойдет от него ни на шаг. Сегодня и еще несколько месяцев после. — После них зачитают завещание. Кому я достанусь? — Никому, ты сам по себе, ты уже взрослый, — Юре не было и семнадцати, взрослым он был? Нет, сейчас он просто ребёнок, который потерялся в своих страхах. — Если окажется, что Яков, то ты же защитишь меня? — Отабек кивнул, конечно, это его работа — сохранить Юру в живых. — Ты хочешь побыть один? — Юра промолчал. — Пожалуйста, ты же знаешь, что со мной, — Юрины чувства падали ему в руки, каждое его слово, каждое действие — отражение тоски. Но Отабек не мог есть эти нежности. Просто не мог, мог обнять его как старший брат, но не душу его. Не взаимно. — Пожалуйста, соберись. Тебе не нужен опекун. — Юра не знал, как справиться с собой. А Отабек все же вышел из комнаты, стены наполнены болью, что будет после похорон? В эту ночь Отабек попросился в гости к Миле. Сказал, что у него ночует Юра, девушка, конечно же, его пустила. Она такая же печальная и тоже плакала, но уже не навзрыд, так тихо, чтобы не разбудить Отабека. Все что угодно лучше, чем видеться с Плисецким снова, смотреть в заплаканные глаза. Интересно, о чем Юра плакал больше. О дедушке, с которым мало общался, или о себе, о своей нелегкой судьбе. Что трогало его душу больше? Вчера тело Николая отвезли в морг, и сегодня дом был прозрачно пустым. Алтын ходил по залам, и его никто не трогал. Портрет Николая с женой завесили темной тканью, сына с женой — тоже. Один только Юра смотрел с картины на Отабека хмуро, последний живой Плисецкий, последняя попытка удержать власть. Сегодня начинается гонка, финал которой никто пока никто не знал. «Найди завещание». Сообщение от Юры вырвало Отабека из мыслей. Цинично, но толково Алтын отправил реакцию и побрел к кабинету Николая. Уже пустому, застывшему в тот последний день, когда он еще мог работать с бумагами. Заторможенный мыслями телохранитель взял керамическую пепельницу с края тумбочки, пустая и чистая, но за шторой кто-то зашевелился. Маришка вышла со стыдом на щеках, держала какую-то бумагу. — Простите, всего лишь копия… Без подписи. Это было завещание. Печатный набросок. — Кто тебе сказал его найти? — Девушка сама не могла залезть, не могла, ей не было нужды, ей тоже кто-то приказал. — Виктор. Она кивнула на бумагу. И Отабек полез ее читать, и тут он поплатился за свои девять классов. Ничего не понимал, ничего не осознавал, только видел одно и тоже имя. Юрий Плисецкий почти в каждой строчке. Шесть раз упоминалась фамилия Милы, столько же — Якова, восемь раз Гоши и еще десять Виктора. Но ясно было одно: все заработанное, скопленное и приумноженное достанется Юре. — Кто будет его опекуном? — Алтын ткнул в бумагу, но Маришка молча пожала плечами. В завещании этого не говорилось. — Должно быть что-то вроде последней воли. — Тот, кто получит Юру, получит все, и эта бумага была бессмысленна, пока не найдётся другая, та, что все решит. Мила вошла в спальню после того, как женщины сообщили ей о полной уборке. Теперь спальня была чистой, без всякого запаха, без лишнего человека. Девушка включила свет, разгоняя накопившийся мрак. При «код чёрный» она должна была выбрать одежду для Николая. Заготовленный новый костюм не вязался, был слишком чистым, отвратительно неподходящим самому патриарху. Остановилась на том, в котором он был на похоронах сына. Николай не вылезал из него еще несколько дней, сам говорил, что в нем и умрет. Слегка потрепанный, но качественный, из мягкой шерсти. Девушка взяла его в руки, провела по складкам и вдохнула запах. Плакать больше не было сил, Мила обнимала костюм и как будто укачивая себя, растягивала минуту тишины на долгие полчаса. Оказалось, что костюм выбрать — работа нетрудная, трудно закрыть рану внутри. — Юра? — Внук Николая смотрел на нее, ждал что-то, но потом ушел, похороны завтра, к ним никто не готов. Виктор заказал некролог в газету, красивый, нешаблонный и, наверное, даже честный, потому что Гоша, читая его, лишь смял шершавые листы. Текст дошёл и до его души. Никифоров действовал по плану, договорился со священником, выбрал венок с лентой, только живые цветы, никаких роз. И даже нашел силы согласовать меню с рестораном. Никифорову было проще работать по плану, чем падать в ворох эмоций, как это делали другие. Гоша ушел в гараж, чтобы злиться, бесконечно долго злиться и вымещать гнев на вещах. Он бросил на пол старый ящик и полез в него, искал конкретную вещь. Завтра будет его бой, он не мог действовать без талисмана. Зажигалка Zippo, уже пустая, с рисунком скорпиона на корпусе. Нашел, сунул в карман. Ему нужен был этот мелкий подарок, чтобы справиться с горем, чтобы снова натянуть маску спокойствия в бушующем потоке грусти. Юра только громко плакал навзрыд, никого не пускал к себе в комнату и мирился с этим порядком вещей.