Family ties

Мила плакала с розами в руках. Виктор курил на балконе. Гоша разбирал и собирал пистолет. Всё как всегда. Их придуманный дикий мир омрачился мужчинами Милы. Те, как прознали о ее встрече с молдованином, сразу же набежали один выяснять отношения. — Лев, уйдите Вы! — кричал раздосадованному иностранцу Виктор. Лев Лауристин, эстонская ошибка Милы, что стоила им трех тысяч евро в месяц. Николай почему-то одобрил желание Милы переделывать всех лягушек на этом болоте, чтобы наконец-то встретить принца. — Мила! — кричал эстонский телеведущий и режиссер, а у Виктора начинала болеть голова. Раньше ее парни как-то размазывались в череде дней, а теперь теперь их стало слишком много. — Выйди, давай поговорим! — Я его пристрелю, — Гоша все же собрал пистолет и направил его на Виктора, — если ты его своей хваленой дипломатией не заткнешь. Гоша не выстрелит в городе среди бела дня. Но выстрелит, если этот мартовский кот не уйдёт. В отличие от него все прочие ухажеры Милы приняли отказ почти спокойно. Ну так, походили, побубнили, потрезвонили пол-утра, но все же отпустили ситуацию.

"Женщины, от них одни проблемы."

Подумал Гоша, закатывая рукава рубашки. А Юра изнемогал в царстве роз. Дома все одичали из-за Милки и будто бы забыли о существовании Юры. Сегодня сослали в школу, в чёртову школу, чтобы Юра под ногами не путался. И он отсидел весь день в своей норке. Теперь у него два новых водителя и один охранник всегда сидит с ним на заднем сидении. Жизнь стала напоминать СИЗО, в котором Плисецкий все так же продолжал быть заключенным. — Как ваш день? — попытался заговорить с Юрой один мордоворот в пять раз крупнее самого Плисецкого. — Нормально. — Он скучал по Отабеку, по его рукам, что пристегивали его к сидению, по его голосу, что, правда, искренне, не дежурно интересовались жизнью, по его затылку и губам. Что сказать, Юра правда влюбился, теперь уже точно, когда ощутил его горечь на языке. Плисецкий не раз в тишине прикасался к своим губам и, скрывая восторг, вспоминал, как ему было трепетно и тепло в этот момент. Юра в эту секунду забывал, что на самом деле в доме ему не рады, что от него масса проблем. Ведь пока Отабек целовал его, пока смотрел на него, Юра чувствовал себя по-настоящему особенным. Дома он бросил все и побежал к Бекову новому месту пребывания. Алтын теперь тусил на кухне с Маришкой, они что-то обсуждали, Маришка громко, с придыханием, пока она мыла фрукты для десертов. Шеф повар жениха Милы должен был пожаловать сегодня в гости, а ведь Миле так понравились его эклеры. Потому-то дома снова стало душно от количества народа. А Алтын почти молчал, но Юра все равно разобрал, о чем шёл разговор. — У нее было их четверо, — грустно заключил Отабек, и Юра не скрыл улыбки. — И мне должно быть плевать, но почему так больно? — и улыбка тут же померкла. — Привет, — Юра выбежал в центр большой кухни, и Маришка, что до этого вела себя более расслабленно, вмиг сдалась и натянула на лицо маску гордости. Простая она девчонка, зачем притворяется? — Здравствуйте, Юрий Ильич, — хмуро ответил ему Алтын, и Юра сразу же заметил эту отстраненность. О, так неужели эта рябина своими мужиками закошмарила ему Отабека? Вот стерва! — Пойдем в кино? — вдруг выпалил Юра первое, что взбрело в голову. Они сидели дома столько недель, никуда не выходили, так почему же не выбраться на улицу, вдохнуть больше воздуха? — Пешком. — И закричать, о, как же громко закричать. — У меня работа, Юрий Ильич, и я уже не ваша охрана. У меня другие обязанности и другой график. — И от этого безразличия Юру перевернуло. Сильно, так ощутимо, он не ожидал, что его любовь так легко встряхнуть. — Я попрошу Гошу, он тебя отпустит, — все же настаивает Юра. Хотя бы поговорить, не обязательно в кино, Юра просто хочет узнать, насколько глубоко его задела Мила. — Не нужно, Юрий Ильич, если что-то по охране дома беспокоит, пожалуйтесь Георгию Александровичу. — Как же сильно он провел линию между ними, как же эта линия высока. — Его так в жизни никто не называл! — возмущается Юра, но Отабек только пожимает плечами и уходит к двери запасного выхода. Плисецкий плетется за ним и только теперь осознает, насколько темен конец октября. Дождь мелкий, противный, глухо отражает свет лампы заднего двора, мусорное ведро переполнено розами, и Отабек, что кутается в большую черную куртку от холода. — Юрий Ильич, идите в дом, тут нечего стоять. — Отабек опирается на каменную стену, скрещивает руки на груди, но на Юру не смотрит, отворачивается лицом в сторону, будто на тёмном дворе есть что-то более важное, чем Плисецкий в тонкой школьной рубашке. Уже промок. Юра смотрел на его широкие плечи, единственная защита, которую он может себе позволить. И самая жестокая из возможных. — Вы не можете тут находиться. — Но это мой дом, где хочу, там и нахожусь. — У нас новый протокол. Георгий Александрович боится за снайперов, боится очередного покушения. Так что, пожалуйста, просто зайдите в дом. — И Юра правда встал к самой двери под козырёк, чтобы не мокнуть, чтобы быть ближе к нему. — Я все понимаю, и протокол, и дистанция. Но это ведь не по протоколу, это ведь я, ты видишь?! — Юра хочет коснуться его, но Алтын отходит от него, как прокаженный, ещё больше дождя холодя его внутренности. Это невыносимо, быть так, быть тут. Отабек медленно обернулся. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было маской усталой отрешённости. Глаза, которые Юра иногда ловила на себе — тёплые, заинтересованные, — теперь были пусты и холодны, как два черных камня в бушующем океане. — Юрий Ильич, не надо, — его голос был ровным, без единой эмоциональной ноты. Это резало больнее, чем крик. — Из-за нее? — Он сделал шаг вперёд, и её ноги подкосились, едва удерживаясь. — Неужели Мила того стоит? — Да, стоит. Вот она и стоит. — Врёшь, ты специально врёшь и себе, и мне. Разве нам не было хорошо? Тебе со мной не понравилось? — Юра не осознавал, какой он ребёнок, что между ним и Милой в самом деле пропасть человеческих рамок. Юра мог выбрать себе любого человека, и мужчину, и женщину. Отабек себе такой роскоши позволить не мог, да и не хотел. Алтын закрыл глаза на секунду, и Юра цепким взглядом въелся в него, увидел, как дрогнул подбородок телохранителя. Слабая надежда вспыхнула в мокрой Юриной груди. Но когда он снова посмотрел на неё, в его взгляде была только жалость. Жалость, которая уничтожала окончательно. — Это не она, — тихо сказал он. — Это я. У меня… нет ничего, чтобы тебе дать. Ни чувств, ни мыслей, ни желания быть с кем-то рядом. Это всё только мешает. Мила, она меня обманула и забрала с собой всё, что во мне могло чувствовать. Осталась только пустота. И боль. Я не хочу, чтобы кто-то ещё залезал в мою пустоту. Особенно ты. — Мир Юры рухнул в то же мгновение. Для Отабека он всегда был просто фоном, навязчивым ребёнком, что только портит жизнь. Наивный мальчишка представил себе любовь и счастливые отношения. Как Мила ушла от него, оставила после себя пустоту, так и Отабек не оставил после себя ничего. Лишь горечь… И Юра заплакал, осознавая, что все его длинные чувства, что жертвы и мольбы о спасении Алтына только больше накалили его. Юра оказался ненужным, снова ненужным, как было всегда. Он был не нужен семье Яковых, не нужен даже Виктору, что спит и видит, как бы избавиться от Юры. Плисецкий не нужен и Отабеку, единственному, кто был к нему чуть-чуть заботлив. — Извини, — голос Юры стал пустым и безжизненным, — извини за беспокойство. Юра развернулся и попытался открыть тяжёлую железную дверь, не вышло, силы в его руках совсем не осталось, Плисецкий стал дёргать ручку сильнее, глотая выступившие и горящие слезы обиды. — Давай помогу, — и он помогает, открывает перед ними дверь, и Плисецкий идёт вдоль по хозяйственному коридору почти ровно, и по лестнице, где толпятся гости нового званного ужина, поднимается спокойно, только когда он достигает третьего этажа, его окрикивает Виктор: — Юра, немедленно переоденься и спускайся к нам, гости заждались! — Юра случайно кивнул и зашёл в свою комнату. Как только дверь закрылась, Юру накрыло. Он рухнул на колени, вжавшись в дверной косяк, и беззвучно забился в истерике, зажимая рот ладонью, чтобы никто в доме не услышал, как больно бьётся детское сердце. Не услышал, как у него внутри всё умирает. Боль была невыносимой. Острая, режущая, разрывающая. Плисецкий чувствовал её в каждой клетке. Это было страшнее любого страха, любой угрозы, от которой Отабек его охранял. От этой боли не могло быть спасения. Нельзя было убежать, спрятаться, закрыться бронежилетом. И тогда кольчугой ему стали рубашка и жилетка из мягкой шерсти, он одевался, но в глаза себе не смотрел, боялся увидеть в отражении разбитого ребёнка, что потерял в себе всё хорошее. Юра потерял себя, свой единственный шанс на спасения в этом скребущем изнутри доме, на спасение от гнева старших, бывалых мужчин, что спят и видят, как размажут Юру по стене. Просто за то, что он родился Плисецким.