Family ties

Воздух в столовой был густым от запахов изысканной еды, дорогих духов и самодовольства. Каждый смех, каждый звон бокала отдавался в висках Юры пульсирующей болью. Он с силой сжимал нож так, что костяшки пальцев побелели, представляя, как его лезвие пронзает нежную кожицу ростбифа, а не его собственное сердце. Дедушка, восседая во главе, произносил тост за «процветание и единство семьи». Юра грустно пялился на хрустальную фигурку семьи медвежат. Их семья неполная, она мёртвая, и потому попытки дедушки устроить праздник только больше расстраивали Юру. В Москве всё было чужим. Стол ломился от изысканного фарфора и хрусталя. Звон вилок, смех, оживленные беседы о политике, сделках и делах… Всё это создавало плотный, не проницаемый для её боли гул. Алиса сидела, отгороженная от всех этой стеной благополучия, словно за толстым стеклом. Пауза. Юра услышал секунду тишины и сделал глубокий вдох, в котором утонул последний след надежды. — Я уезжаю в Лондон, — сказал он, и его голос, тихий, но отчетливый, прорезал гул голосов. Сначала последовала ошеломленная тишина. Затем Гоша, что всегда сидел с ним рядом, легонько хлопнул ее по руке, с сладкой, снисходительной улыбкой произнес: — Юрочка, ты всегда был таким фантазером. Лондон — это чудесная идея… На каникулы, может быть, зимой… — Я уезжаю сегодня же, — повторил Юра, и ее слова повисли в воздухе, непонятые и неуместные. Посторонние оглядывались по сторонам. Молдаванин пытался разобрать русскую речь. В общем, все были в крайнем недоумении. Крестный громко рассмеялся, обращаясь к сидящему напротив гостю: — Простите, Игорь Владимирович, молодежь… Вечно у них всё срочно, всё драматично. Эмоции через край! Яков смеялся, но всё равно зыркнул на Юру из-под пышных бровей так сердито, что Гоша сглотнул страх. Виктор, не глядя на Юру, поднял бокал: — Не обращайте внимания. Юрочка немного… переутомился от учебы. Это пройдет. Выпьем за будущее, которое мы строим сегодня! Он поднял бокал в сторону красной от стыда Милы и Тодорича, что, кажется, понял настроение и теперь глупо улыбался. Слова Виктора обволакивали его, как паутина, пытаясь удержать, запечатать обратно в футляр «противного подростка». Его объявили невменяемым. Его боль, его отчаянный побег — всего лишь «эмоции». Его крик души — «глупости». И всё это время он стоял рядом, Отабек. У стены, в своей безупречной форме. Каменный страж. И Юра видел, как его каменная маска на мгновение дала трещину. В его черных глазах мелькнуло нечто острое, почти паническое. Он понял. Понял, что Юра больше не блефует. Что он сбежит не «когда-нибудь», а сейчас, сию минуту, сегодняшним ночным рейсом. И этот побег — прямой и единственный результат его сегодняшнего приговора. Отабек был единственным, кто видел правду. Чья работа — читать Плисецкого, и сейчас он прочел самую страшную угрозу — угрозу его исчезновения. Но он был скован цепями указа Якова и собственной боли. Алтын не мог сделать ни шага. Не мог сказать ни слова, он что-то вроде робота-пылесоса или раздолбанной тачки в гараже Гоши. Он мог только наблюдать, как Юру уничтожают добротой и непониманием, и знать, что он — причина этого разрушения. Юра медленно отодвинул стул. Звук ножек о паркет прозвучал как выстрел, противный, скоблящий, далёкий от английского этикета, которому Юру учили всё детство. — Если разрешите, я пойду, — его голос был пустым и монотонным. — Мне нужно… собрать вещи. — Конечно, солнышко, иди, отдохни, — бросила Мила, уже поворачиваясь к миллионеру. — Утро вечера мудренее. Противная девка, дура! Она ранила его, Отабека, она сделала ему так больно, что он теперь никогда в его сторону не посмотрит. Будет молчать всю вечность, будет молчать, пока Юра, Юра будет плакать. Он вышел из-за стола, и его уход никто как будто бы не заметил, кроме одного человека. Он видел, как прямая линия его плеч была не признаком силы, а окостенением отчаяния. Он видел, как в его зеленых глазах, которые он когда-то случайно назвал бездонными, теперь была лишь плоская, холодная решимость. Он шел собирать чемоданы. А Алтын, его телохранитель, должен был охранять дверь его дома, через которую он навсегда уйдет из его жизни и из своей. Комната, еще недавно бывшая его убежищем, крепостью, раем под балдахином, теперь давила на него. Каждый предмет кричал о прошлом, о маме, о папе, о фигурном катании, о его детстве, наивном ребенке, которым он был еще утром, когда со всех ног мчался в объятия Отабека. Того мальчика убили давно, еще не заговорщики, не подставляет киллеры и убийцы, он сам, Юра, убил его. А потому нужно было бежать с места преступления. Действовал он с холодной, механической точностью. Никаких сувениров, никаких плюшевых игрушек из детства, никаких брендовых шмоток. Только функциональность. Тёмные джинсы, чёрная водолазка, тёмная куртка-бомбер. В старый неприметный рюкзак он бросил смену белья, паспорт, один из пяти подданства Великобритании, зарядку для телефона и всю наличность: евро, доллары, рубли. Всё, что валялось в карманах и сумках, Юра забрал всё. Каждое движение было отрепетировано в голове за время того ужина. Он приоткрыла дверь и замер, слушая. В доме царила праздничная атмосфера, внизу играла музыка, и шумный бал продолжался даже без него. Юра не сдержал всхлипа, спустился вниз, разглядывая портреты. Вся семья смотрела на него с теплотой, только он сам, напыщенный, расфуфыренный богатый индюк, пялился с портрета самыми высокомерными глазами. На цыпочках, сливаясь с тенями, она скользнула по мраморному полу холла к черному ходу, ведущему в гараж для обслуживающего персонала. Дверь открылась беззвучно — кто-то из ребят Гоши смазал утром петли, спасибо ему, доброму человеку. Для своего успокоения Юра набрал номер крестной, она-то его защитит, она его любит. — Лёля! — Лиля ответила ему буквально через три гудка. — Что случилось! — Она ошарашена, но голос ее удивительно добрый. В Лондоне сейчас девять вечера, и Юра будто знал, когда звонил. Крестная посвятить себя готова. — Да достали они меня, — Юра вызвал такси до Внуково и долго, долго смотрел в горящую всеми огнями, блестящую, как упаковка леденцов, Москву. — Приеду послезавтра где-то. Ты же меня встретишь? — Юра хотел хоть чьей-либо поддержки, и Баранович была единственным человеком за границей, кого Юра знал. — Не мели чепухи, Плисецкий! Немедленно вернись домой! — Она кричала в трубку, а Юра только улыбался, тыкая в запотевшее окно пальцем. Она хорошая, она выросла его, когда Юра был совсем один. Палец неосознанно очертил круг, за ним две перпендикулярные палочки, потом снова кружок, и еще через пару движений на окне появилось его имя. Самое тёплое и важное оказалось таким же неприятным скрежетом, как и все прочие в списке его семьи. — Прости, Лёля, я уже покупаю билет, — соврал Юра, он еще даже не в черте зоны аэропорта. Но уже пугает Лилю своим приездом. — Поганый мальчишка, я не пущу тебя и на порог своего дома! — Пустит, обязательно пустит, Юра знал это. Праздник был в самом разгаре, когда один из младших охранников тихо подошел к Отабеку, подпирающему дальнюю стену, и что-то шепнул ему на ухо. Каменная маска телохранителя на мгновение дрогнула, в глазах мелькнуло что-то острое, почти паническое. Он кивнул и медленно, стараясь не привлекать внимания, направился к Гоше, что беспробудно пил и плакался кому-то из подчиненных о своей судьбе. Новость передавалась шёпотом, от одного члена семьи к другому, как ядовитый газ. Сначала удивлённо поднятые брови, затем снисходительные усмешки. — Сбежал? Ночью? Ну надо же, как в плохом сериале, — начал Гоша, но всё же отправил ребят проверять окрестности так, без особого фанатизма, для галочки. После прошлого штурма Подмосковья никто ещё не отошёл толком. — Наверное, к какому-нибудь Диме своему, чтобы нас проучить, — Мила подошла в их могучую кучку, и все устало выдохнули. Яков их убьёт. — Снова эмоции. Перебесится и вернётся, — ответил Виктор и вернулся в толпу гостей. Юру объявили дурачком. Его отчаянный побег — всего лишь «спектакль». Её крик души — «концерт ради концерта». И всё это время Николай Дмитриевич сидел в своем кресле во главе стола, наблюдая за шёпотом и усмешками. Сначала он не верил. Потом, увидев их реакцию, его лицо в секунду помрачнело. Он попытался встать, но Яков его подвинул обратно. Но голос, привыкший командовать, прозвучал хрипло: — Что значит сбежал? — Николай озирался по сторонам, пытался найти в глазах друга участие, но тот только цинично сканировал помещение. — Немедленно найти его! Всех поднять! — Но его слова утонули в общем гуле. Ему говорили: — Успокойся, Николай. — Он просто дурачится. — Юра просто хочет внимания, — Яков сжал плечи Николая, а тот потерялся в пространстве. Его обесценили, как обесценили и Юрин побег. Он видел, как его ученики и ребятишки, ради которых он строил эту империю, были больше озабочены сохранением видимости благополучия, чем судьбой одного из них. Николай ударил тростью по стулу, на котором сидел Юра, со всей силы, копившейся в нем долгие минуты молчания. И тогда с ним случилось то, чего все так боялись. Его лицо исказилось гримасой невыносимой боли, не физической, а экзистенциальной. Он схватился за грудь, его пальцы впились в дорогую ткань пиджака. Стеклянный бокал с дорогим вином выпал из его ослабевшей руки и разбился о паркет с оглушительным звоном. Тишина наступила мгновенно. Затем — взрыв хаоса. «Николай Дмитриевич!» «Коля!» «Скорую!» Все бросились к нему. Крики, суета, рыдания. Гости в панике, прислуга мечется. В один миг о «концерте» Юры забыли. Его побег, его страдание, его судьба — всё это перестало существовать. Он был не внуком, не племянничком, не даже любимым. Он был проблемой. А теперь проблема исчезла, уступив место настоящей катастрофе. И пока все крутились вокруг больного патриарха, который одним пальцем указывал в сторону двери, пытаясь выговорить его имя. Юра зашёл в аэропорт, продуваемый холодом начала ноября. И тревожно смотрел в телефон. 0 пропущенных, его никто не искал. Терминал был почти пуст в этот черный час. Он прошел через стеклянные двери, и его охватил стерильный, кондиционированный воздух, пахнущий одиночеством. Юра не пошел к стойкам авиакомпаний. Вместо этого она нашел самый дальний ряд кресел в самом темном углу зала ожидания и упал на сиденье. Бесконечно смотрел в свой экран телефона. — Они ещё пожалеют, — бормотал себе под нос Юра, выискивая лучший рейс. Дрожащими пальцами он достал из внутреннего кармана куртки не свой бордовый российский паспорт, а синюю тонкую книжечку. Поддельный британский паспорт на его русское имя. Его ему когда-то, в шутку, почти как талисман, достал один «друг» деда, уверяя, что «всегда нужно иметь запасной выход». Паспорт был безупречен. Биометрика, все данные. Юра мог подойти к стойке, купить билет на первый рейс в Лондон-Хитроу и исчезнуть. Дверь в другую жизнь была открыта. Но ноги его вдруг замерли. Он не смог встать, переживая новый виток стресса. Вся его отчаянная решимость, весь побег — это был один гигантский, немой крик о помощи. Последняя попытка достучаться. Юра представлял, как в доме поднимается паника, как все хватаются за голову, как Мила с сожалением рыдает, а Гоша мобилизует всех на поиски. Как они все-таки поймут, что довели его до края. Как кто-то — кто угодно! — вломится в терминал, обнимет его и скажет: «Стой! Останься! Мы любим тебя!» И Юра ждал, теряя один самолет за другим. Минуты складывались в часы. Плисецкий видел, как загораются табло, как прибывают и улетают самолеты. Как тупорылые парочки целуются на прощание, как семьи воссоединяются. А он же сегодня был невидимкой, призраком на своем собственном прощании. Юра сжимал поддельный паспорт в руке, и он стал символом не свободы, а его окончательного поражения. Он не мог уехать. Потому что уехать — означало признать, что Юру здесь никто не ждет. А он же все еще ждал хоть кого-то. Отчаянно, до последнего. Рассвет начал заливать терминал грязно-серым светом. Последний рейс в Лондон, на который он мысленно «купил» билет, объявили на посадку. Юра не пошевелился. Он просто сидел, превращаясь в статую самого себя, и смотрел на вход, в котором ничего не происходило. И вот, когда в аэропорту стало совсем пусто и первые уборщицы начали свой обход, Юра увидел его. Одна-единственная фигура в черном, сильная и неумолимая, как судьба. Он шел через пустой зал, его шаги отдавались эхом по каменному полу. Он не бежал, не звал его. Он просто шел, и его взгляд, тяжелый и полный неизбывной усталости, был прикован к Юре. Отабек. Он подошел и остановился в двух шагах. Он был бледен, под глазами — темные круги, будто он тоже не спал всю ночь. — Тебя прислали за мной? — Юра поднял на него большие бездонные глаза, и Алтын поморщился. — Я сам приехал. Потому что твой… — Голос Алтына был хриплым от напряжения. — Твой дед… Ему плохо. Сердечный приступ. Юра смотрел на него, не в силах вымолвить слово. Не «мы тебя искали», не «мы беспокоились». Просто констатация факта. Его побег стал причиной катастрофы, но не ее решением. — Я… Я не купил билет, — прошептал он беспомощно, протягивая ему поддельный паспорт, как улику собственного безумия. Алтын подошел к нему близко-близко, и Юра заплакал. От усталости, от тоски. — Всё будет нормально, поехали туда, где тебе лучше. Он взял паспорт, не глядя, сунул в карман, всё равно это просто картонка, толку от нее. Телохранитель нежно приподнял Юру, раскачивая того из стороны в сторону, а Плисецкий рыдал тихо ему в грудь. Скребся руками по спине, пытался изо всех сил въесться в него. — Пойдём, нашу «ауди» починили. Только пристегнись, прошу. И в этих словах не было приказа. В них была горькая правда. Ему просто некуда было ехать. Его побег закончился там, где и начался — в его собственном страдании. И единственным, кто приехал за ним, стал тот, кто и стал причиной ее побега. Человек, который не мог дать ему того, чего он хотел, но и не мог позволить ему исчезнуть. Юра молча встал и пошел рядом с ним, не домой, на дачу, в родительский дом, там, где Юре было хоть чуть-чуть, но хорошо.