Family ties

— Это была ошибка. — Не то чтобы Юре было прям стыдно. Ему было просто плохо, и взгляды домашних не добавляли ему энергии. В основном Юра переживал из-за волос. Они правда плохо отмылись от краски и на концах выглядели просто ужасно, будто его в борщ макнули или марганцовку. — Да тебе не стоит больше с ним общаться. — Компания Отабека не добавляла прелести. Тот просто сидел и смотрел, как Юра пытается заплести порозовевшие волосы. В какой-то момент он думал их даже отстричь, но вовремя появившийся Алтын вырвал ножницы из его рук. — Ты про Диму? Не пофиг мне за волосы обидно. — Такие прекрасные молочные пряди, совсем золотые на солнце, цепляли взгляд. Он выделялся на фоне семьи, видно, пошел весь в мать. — Не зубы. Отрастут. — сказал буднично Алтын. Он искал в себе силы запереть Юру. Наказать до самого конца лета, но не мог. Просто был не в силах запретить что-то настолько измученному человеку. Юра подзатаскался. Россия точно не была ему к лицу. Молодой наследник не воспринимался никак. Он просто был и противился всему, что запрещают старшие. И если ему, например, запретят ходить на сольфеджио, Юра побежит туда чисто из вредности. Так было уже. Он осознал, что протест бессмыслен и лишь на пользу взрослым, когда третий час брынчал на пианино гаммы. — Ты не узнал, кто был пранкером? — спросил Юра, когда заплел хвост и сел на пол. Плисецкий не знал, что Отабеку выписали выговор и штраф. Не знал, что теперь он на особом счету, и даже не подозревал, как неуютно телохранителю стало в доме. — Еще не успел. Но он такой же псих, как и тот, с пистолетом. — Алтын развалился на его пуфике по-хозяйски. К хорошему дому этот человек слишком быстро привык. — С пистолетом было хотя бы смешно. — Юра лежал выше на кровати. Его лицо бледное, даже какое-то сероватое. Он опустил голову с кровати и ждал хоть чего-то интересного. — Смешно было, когда все снимали видео с тобой. — Юра тут же нахмурился. Неужели и Отабеку было смешно с его неудачного положения? — Я не видел его в сети, но уверен, оно там есть. — Чего только нет про меня в сети. — Юра выражал напыщенное спокойствие. — Знаешь, это не первый мой слив, но даже так я ведь жертва. — С какой стороны посмотреть. — Где-то в глубине, но стремяще на поверхность, Алтын знал, что Юра этого заслужил. Он в этом не признается, но юноша и вправду половину лета вёл себя распущенно, похабно настолько, что достал даже балованных москвичей с золотой ложкой в жопе. — Ты о чем? — Для них ты капризное дите, чья семья поднялась на крови и нищете простых людей. — Говорил ли он свои мысли или это всё мнение общества, Алтын не знал. — Я не понимаю. — Ты не понимаешь? Юра, ты бандитский сыночек. Твоя семья не чистая, и мне кажется, большая часть дел твоего деда незаконная. — Все же залез в то, о чем говорить было запрещено. Но Юра не разозлился. Наоборот, его лицо еще более потускнело, и он зациклился на его словах. — Я привык уже как-то. Мало какие деньги зарабатываются честно. Мало какие, если честно. Вон даже Отабек получал премии только за то, что бил людей, сильно бил. За то, что работал неофициально, и за то, что по сути был управляем ребёнком. Это всё нечестно, но как же хорошо оплачивалось. — Но общество еще не привыкло. — Ответил ему Отабек, когда Юра все же перевернулся на живот, и лицо его прямое, почти прозрачное, еще больше окрасилось серостью печали. — Меня ненавидят просто за факт моего рождения? — Он сказал это так тихо, что Алтыну пришлось прислушаться. — За дела недобрые, что ты продолжишь. — Ответил уже громче ему телохранитель. Обижать Юру почему-то было в удовольствие, ткнуть его в то, что исправить не мог. — Да кто сказал, что я их буду продолжать? — Он наконец-то возмущен, наконец-то его щеки покраснели, наконец-то он стал похож на живого. — Так всё и будет, Юра, так уже давно распорядились. — И это было честно. Алтын уже не раз слышал, как Яков с Николаем распиливали бизнес, но всегда, каждый раз оставляли Юру как факт принадлежности кому-либо из наследников. Яков страстно отказался, ссылался на возраст, на занятость, спихивал Юру на Виктора. — Снова я зверушка. — Какой же ребенок, какой же он невыносимый ребенок. — Яков прав, тебе нужно начать догонять эти вещи. Ты наследник и не можешь просто так вошкаться с кем попало в грязи. — А теперь ты считаешь, что Яков прав? А не ты ли мне клялся, что будешь на моей стороне! — Его обида закипала. Плисецкий не мог поверить, что оказался непринятым, осмеянным и поученным, да не кем-то, а единственным близким. — Я все еще на твоей стороне, но ты себя губишь. Почему ты просто не можешь посидеть на жопе ровно… — Да потому что насиделся. Я уже так посидел за родителями, что теперь ноги перепаяны в пяти местах. Не делай вид, что ты не знаешь. — Юра винил в той аварии себя. Сколько ему было 13? И всё, что он любил и ненавидел, так это коньки. Яков был против, мама за него, папа же во всем слушался старших. Так они и поскандалили на трассе М-11. Авария глупая, почти случайная, таких каждый день сотни. Но Юра в ней винил себя. Он знал, что если бы тогда отказался от коньков, то родители бы не поругались, и они были бы живы. — Я не знал, из-за чего у тебя болят ноги, извини. — Вмиг Алтын потух. Он не знал. — Что? Ты не знал? Тебе же на меня досье полное дали, ясно знаю, там написано даже, какие штыри во мне были два года. — Нет, я правда не знал. И никакое досье на тебя мне не дали. — Совсем уже обленились, а я-то думаю, что ты как придурок себя ведёшь, по десять раз переспрашиваешь. — Отабек помрачнел еще больше. Юра был загадкой. Его сложность была какой-то приятной, не вызывающей отторжения. Хотелось успокоить его, увидеть, какие эмоции он испытывает. Отабек сам не понимал, почему это доставляло ему иррациональное удовольствие.

***

— Что ты любишь. Ну в жизни? — Сложный вопрос. Юра к нему не готов. Что он любил? — Деда люблю. — Тихо сказал Плисецкий. Честно, что взбрело ему в голову, эта хорошая мысль, добрая, такие Юра не пресекал. — Я бабушку свою очень люблю. — Ответил ему Алтын, и юра даже ушки будто бы навострил. Слушал внимательно, ждал, когда Отабек расскажет больше. — Она в Казахстане живёт. — Я мороженое люблю. Какое твоё любимое? — С шоколадной крошкой, граната такая. — Помню, в деревне ели на речке всегда. — А деревню любишь? Я люблю. — Ну, у нас дом за городом, с огородам типа, но там Витя криптоферму устроил в гараже, электричества жрет. — Никогда не видел такого. Может, съездим? — Ты предлагаешь уехать в деревню? Алтын, ты меня пугаешь, обычно я навязываюсь. - юра улыбнулся искренне нежно. — Ты же сам понимаешь, что это лучше, чем сидеть в доме… — Отабек и сам хотел свалить подальше от Якова. Его слова были убедительны, и ведь Юре взаправду угрожает опасность, да и позор вещь странная, как долго общество Николая будет помнить этот инцидент, как скоро их помилуют. — Всё что угодно лучше, чем сидеть тут. Я попрошусь, деда нас отпустит, только, пожалуйста, давай вдвоем, без никого. — Юра набрал в лёгкие как можно больше воздуха, пролепетал на одном дыхании, и руки его вздрогнули, в животе закружилась какая-то кутерьма, но он все же посмотрел в глаза алтына. — Если ты этого хочешь, то да, давай без никого. — Юра улыбнулся. Неужели вчера так сильно повлияло на сегодня, неужели ему повезло и Алтын разглядел в нем что-то кроме слез и блевотины. Без никого не вышло. — Ты на огороды собрался? — Виктор пришел без стука, брезгливо посмотрел на Юрин розовый хвостик. — Ага, Отабек не видел еще никогда подобного творчества. — Юра ставил на зарядку наушники, выбирал удобную одежду. — Надолго едете? — Снова влез не в свое дело Никифоров. Этот мужик залезет в любую задницу без вазелина. Юра считал Никифорова крысой, той, что предаст его в первую же минуту. Он мелкий подсос Якова. У него на лице написано, что непростой он, далеко не простой. — Надолго! — крикнул юра, закрывая перед Никифоровым дверь. Жизнь превратится в ад, если этот нарядный улыбающийся псих станет управлять делом, мир треснет, треснет от его щенячьего восторга и баловства. — За что ты с ним так? — Отабек был все еще безмерно благодарен Виктору за эту хоть и опасную, но все же подходящую ему работу. Да, от Плисецкого много трудностей, но где еще он будет жить в центре Москвы, встречаться с первой кремлёвской красавицей и получать огромную зарплату, которую он даже не тратит. Не было места в самом деле для Алтына лучше, чем подле бандитов. — За то, что он блядь последняя, а притворяется святым. Ручки не пачкает. — Юра почему-то злился на Виктора, на Милу злился постоянно, а вот Гошу… Ладно, по Гоше он даже скучал. — Юра… — Но вместо всех слов Плисецкий зыркнул на него так ярко, зеленым, колдовским глазом и отвернулся. Юра — это что-то странное, что-то несправедливо трогающее внутренности. И до ужаса жалкое создание.