Family ties

— Думаешь, я доволен? — Юра выползает из машины, когда они наконец-то доезжают до дачи. Всё не так, как Отабек себе представлял. Ворота совершенно обыкновенные, да и загородный домик Плисецких не предвидеть из себя ничего сверх. Обычный такой дом, двухэтажный, хороший, светлый, с красной крышей. Всё как у всех: немного многолетних растений, пара деревьев у края, чуть дальше гараж каменный. Ничего особенного, дача как дача. — Я думал, тебе тут будет комфортнее. — Отабек не скажет, но он ждал чего-то другого: дворцов с палатами и статуями львов, ждал водопадов и резных кустов, ждал личный оазис. Но так даже лучше, привычнее. Место в самом деле особенное изнутри, потому что снаружи только лишь удивительной красоты привычность. — Пойдем, покажу огород. — Юра не стал доставать вещи из багажа, тут же открыл калитку и пошел вперед. Он не сворачивал, брел напролом мимо кустов, чтобы как можно скорее оказаться у того строения, что алтын принял за гараж. — Святая святых, майнинговая ферма Никифорова. День сегодня был на редкость жарким, потому они оделись очень легко: алтын в самых тонких джинсах и футболке, Юра в огромных шортах и дранной в пяти местах рубашке. От гаража шла потусторонняя вибрация и гул. Юра тут же полез в карманы, выискивая ключи, открыл небольшой замок очень быстро и толкнул дверь вперед. Шум стал сильнее, он не раздражал, просто был так непривычен для Загорода. А еще холод: как только они пересекли порог, их обоих обдало таким мощным потоком ледяного воздуха, что захотелось тут же закрыть дверь. Хотя интерес все же доминировал над дискомфортом. Яркий свет слепил глаза, он был холодным и исходил от светодиодных лент, приклеенных к стенам и потолку. Мерцание тысяч разноцветных лампочек на видеокартах создавало в разуме Отабека гипнотическую картину, похожую на сердце какого-то техногенного божества. — Как в холодильнике, — обозначил гул и холод словами Алтын, разглядывая ровные ряды металла и проводов. Шум, издаваемый помещением, был бесконечно работающим промышленным кондиционером, что старался на благо фермы круглые сутки. — В общем, тут нет ничего интересного, просто большие компьютеры. — Юра глубоко в душе ценит идею Виктора, способ доказать деду, что времена наконец-то меняются, что деньги делаются иначе, что больше нет необходимости крышевать рынок и устраивать перестрелки. Хотя запах пороха навсегда осел в памяти Юры. — Какие счета вы платите за электричество? — Он улыбается, выискивая в рядах компьютеров что-то отличающееся, но всё это однотипная, отлаженная система, которая ведь за счет чего-то жила? — Не знаю, Витя вроде ворует электричество у местной церкви или что-то вроде. — Юра оперся о стену и медленно наблюдал за снующим по помещению отабеком. — У церкви? — Ну да, там, — Юра кивнул куда-то влево, — церковь старая, дед ее как бы спонсирует, молится иногда. А Витюша по тихой грусти проводочков протянул, не знаю, это всё, что мне сказали. — Этот джентльмен строит деньги на электричестве? — На краденом… Чистая прибыль. — Вышли из гаража на благодатно теплую улицу. Юра улыбнулся, когда заметил, под каким впечатлением остался Отабек. Плисецкий для него другой мир, и Юре приятно открывать себя для этого человека. По крайней мере, он не кинет его, не бросит, ему платят, за него платят! Сбоку раздался громкий лай, и Юра резко обернулся вправо. Большой пушистый пудель пулей бежал к Юре и так активно лаял, что не осталось сомнений: его щенячий восторг был направлен в сторону Плисецкого. — Собака! Помнишь меня! — Юра не стоит на ногах, он падает, когда пёс прыгает ему на грудь и жмется к лицу немного обескураженного Плисецкого. Он гладит его по кучерявой шерсти и отворачивается, чтобы не быть широко облизанным. — Собака! — Плисецкий гладит его по ушам и голове, смотрит в блестящие черные бусинки глаз, тот смотрит на него с бесконечным открытым интересом. Пес даже не обращает внимания на постороннего, только доверчиво виляет хвостом. — Ну, здравствуй, — Отабек подходит ближе, хочет вытащить Юру из лап мокрого носа четырехногого. — Как тебя зовут? — Это Макачин… Ну, как кофе! — Юра не перестаёт гладить его, не перестаёт чесать за ухом, где кучеряшки совсем мягкие. Пёс зажмуривается от удовольствия и все же требует внимания второго человека. — Собака Виктора. — Совсем на него не похож. — Да, это до ужаса очаровательное создание, без тени какой-либо лжи и заискивания, так непохоже ни на кого в доме. — Потому что живет за городом. Раньше он и на выставках побеждал, и ходил вот так, задрав нос. — Юра показал горделивую походку аристократа, и Макачин поплелся за ним с не меньшей прытью. — Да, друг, деревня всех меняет. — Отабек идёт за ними вдоль кустов, поднимаются на пригорок и наконец-то подходят к дому. Участок просто огромный, а домик в его центре совсем небольшой, двухэтажный из светлого сруба с еще несколькими растениями в горшках рядом. — А с кем он тут живет? — Задумался Отабек, если Виктор шагает по Москве, то собака тут совершенно одна? — Это… Ну, у нас охранник тут живёт, он приглядывает за ним. — Юра кивнул своим мыслям. Да, возвращаться сюда не самое большое из удовольствий. — Макачин жил раньше с нами, но у Якова непереносимость животных. Его пришлось оставить тут. — На самом деле очень грустное действие, Юра не помнил, но в какой-то момент пёс просто пропал из его жизни, а когда он уже вернулся из Англии, то даже его миски не было на кухне. Жизнь уже тогда была разделена на до и после. — Все из-за Якова? — Хмурил брови Отабек, собака такая хорошая собака, как она может не нравится, как ее можно не любить? Вот Отабек всего ничего погладил кучерю на его шее и уже не может представить себе жизнь без него. — Да, вообще многое случилось из-за него. — Юра открывает парадную дверь ключом и заходит первый, разуваясь. — Не пускай пока Макачина. У него лапы грязные, да и весь он грязный. Опять шлялся где попало? — Юра не смотрел на Отабека, все его внимание принадлежит только псу. — Вот ты говоришь, что на Витю не похож, а я знаю, он кабель еще тот. Я знаю, знаю, весь в Витю, весь! — Юра не переставал сюсюкаться с ним, не переставал смеяться, он такой язва, такой забияка, но пёс на то и ручной, чтобы терпеть все шуточки Юры. — Кабель? — Алтын удивился крепкому слову из уст Юры. — Да, он многодетный отец. Мне кажется, в деревне все щенки наполовину пудели. — Юра все же сделал неуверенный шаг в коридоре. Плисецкий грустно озирался по сторонам, куда-то вся его шутовская душа пропала, и на ее месте расцвела тоска. — Красиво. — Внутри такие же хоромы, как и в Москве: зелёные насыщенные стены, картины в широких рамках и очень мало вещей, дающих понять, кто тут живет. Все дорого и красиво, как в кабинете, но не дома. — У твоего дедушки хороший вкус. — Отабек вроде бы и должен похвалить дом босса, но Юра все равно усмехается. — Это дом моих родителей. Ну, когда они еще были. — Юра проглотил последнее слово. Пока он был в Лондоне, он верил, что семья просто осталась тут, что они живы, будто бы так вышло, что они не могут увидится, и даже сейчас, вернувшись под крыло деда, Юра не прекращал думать, что мама все еще тут. Что она отражается в зеркале, поправляет волосы. Но теперь в нем только он один, на фоне пустоты и глухой тишины. Юра подходит ближе, смотрит на себя, он сильно изменился, но черты все равно ее… мамы. Диван в гостиной, на котором они вместе сидели в последний Новый год, теперь просто предмет мебели. А фотография в рамке холодная и безжизненна. Юра остался один. Юноша подходит к холодильнику на кухне и поправляет ряд магнитиков, лезет в свою сумку и вешает новый, с Биг Беном и корги. Магниты разных городов и стран так контрастируют с пустотой на кухне. Наверняка тут вкусно пахло едой, и красивые зелёные лампы распространяли тёплый свет. Отабек уверен, что залитая светом гостиная вечером — это невиданное удовольствие. Но сейчас солнце в зените, и все комнаты находятся в прохладном полумраке. — Я понимаю твои чувства, — вдруг говорит ему Отабек. Юра смотрел на женские вещи, на вазы и посуду, и отабек загрустил вместе с ним. Есть такие вещи, которые даже самые взрослые и сильные не могут отпустить. — Мы можем уехать, если тебе плохо тут? Но Юра отрицательно закачал головой и пошел на второй этаж. Он давно уже не боролся с собой, давно уже не было этого трепетного волнения, в остальном Плисецкий жил в страхе и одиночестве. Но это нужно было заканчивать. — Хочешь покажу мою детскую? — Юра не дождался ответа, тронул дверь, и перед ними предстала голубая нежная спальня. Кроватка совсем крошечная, все еще застелена, на полках стоят игрушки, а на стене грамоты и маленькие медали. Юра ведь был фигурист, спортсмен, давно, правда, но был. — Ой, мило, мило. — Алтын ходил из угла в угол, рассматривал его деревянные фигурки зверей, покрутил глобус, даже погладил мягкую игрушку по синтепоновой голове. — Мила… — вдруг тихо сказал Отабек, но Юра никак не отреагировал, точнее, сделал вид, что не отреагировал. На самом деле стало еще больнее, вдруг холод прошелся по внутренностям Юры, а имя, злосчастное имя, будто бы загорелось огненными буквами. Юра открывал ему свою душу, показывал те части, что не мог даже представить себе, признать их. В ответ Отабек думает вновь о ней. И произнес ее имя с такой неописуемой теплотой, что Юра неосознанно, но сжался. Все это длилось лишь доли секунд, его старая комната. Детская крепость из подушек и гирлянд не защищала Юру от новой потери. Он больше не задавался вопросом о чувствах Алтына, он знал, тот влюблен так же сильно, как Юра влюблен в телохранителя. Но был во всем этом один вопрос:

«Где же его имя? Когда он случайно в разговоре с другими скажет «Юра»? Так же нежно, так же тушуясь и уводя глаза в сторону».

Это не была случайность, Юра почувствовал, что Алтын хотел заявить о своих чувствах. Юра так сделать в ответ просто не мог. Он не мог подойти, обнять его, поцеловать, не мог, даже если очень сильно хотел, ведь теперь он принадлежал другой женщине. Красной, как площадь, как кремлёвская звезда на Спасской башне, как просто красивая девушка.

Красная.

Сегодня Юра остался в своей старой спальне, он был грустным и даже плакал, когда осознал, что пусть Отабеку и платят, пусть тот и приносит ему омлет на подносике в кровать, пусть разливает чай по кружкам, он все еще не его и никогда его не будет.