Family ties

Летом юра узнал свои оценки за ГИА. гиа бля... Три тройки и пятёрка, соответственно, за английский. В остальном он слабый. Виктор поржал над аттестатом фиолетовом, как у девчонки, и сказал, что одиннадцатый класс он закончит ещё хуже. И это похоже на правду. Виктор всегда прав. — Какие планы на лето? — спросил его дедушка после процедур, которые ему проводили прямо в спальне. За время его комната превратилась в оснащенную по первому слову техники палату с докторами и молодыми медсестрами. Юра лишь пожал плечами и задумался. В самом деле, чего он хотел сделать этим летом? Выжить было бы отличным решением. В отличие от Юры за дедушкой был постоянный уход. Внук не вникал, видел лишь то, что деду становилось лучше, он стал даже больше времени проводить на улице. Вот и сегодня их ужин был за городом, в, конечно же, помпезной обстановке, но все же подальше от шумных машин и прочих людей, что могли навредить семье Плисецких. Юра нервно ковырял блюда. За первые недели лета Яков так и не съебался, будто прописался в доме. Юра не считал его хорошим гостем, намекал на скорый отъезд, но крестный будто не видел этого напряжения. — Я хотел уйти в меценатство, как мама, — юный Плисецкий неосознанно, но все же задел что-то в душе деда, тот улыбнулся, кивнул. — И что у тебя на примете: галерея или, может быть, какая-то творческая единица? — дедушка всегда слушал Юру с особым интересом, пусть тот и нес глупости. Все за столом закатили глаза, кроме Николая Дмитриевича Юру никто больше не воспринимал. Виктор тут же полез через весь стол за бутылкой водки, Гоша наложил побольше салата, Мила попросилась выйти. Даже на улице старшим было душно с Юрой, и это ощущалось без слов. Яков отошёл к поверхности озера покурить. Великолепно. — Да, музыкант, он очень чувствует меня. — Юра признался только дедушке, знал, что его больше никто не слушает. — Что значит чувствует? — все-таки Виктор внемлел словам Юры и с прищуром глянул на его реакцию. — То и значит, Вит. Он читает рэп, а я вижу в нем себя. — Юра не говорил за семейным столом о своём хобби, но он правда планировал вложить скопленные деньги в Верса и получить от него еще один трек. Если Юре не разрешают посещать общественные мероприятия и большие концерты, он устроит их у себя дома. — Главное, чтобы ты рэп читать не начал, — Никифоров как всегда обесценил Юру, а тот лишь надул губы и опустил лицо в тарелку. Такому старику, как Никифоров, не понять душевной борьбы и ощущения творческого порыва. — А я рад, что ты продолжаешь заниматься музыкой, — сказал дедушка, его некогда яркие глаза стали прозрачными, но он смотрит на Юру живо, будто тот не бред нес, а в самом деле оперу давать собирается. — Спасибо, де… Музыку Юра не любил, его тошнило от фортепиано и сольфеджио, а вот от Димы вовсе не тошнило. После экзаменов они снова начали общаться, как раз когда Юра отвернулся от Отабека, провел негласную черту.

***

— Привет, давай сегодня ко мне? — Дима звонил ему каждый день, и им было о чем поговорить, в самом деле было. Школа кончилась, одноклассников, что вечно пытались их сцепить, не осталось, и они поговорили. За три года впервые нормально поговорили. — Неужели ты придумал хит? — Нет, но я свел отличную демку, и на нашем треке уже пятьдесят тысяч прослушиваний! — Юра даже захотел открыть хлопушку по такому поводу. Верс читал о их непонятой богатой доле, об обязательствах перед семьёй, о деньгах, что душат, в общем, о том, что не откликалось в сердцах обычного слушателя, но трогало их тонкую прослойку богатых подростков. — Наконец-то тебя услышали! — Юра бросил вещи в сумку и вызвал Алтына. — Давай на Калужское шоссе! — Юра забивал в карту адрес Димы. Он не был у него в гостях никогда, лишь пару раз они встречались на нейтральных территориях и обсуждали будущий проект. — Ох, неужели ваш друг живёт за МКАДом. — Отабек иногда подавал голос, но, честное слово, лучше бы он молчал. Юра еще не понимал природу своих чувств, не знал, что ему делать с этим дурдомом, Алтын защищал его физически, но морально только давил. Будто специально гулял с Милой, просил выходные и часто оставлял Юру одного. Плисецкий грустный не волновал никого, потому-то он и вернулся к Диме. Парень всегда рад, даже когда бьет его, тогда тот особенно рад. — Это замкадье попафоснее будет нашей деревни и покруче Рублёвки, — Дима по нику Верс обитал с семьёй в элитном "Миллениум Парке" и единственное, в чем нуждался, так это в равном себе друге. Юра выступил в качестве жертвы, но кто еще тут принимал удары. — О, Юра, я тебя заждался, — конечно, Дима жил в красивом каменном современном доме, и, конечно же, они оба смотрели друг на друга, считывая одежду. Алтыну не понять этот мир модных тряпок. Юрин летний друг посмотрел и на то, как одет его водитель, только хмыкнул: — Я правда думал, что он наш новый ученик, — и увел Плисецкого в свой каменный дворец. Телохранитель так и остался стоять у машины, пока не получил сообщение от Плисецкого: «Вали к Миле, Дима докинет меня до дома», и Алтын воспользовался этим разрешением, тут же дал деру, вызвав свою обожаемую алую ведьму. С Милой у них были недоотношения, передружба, целовались лишь раз, и то в темноте по глупости, а говорили о малом, в основном о работе. Но, честно, с ней было так легко и хорошо, ни с одной девушкой так просто не было, Мила понимала его с полуслова, он старался понять ее еще быстрее. Но дальше они не переходили, точно не в доме Плисецких, где они, по словам девушки, лишь вещи. — Такие же вещи, как робот-пылесос и стиральная машина, — девушка была права, он сам отдал себя в аренду этой семье и обещал быть верным, но какая верность за деньги? — Ты мне нравишься, — сказал Отабек ей, когда приехал в дом. Он ведь думал о ней, думал о волосах, ногтях, о красной блузке, думал и мечтал, чтобы это оказалось взаимно. — Ты мне тоже, — и вот они едут в кино, да не на какое-нибудь, а на боевик. Оказывается, ей нравятся боевики, рок и бегать по утрам. А Отабеку нравилась она так сильно, что минусов в ней даже в упор не замечал, будто ослеп, и часто смеялся над Юрой, когда она с утра у двери Плисецкого шутила: — Юра снова как сонная тетеря, его даже с танка не разбудишь, давай твоя очередь, иначе он опоздает, — они уже как будто бы встречались три дня. А вот Юра, как назло, с утра до самой ночи пасся у Димы, приезжал на их машине, изможденный, но до ужаса довольный. — Яков сказал, что Юра курит. — В доме все курят, — отмахнулась Мила, она не считала Плисецкого такой большой проблемой, как раньше, может, потому, что его в доме было не так много, а может, потому, что настало лето и ее обязанности няньки сильно сузились. — Но он курит с тем парнем, — спорил Отабек, глубоко внутри он считал эти встречи с репером Кабаном странными. В первый день он бил Юру, катал по асфальту, а сейчас они, как две подружки, сидели у него дома и расходиться не хотели. — Он не только курит с этим парнем, — ответила ему Мила, и мир Отабека погрузился в глухую черноту. Как это? Что они могли делать, делали ли они это? — Да успокойся, не убьет он его. Обещаю, — Мила обняла его со спины так тепло и честно, что Отабек тут же забыл про все, что он хотел сказать. Оказывается, близость интересной ему женщины превращала его в такого придурка.

***

Так и потянулось их жаркое лето. Жаркое только для Отабека, ведь теперь он получил свою женщину. Сложная и опасная химия погладила его, отвлекла от исполнения обязанностей. Неистовое влечение к Миле приходилось прятать при Юре или Викторе. Он скрывал истинные чувства за костюмом, пистолетом и распорядком дня Плисецкого. За ужином Алтыну положено стоять за Яковом, но его взгляд все равно цепляется за волосы, за искры в голубых глазах, расстояние между ними кажется пропастью, и он не может думать ни о чем, кроме этой чёрной юбке и высоких каблуках. Как же она красива. Он чувствует исходящее от нее тепло, улавливает легкий шлейф ее духов в воздухе, смешанный с запахом кофе из кружек и вкусного ужина на столе. Его рука непроизвольно сжимается, когда она передает ему документы Юры о переходе в десятый класс, и он избегает касания ее пальцев, потому что знает — это будет как удар током, который выдаст его с головой. Все его тело находится в состоянии повышенной готовности, когда она рядом. Алтын хочет ее каждый день жаркого лета, хочет. Юрин голос, просьбы и напоминал просто фоновый шум, ведь из всех голосов в доме Отабек выделяет лишь ее смех, стук каблуков по паркету и голос, что просит быть внимательнее к Юре. Ведь тот припёрся домой пьяный и попался на глаза Якова. Всем грозит взбучка, но Отабек продолжает улыбаться, как дурак, ведь в утешение она целует его в щеку и уходит в комнату Николая. — Вот курва, — тихо, на грани слышимости, голос Юры пробивает его баррикады. Телохранитель ощущает спиной взгляд подопечного, но не поворачивается, боится увидеть злую гримасу, боится почувствовать перегар. Юра встречается с репером, шатается с ним по клубам и полностью отказывается от услуг Отабека как водителя. Тому было даже лучше, не нужно было ездить, пристегивать и тратить время, Плисецкий возился по Москве сам, шатался с этим парнем и тоже под ноги мало смотрел.

***

— Дедушка, ну пусти, пожалуйста, — Юра в огромном худаке и широких спортивных штанах просился на концерт в клубе. Конечно, он сказал, что это всего лишь небольшие посиделки, чтобы не пугать старика. Но все в доме знали, Плисецкому нужно оторваться по полной, да не одному, а со своим кислотным репером. — Нет, Юрочка, — ласковый тон не вязался с его уставшим злым выражением лица. — Ну дедушка! Ну я ждал этого пол лета! — к слову, Юра взаправду никуда, кроме дел семьи и репетиторов особо не ездил, послушно сидел на привязи и ждал ближайшие недели, когда его поведение станет хотя бы немного сносным, чтобы он мог встретиться с Димой не в гостях, а на какой-то крутой и дельной точке. — Я же сказал, нет. Такие места — это не то, что ты должен посещать, — но Юра все равно загорелся и уже согласился. — Меня ждут люди. Я ведь уже и обещание дал. — Юра сел напротив дедушки, взглянул на него, все внутри него перевернулось. — Юра… не давай никогда обещания, которые не можешь исполнить. — Плисецкий совсем поник, грустно опустил голову, потянулся в карман за телефоном. — Но раз уж дал… То иди. И дед его правда отпустил! Отпустил, потому что у Плисецкого язык без костей и он соглашается на все авантюры, лишь бы грустно не было, лишь бы лето не кончилось напрасно. — Давай, кучер, запрягай телегу! — Юра не смотрел на Отабека, не думал о нем, даже не представлял на месте Димы. Правда! Честно! Нет, он врал даже себе, все равно за ужином украдкой на него смотрел, все равно в машине ехал и слушал его ровное дыхание, и иногда очень редко, по пальцам сосчитать, сколько раз он смотрел, как Алтын тренируется. Это было в начале июля, он тогда бегал с Милой в зале, а потом пришли другие ребята, и те начали спарринг, драка безумно красивая. Такая живая и настоящая, конечно же, Юра болел за своего телохранителя, но так и не сказал ему об этом. Юра вообще мало с рим говорил, провел эту черту осознанно, когда понял, что места ему рядом с ним нет, пусть и очень хочется, пусть и чувства его осознанные уже не мелкие импульсы, а вечная долгая истома. Но от нее стоит отречься, так будет лучше всем. — Мне ждать вас, Юрий Ильич? — И задумался, если он поедет к диме, то Алтын будет только мешаться, а если не поедет, то мешаться будет уже сам Юра. — Да, жди меня! — Плисецкий наконец-то переступил порог лофта, где его уже ждал Дима. Всю ночь напролёт они танцевали, фотографировались и просто смеялись, слушали новую музыку, обсуждали тренды и девушек, очень много девушек. Юра всерьёз перенес общение от лондонских сборищ сюда, и людям это понравилось. Европейская музыка, много иностранцев в кругу москвичей, и все такое блестящее и светящееся изнутри. Наконец-то Юра в том месте, где он может спокойно отдохнуть, спокойно быть собой, не мелкой букашкой под лупой стариков и не разменной монетой авторитетов, а самим собой, быть просто Юрой. Юра не заметил, как Отабек оказался рядом, он стоял в тени и следил, как Плисецкий спивается, как обнимается со всеми, как горит его юность. Может быть, он даже завидовал ему, да кто уже об этом узнает, Плисецкий настолько пьяный, что не вспомнит даже имя своего репера. Которого сейчас так отчаянно, показушно целовал при всех не стесняясь. — Юра, привет! — Кричит незнакомый парень в модной олимпийке, он симпатичный, его рыжая борода аккуратно пострижена, а на груди висит тяжёлая цепочка. В какой-то момент подошедший парень наклонился к Юре и попросил его поднять глаза. Плисецкий остаётся в центре танцпола один, даже Дима куда-то отошёл, и незнакомец тоже шагнул назад. На Юру с потолка выливается красная густая краска, похожая на кровь, за долю секунды он оказывается полностью в этой холодной жиже. Хуже пистолета, хуже удара. Унижение — вот что страшно. Юра пьяный пытается отойти, пытается вытереть лицо и волосы от краски, но у него ничего не получается, жижи было настолько много, что весь пол заволокло этой красной лужей. Алтын не смотрит на краску. Его взгляд прикован к клоуну, который, выполнив свою работу, уже разворачивается, чтобы раствориться в толпе. Но Отабек движется быстрее. Он не бежит, он словно плывет, рассекая толпу. Он не кричит, не привлекает внимания. Его рука ложится на плечо молодого человека. Хватка стальная, но со стороны это выглядит как дружеский жест. — Заблудился, друг? — Тихо, так, чтобы слышал только нападавший, говорит Алтын. — Он не применяет грубую силу, но его пальцы впиваются в нервные узлы, заставляя того замереть от боли. Он мягко, но неумолимо разворачивает его и ведет к туалету, прикрывая его своим телом. Никакой грубой силы, лишь ликвидация опасного объекта. Юра отошёл в сторону, перешагивая краску метнулся подальше в темноту. Весь его бунт унизительно обернулся смехом. Люди снимали его на камеру, и Плисецкий пытался вынести это хотя бы гордо. Юра стоял, не двигаясь. Он смотрел на свои руки, испачканные в грязно-красной жиже, чувствуя, как она проступает через ткань худи, холодная и мерзкая. Он слышал этот смех. Он видел отвращение и насмешки в глазах окружающих. Это не было покушением на жизнь. Это было плевком в душу. Его маленькое бегство из страшного мира обернулось вот этим — позором в самой грязной луже, которую он мог найти. Алтын, тяжело дыша, подошел к нему. На лице телохранителя была не ярость, а усталая, беспомощная досада. Он не мог защитить его от этого. От грязи. От унижения. Вывел урода на улицу, а тот только плюнул в лицо Отабека. — Он умрет в луже крови! Умрет! — Очередной псих, пришлось приложить его башкой о каменную стену. Отабек хотел вернуться как можно скорее, чтобы Юру не заклевала общественность. — Пошли, — сипло сказал Юра, когда понял, что даже Дима смеется над ним, голос задрожал. — Просто… пошли отсюда. Он пошел к выходу, неся на себе пятно этого убожества, этого тошнотворного спектакля. Вонь краски, дешевого табака и собственного стыда сливались воедино. Он вышел на грязный пустырь, заваленный бутылками, и его вырвало. Его рвало той самой бурой жижей, горечью и обидой. Он был не наследником семьи. Он был шутом, которого облили помоями в том самом дерьме, откуда его семья когда-то выбралась. И это возвращение к истокам было самым грустным. Юра скинул худи на землю, остался в майке, которая все равно окрасилась в красный, пытался убрать краску с волос, но вышло плохо. Хотя бы лицо удалось отмыть в машине важными салфетками. В какой-то момент Юра испугался сам себя, помятый, грязный, обиженный. А с красными волосами, он напоминает Милу, потому тут же усмехается. — Если меня не убьют, то сходим после в рестик? — Юра знал, дома его точно прикончат, потому пустил в ход всю свою шутовскую натуру. В последний раз посмотрел на Отабека и спрятал лицо в ладонях. Какой же он мерзкий и пьяный, какой же он дебил. — Блондином ты нравился мне больше, — Юра сделал вид, что не услышал, поверил в то, что это ему лишь показалось, но правда была такой, хоть чуть-чуть, то он нравился Отабеку. — Николай Дмитриевич был прав, когда не пускал тебя сюда. — Деда всегда прав. Дома на пороге их ждал Яков. Недолго музыка играла, недолго Юра танцевал. Мужчина тут же повел Отабека в небольшой служебный кабинет. Этот зеленый зал не использовали и вообще мало поддерживали в рабочем состоянии. Здесь были какие-то старые документы и книги, компьютера, к слову, не было. На часах шесть утра, и Плисецкого начало клонить в сон, потому его отпустили к себе, и он неровной походкой пополз наверх. — Ну? — произнес Фельцман всего одно слово. Оно повисло в воздухе, тяжелое и влажное. Алтын, человек, повидавший виды, сжал пальцы в кулаки за спиной. Он отчеканил сухие, лишенные эмоций факты. Подпольный клуб. Грязь. Пьяный отребник. Банка с краской. Смех. Позор. Репер этот кривоногий. Когда он закончил, в комнате снова воцарилась тишина. Фельцман медленно поставил стакан на стол. Звук был негромким, но отчетливым, словно кость, ломающаяся под давлением. Старик не выказал ни грусти, ни словесности, лишь немного хмурился. — Краской? — повторил Яков. Его голос был тихим, почти бесцветным. — Не ножом. Не пулей. Краской. В помойке. Он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. Казалось, он разглядывал не Алтына, а некую картину, проступившую в воздухе перед ним. — Внука Николая? — он произнес это слово без тепла, как констатацию факта, — облили, как суку, на пороге его же конуры. И все, что ты смог сделать — это привести его ко мне, воняющего этой дрянью. Он не повысил голос. Но каждый звук был обточен, как лезвие. — Ты знаешь, что сейчас происходит? — спросил он, и в его голосе впервые проскользнуло что-то живое. Не гнев. Презрение. — Сейчас по всему городу, по всем щелям уже ползет шепот. Не о том, что на николая Плисецкого подняли руку. О том, что над его щенком посмеялись. Что его сделали посмешищем в той самой грязи, из которой мы все когда-то выползли. Теперь каждый пацан, каждый голодный шакал будет думать, что мы… что он… стал мягким. Старую псину можно безнаказанно тыкать мордой в ее же дерьмо? Он замолчал, давая этим словам осесть, впитаться в стены, в сознание Алтына. Это был первый его огромный проеб, и в этом был виноват лишь один телохранитель. Будь он внимательным к Юре, будь чуть заботливее, этого бы не произошло. — Найти этого пьяного ублюдка, — сказал он наконец, и его голос снова стал плоским и безжизненным. — Не для того, чтобы наказать. Мозгов у него нет, чтобы придумать такое. Он — кисточка. Мне нужен тот, кто эту кисточку в руки взял. Кто решил, что может рисовать картины на репутации Плисецкого. — И донеси уже Юре, — старик повернулся к окну, спиной к Отабеку, глядя на утренний город, — что слезами делу не поможешь. Он теперь не просто наш наследник. Он — мишень, на которой кто-то нарисовал свою насмешку. Пусть прекращает свой балаган и возвращается к нормальной жизни. И будь с ним аккуратным, не картошку же возишь. Алтын, не говоря ни слова, кивнул в его спину и вышел. Он понимал. Ситуация личная, старик хоть и презирает Юру, все равно не допустит ему это несправедливого урона. Ему нужно поставить Плисецкого в сознание, привести его в чувства, не ругаясь, просто сказать, что общество кабана с самого начала было губительным для Юры. Да еще и целовался с ним, фу, какая нелепость, отвратительное зрелище.