виски и соджу

сознание возвращается волнами — и тишиной. ки хун никогда не думал, что будет рад тишине так. тишина укрывает собой, бережно кутает саваном. тишина приходит спасением, но — тишина не может забрать боль. в положении тела ничего не меняется: руки вывернуты наизнанку; если бы их переломали на части, терпеть было бы легче. спину тянет, тянет, тянет. тянет так, будто позвоночника больше нет: кости раздробили и скинули в него обратно, как в мешок с отходами. боль толкается в нём, долбится от шеи — к пояснице, от поясницы — в ребра. и ноги. пальцы, едва касающиеся пола, немеют; не дают распределить вес тела. судороги сводят икры, выдёргивают мышцы спазмами. колени подкашиваются, вот-вот, и он упадёт: но упасть невозможно. между ног всё ещё стыдно и мокро, от смазки и собственной спермы. но, настолько болит — приятно болит, чёрт возьми, — что не сразу удаётся понять, есть ли что-то внутри него, или всё наконец закончилось. кажется, закончилось. кажется, он должен быть рад. ки хун не знает, сколько времени проходит — и сколько времени он пробыл в отключке. тишину прерывает звук шагов. ки хун хмурится и смотрит прямо перед собой. пусть ведущий это и не увидит, — повязка всё так же на нём, — но он не собирается жмуриться и скулить перед ним. напрягает только одно: шаги слишком тихие, даже мягкие. как будто— вкус резины во рту сменяется привкусом крови: кляп наконец расслабляют, и теперь он болтается на шее, как ошейник. ки хун сухо закашливается. — отойди, — вырывает он из себя резким толчком из сухого горла. и не узнаёт свой голос: обезвоживание и сухость выкручивают его в низкий хрип. ки хун будто учится говорить заново, сорванно и отчаянно. — уйди. не трогай. губы касаются его рта внезапно — медленные и влажные. ки хун дëргается, пытается отклониться, но пальцы в перчатках мягко придерживают его за затылок, ограничивая движение. секундное колебание. что-то не так. перчаток нет — его волосы гладят просто пальцы. это не он. этого не может быть. он сам слышал, как умирает ëн ыль. мысли панически мечутся между фактами и надеждой. язык продолжает мягко скользить внутри, вылизывает дëсны, и тело ки хуна всё решает за него. он зажмуривается и тихо стонет в чужой рот. чужой рот отдаётся спасением: а мокрая слюна внутри — глотком воздуха. ки хун не может отвечать языком: челюсть сводит от долго сжатия кляпом. он чувствует внутри собственную кровь, чувствует, как бережно её слизывают. это невозможно: но это слишком похоже на прошлый поцелуй. может, ки хун в посмертии. может, посмертие — это целовать ён ыля снова и снова. ëн ыль аккуратно целует ки хуна за ухом и плавно идёт ниже. прижимает губы к шее сильнее, чем нужно, — остаётся яркий след. ки хун вздрагивает под ним — тихий стон заглушает металлический звон наручников. ин хо пьяными глазами смотрит на ки хуна снизу вверх, продолжая ставить отметки. моë. он всасывает кожу чуть выше ключицы. теперь все увидят, что это — моë. — простите, ки хун, — мягко шепчет он. — мне не стоило. повязка спадает. с непривычки свет режет глаза хуже тока. свет врезается в глаза острыми ударами; всё вокруг смазывается в яркие белые вспышки. глаза не видят, глаза горят, глаза хотят ослепнуть: глаза вырывают его силуэт. зелёную форму. взъерошенные волосы и мягкую чёлку на лбу. — вы тут, господи, — повторяет ки хун без остановки, царапает нёбо словами. сам перебивает себя: — это неправда. ëн ыль улыбается и отступает назад — пальцы предательски дрожат. ки хун знает, что ему кажется; что боль и слепота издеваются над ним. но он не может сопротивляться — и дёргается вперёд в отчаянии. не получается: он только выворачивается на тросе и тонет в громком лязге наручников. выкручивает руки, дёргает ногами — бесполезно. ки хуну всё равно, в каком он униженном состоянии перед ён ылем; ему всё равно, что ён ыль — бред его мозга. пусть так. ки хун хочет хватать последнее, что ему остаётся; и продолжает дёргаться навстречу, пытаясь вырваться и снова встать на ноги. сухожилия натянуты до предела, каждое движение — хруст и жгучая боль. — вы здесь, — повторяет он как в бреду, захлёбывается словами. — вы здесь. ин хо смотрит на ки хуна мягко — не моргая. от долгой темноты глаза ки хуна слезятся — заплаканные щёки блестят даже красивее, чем бёдра, испачканные смазкой и спермой. а лопнувшие капилляры в глазах нравятся даже больше, чем покрасневшие ягодицы. какой же он жалкий, довольно мурлычат мысли ин хо. глубокий вдох. нужно продолжать наказание. ты просто сменил одну маску на другую. ëн ыль подходит ближе и повторяет: — простите, ки хун, — он проходит языком по свежему засосу у ключицы, зализывая, словно рану, и поднимает взгляд. — я скучал. можно..? для того, кто мёртв, у ён ыля слишком реальные прикосновения. слишком горячий язык и слишком нежные губы. в голове ки хуна тысячи вопросов бьются друг о друга; бьются, как отрицательно заряженные частицы тока. как он выжил? как его нашёл? как удалось сбежать? горло сжимается и не пропускает вопросы наружу. выпускает только: — можно. умоляю, можно. ин хо спускается поцелуями ниже, задерживается на соске, обводит его языком болезненно медленно — и довольно замирает, наблюдая, как тело ки хуна откликается на любое прикосновение. он и правда одинокий — и уже давно. ин хо улыбается внутри, а ëн ыль принимает обеспокоенный вид и тяжело выдыхает тёплый воздух прямо на кожу ки хуна. тело отзывается на поцелуи; и на этот раз — не предательски. на этот раз хватает то, что ки хун хочет больше всего. он только что — не только что? минуты назад? часы? — терял сознание от жестокого и неправильного секса. ему казалось, что после такого он больше никогда не сможет раздеться. но — у ки хуна опять встает. ён ылю достаточно просто быть рядом, просто вести по нему языком. смотреть на него, как раньше, как смотрел все эти дни; пристально и обволакивающе: растворить своим взглядом. ки хун тоже слишком скучал. — я не рассказал вам всю правду, ки хун, — ин хо медленно отодвигается, чтобы не пропустить ни одной эмоции на его лице. — дело в том, — выдох. — моя жена. — выдержать паузу ещё немного. — она умерла. ещё до игр. там у меня никого не осталось. ин хо опускает глаза — точно выверенный взгляд, так, чтобы из-под ресниц наблюдать за ки хуном. слова проходят внутри электрическим ударом. искры внутри, которыми ки хуна пытал ведущий — ничто по сравнению с этим. ён ыль тоже одинокий. у него тоже нет никого. возможно — просто возможно — он даст ки хуну заполнить эту пустоту. разъедающий страх отступает. ревность — тоже. остаётся только смелое желание: хватать ён ыля целиком. — извините, — глупо говорит ки хун, будто это он виноват. тело бьёт крупная дрожь; ему стыдно радоваться чужой боли. он смотрит в глаза ён ыля, сверху вниз; зрачки дрожат — не только от яркого света в комнате, но от яркого света перед ним. яркий свет совсем рядом; неотрывно смотрит на него из-под ресниц. ки хун извиняется перед ним; и извиняется — перед ней. и тут же с вызовом думает: ён ыль для него будет дороже, чем для неё. от этих мыслей ки хун противен сам себе; но ничего не может с этим сделать. — я выведу вас отсюда, — говорит он сипло, силой проталкивая слова наружу. — выведу, обещаю. ён ыль делает с ним невозможное: ки хун почти забывает, в каком состоянии находится сам. вера в себя накрывает волной; они не для того заходят так далеко, чтобы сдаваться сейчас. ëн ыль замирает, глядя, как зрачки ки хуна расширяются. это реакция не на страх — нет, страх ему привычен. это реакция на что-то более сильное, глубокое — опасное. ин хо нравится наблюдать за этими резкими изменениями. от этого наивного взгляда слепой веры кажется, что его самого пробирает током. голый, связанный, изнасилованный, — ки хун верит в свои слова; глотает свою жертвенность вперемешку с азартом. для ён ыля он сделает всё. — помолчите, ки хун, — выдыхает ëн ыль, продолжая целовать его тело. ин хо усмехается внутри: заставить ки хуна молчать — отдельная пытка. ки хун делает резкий вдох, замирая на полуслове. и послушно замолкает: даёт ён ылю делать всё, что он хочет. ки хуна ведёт от прикосновений — и злит, что он не чувствует запах ён ыля. он не может пробиться через виски и кожу; тот, другой запах, уже заполнил собой всё. им воняет комната, им воняет он сам. как же хочется вымыться, стереть запах с себя, содрать его вместе с собственной кожей. хочется пахнуть только ён ылем; его слюной и его спермой. ëн ыль спускается ниже, проходит языком по ребрам. приходится нагинаться — но так взгляд снизу вверх будет даже лучше. — я не знаю, сколько ещё времени у нас есть, — шепчет он. хоть что-то из сказанного — правда. ин хо и сам не знает, как далеко он хочет зайти с этой игрой. язык скользит ниже, вдоль пресса — и ближе к спазму. ин хо смотрит ниже, задерживается взглядом на кольце, плотно обхватывающем основание члена. довольно улыбается про себя — можно разыграть ещё одну карту. ëн ыль падает на колени и кричит. — чёртов идиот! — он с силой ударяет себя по бедру. — вы на такое идёте ради нас, а я даже не могу найти ключ. ещё один вскрик. ки хун чувствует горячее дыхание у члена, так близко — но ëн ыль резко поднимается и дёргает наручники с бессмысленной злостью на самого себя. от резких ударов по наручникам — единственному, что держит ки хуна, — его трясёт всем телом. металл впивается в запястья, пережимая вены. но — крик ëн ыля приводит в себя как выстрел. заставляет вспомнить, где он. чего он ждёт: что ён ыль начнёт отсасывать ему член, стоя на коленях, и снимет боль ртом? ки хун ненавидит себя за то, что грудная клетка жжёт разочарованием. — всё хорошо, всё хорошо, — захлёбывается он словами. ки хун сам — чёртов идиот, плывёт под прикосновениями, хочет ён ыля так сильно прямо здесь. так чем он лучше ведущего? почему снова думает только о сексе? — я вытащу, обещаю. ён ылю уже было плохо так — в тот раз, на игре. тогда ки хун сжимал его руки, бьющиеся дрожью; в нескольких минутах от возможной собственной смерти хотел одного: чтобы ён ылю стало лучше. как бы он хотел сжать эти руки сейчас. мысль приходит в голову яркой вспышкой: от свободы из наручников его удерживают только собственные запястья. надо ломать. ки хун ненавидит себя за слабость. он не боялся обстрелов и крови. не боялся пуль и — почти, — не боялся игр. (он, конечно, боялся. он, конечно, об этом себе никогда не скажет). готов был резать себя канцелярским ножом, готов вырывать зуб наживую. боль давно стала частью его. так какой чёртовой боли он боится теперь? на анализ уходят секунды. разорвать кость непросто: нужен сильный рывок вниз. руки затекли так, что ки хун уже их не чувствует; но его кость — единственное, что удерживает его от свободы. нужно пытаться. он начинает сгибать и разгибать пальцы на правой руке. они не сразу поддаются — пробиваются ледяным покалыванием. когда пальцы наконец сгибаются, он понимает: пора. ки хуну жалко ломать рабочую руку: но выбора нет. в правое плечо и так уже стреляли, — а рискнуть и позволить себе повредить другую руку он не может. он сжимает пальцы так сильно, что на ладонях проступают вены: времени немного, лучше будет успеть с первого раза. — доверьтесь мне. ки хун жмурится и собирает последние силы. напрягает локоть и плечо — осталось только резко дёрнуть рукой вниз. заплаканными глазами ëн ыля ин хо наблюдает, как ки хун напрягает мышцы предплечья. секундная паника сменяется холодом. не страхом — злостью. пусть глаза покраснеют ещё больше, сейчас это неважно. его игрушка не смеет ломаться без его разрешения. ëн ыль тихо стонет — обнимает ки хуна за талию, вжимаясь всем телом. вот так — перехватить вес тела, перекосить центр тяжести. теперь ты ничего не сможешь сделать. — я доверяю вам больше, чем кому-то ещё, ки хун, — шепчет он в пересохший рот. — даже себе. прогнуть его в спине ещё немного. и утопить в долгом поцелуе. больше не дёрнется. ëн ыль отрывается от его рта, неровно дышит — скользит взглядом ниже. — простите, ки хун, я не сразу заметил, в каком вы положении, — искренний взгляд глаза в глаза. только слепой не заметит этот стояк. ëн ыль аккуратно, еле касаясь, стирает каплю предэякулята с члена ки хуна — только чтобы выступила новая. жалкий. — как вам помочь? — ещё один искренний взгляд. пальцы скользят к основанию члена, обхватывают кольцо. вторая рука так же прочно держит за талию. — давайте попробую снять— ин хо специально прокручивает кольцо — сжимает до боли. от такой резкой стимуляции из ки хуна выбивается полувскрик-полустон; он закусывает щёки и пытается не дать звукам пробиться дальше. но они не слушаются: выбиваются из него всхлипами. ему противно от себя: ён ыль так старается его освободить, а он — кутается пошлыми мыслями. беспомощный: даже руку сломать не смог; но он обязательно попробует ещё раз. попробует, если рука ëн ыля отпустит талию. попробует, если вторая — перестанет сжимать кольцо на члене. если он сможет думать о чём-то, кроме сухих тёплых ладоней на нём. — не надо, не надо, — повторяет ки хун как в бреду. ругает себя со злостью: что он хочет? чтобы ведущий вернулся и вытрахал ён ыля точно также, как и его самого? грудь тут же сжимает жгучая ревность: ему — нельзя. ки хун жмурится изо всех сил; сопротивляется сам себе. борется с собой и бесконечно проигрывает. в голове только бешеная мольба: боже, если бы ён ыль трогал не только кольцо. если бы он только провёл рукой выше, обхватил член пальцами. аккуратно водил по нему нежными толчками— ки хун закусывает губы; как он ненавидит себя. но ён ыля он хочет в разы сильнее. ён ыль пытается высвободить его, а ки хун думает только о его рте; о том, какой он мокрый и узкий внутри. ëн ыль бы мягко двигался и насаживался на него; сидел бы на коленях и раздвигал перед ним бедра. обволакивал бы взглядом — вот таким, снизу вверх; обволакивал вязкой слюной — вылизывая языком от основания и по всей длине. — я освобожусь. всё получится, — говорит из ки хуна кто-то другой, сохраняющий ещё остатки рассудка. сам ки хун хочет освободить руки только для одного: держать ён ыля за волосы. гладить их, едва касаясь — а потом хватать резче, жадно сжимать его чёлку. позволить себе — чуть больше, чем можно; насаживать на себя его красивое лицо. прижимать его вплотную к паху и толкаться внутрь до потери сознания; входить на всю длину и прокатывать членом по его нёбу; дойти до горла. ки хун уже знает его рот на вкус; и так хочет узнать, как он будет ощущаться там, внизу, сжимаясь на нём. он почти в ужасе от того, откуда у него такие грязные мысли; пошлые и неправильные. наверное, это ведущий безвозвратно что-то в нём переломил: с хрустом и треском остатков сознания. пересохший рот наполняется слюной. от слишком тяжёлого дыхания течёт на подбородок, мешается с потом. зажмурить глаза и попытаться в последний раз: — дайте мне вас спасти. ин хо жадно глотает каждое движение: ловит дрожь в мышцах живота, видит, как капли пота стекают по напряжённым бокам, смешиваясь с блеском предэякулята. долго он не продержится. дрожит и так тянется — не к нему. к ëн ылю. цепляется за призраков даже сейчас. если бы ки хун знал, он бы реагировал иначе. ин хо резко жмурится, как от удара куда-то под рёбра. если бы он знал, это ин хо висел бы на его месте, в наручниках, кусающих запястья, а ки хун бы— ин хо резко дёргает головой. нет, так нельзя. если позволить ему быть искренним — если позволить себе быть искренним — ки хун не будет таким податливым, как сейчас. но мысли уже несутся вперёд: если бы ки хун знал, кто перед ним, он бы уже сорвался с наручников. ин хо моргает. картина в голове слишком хочет оказаться реальностью: ки хун переворачивает его, прижимает коленом, протаскивает по холодному полу — его спина горит как от раскалённого металла. зубы ки хуна впиваются ему в шею, гневные толчки разрывают на части. это не должно даже в мыслях быть приятно. ëн ыль отступает на шаг будто случайно. — я всё понимаю, ки хун, — с придыханием говорит он. — вам, должно быть, неловко, когда я смотрю на вас в таком виде. — голос убедительно робко дрожит. он аккуратно гладит ки хуна по плечу и движется за спину. так не будет видно ничего, о чём ки хуну знать не нужно. ин хо не хочет допускать даже малейшего шанса, что ки хун прочтёт в его глазах, как он хочет оказаться прижатым к полу. кто теперь жалкий. взгляд скользит ниже, на покрасневшие ягодицы. ин хо довольно улыбается: кое-что для ки хуна будет впервые. он опускается на колени, нарочито громко выдыхает совсем рядом. проводит пальцем по пересохшей смазке у входа. — должно быть, было больно, ки хун? — сожаление в вопросе хорошо маскирует веселье. он аккуратно целует синяк на левой ягодице. в следующий раз нужно будет лучше следить за мощностью вибратора, думает он, — видимо, ки хун чувствительнее. и сразу обрывает себя: если следующий раз будет. ки хун резко дёргается от его прикосновений: пытается отстраниться. инстинктивно — спрятать себя; спрятать то, что с ним сделал ведущий. наверное, он и правда выглядит совсем погано: ки хун только чувствует свою боль, ён ыль — её видит. можно не стараться: металл давит на запястья, нежные руки — на бедра. рукам сопротивляться сложнее. ин хо проводит языком широкую влажную полосу от синяка до бедра. чувствует, как под его движением дёргаются мышцы. и правда чувствительный — так даже интереснее. он снова скользит языком вниз, ко входу, всё ещё воспалённому с прошлого раза. прижимается губами к краю, вдыхая дрожь, и с издевательской нежностью вводит кончик языка внутрь. тело под ним откликается выгнутой спиной и лязгом наручников. ин хо придерживает ки хуна за бёдра и повторяет движение ещё раз, ещё и ещё — с каждым разом всё настойчивее и глубже. ки хун стонет, совсем громко, и тут же кусает язык — до боли. нельзя издавать лишние звуки; ведущий может вернуться в любой момент, он может увидеть их так: увидеть ён ыля таким. незримое присутствие ведущего давит тяжестью. присутствие ён ыля — спасением. он не сразу понимает, что ён ыль вводит в него. это не похоже на вибратор, крупный и грубый. не похоже на пальцы ён ыля — нежные и суховатые. в нём толкается что-то мокрое. не может быть, что— такого ки хун не мог представить даже в самых смелых фантазиях. руки ён ыля крепко сжимают его за бёдра, тянут на себя: и ки хун наконец чувствует новую точку опоры. получается перераспределить вес с ноющих огнём запястий; и — у ки хуна получается двигать бедрами. он толкается навстречу горячему рту, насаживает себя на язык ён ыля. внутри совсем мокро от слюны; от этого звуки ён ыля влажные, хлюпающие. слишком громкие и пошлые: ки хун готов кончить только от них. как бы он хотел видеть его лицо сейчас. ки хун жмурится, и мозг сжаливается над ним — даёт представить ярко и детально. представить, как ён ыль растягивает на нём свои красивые губы. как вздёрнутый нос проходит по ягодицам. представить мокрый язык, и как с него вязко течёт слюна. ки хун — не заслуживает такого: ки хун — выпрашивает слишком отчаянно. — пожалуйста— пожалуйста. только не останавливайтесь, пожалуйста. ин хо продолжает, пока ки хун не начинает молить по-настоящему: не словами, а конвульсиями, дрожью, предательски горячим предэякулятом, капающим на пол. ин хо отстраняется, наблюдает, как тонкая ниточка слюны тянется между его ртом и телом ки хуна. челюсть ноет, язык горит, но этого мало. — я надеюсь, это немного поможет, — наивно говорит ëн ыль, поднимаясь с пола. вытирает рот тыльной стороной ладони. ки хун трясётся от разъедающих ощущений. ён ыль отпускает его бёдра, и он снова беспомощно повисает в наручниках; но внутри так печёт, что он больше не чувствует боли. он так сильно молился об этом: молился, пока ведущий вдалбливался в него резиной и электричеством. пальцы ин хо скользят вниз, обхватывая член ки хуна; медленно начинают движение, каждый раз цепляя кольцо у основания члена. нужно кое-что ещё. ки хун вздрагивает, когда чувствует пальцы на члене. — вы не должны, всё хорошо, здесь опасно, — судорожно выталкивает из себя он. ему стыдно выпрашивать от ён ыля больше; он не верит, что правда получит это «больше», сейчас и здесь. ки хун чувствует, как ён ыль прижимается к нему всем телом. как его лицо вжимается в лопатку. и чувствует — вставший член, утыкающийся в бедро. как бы он хотел сжаться на нём ртом, захлебнуться его телом и своей слюной; ки хун никогда не отсасывал мужчине — но что-то инстинктивно-первобытное внутри требует, кричит, хочет до потери пульса. ин хо вводит сначала один палец в уже подготовленный вход, и почти сразу, не дожидаясь, — второй. и сам стонет от того, какой ки хун под ним горячий и живой. ки хун отзывается на его стоны прерывистым и шумным дыханием. мышцы рефлекторно втягивают пальцы глубже; он сжимается и разжимается, двигается навстречу пальцам — хочет чувствовать ён ыля до дрожи в позвоночнике. ин хо ждёт совсем немного и начинает двигаться. он плавится от того, как пальцы вкручиваются, входят глубже — а тело ки хуна отвечает. ещё глубже — и надавить: не рывком, а тягучей волной. ки хун сильно растянут после вибратора: можно разводить пальцы и выбивать стоны; можно добавить третий палец — и смотреть, как тело послушно отзывается и обхватывается на нём. ин хо чувствует, как дрожит рука — как будто он ломает не только ки хуна, но и себя самого. ки хун почти теряет сознание: одновременная стимуляция с двух сторон прокатывает судорогой; она заполняет его тело вместо крови; долбит его изнутри. он ненавидит себя за то, что снова сравнивает с ведущим. тот трахал его резко и грубо: ён ыль — нежнее, аккуратнее, осторожнее. ки хун готов кончить только от того, что это — именно ён ыль. несколько толчков — внутри и снаружи, — и раздавленное, абсолютно перетраханное тело ки хуна больше не может сопротивляться. из члена начинает течь сперма; оргазм раскатывается волнами. как только ки хуну кажется, что всё заканчивается — новая судорога выбивает дыхание. и снова — как удар током в основании позвоночника. вязкие капли пачкают ладонь ён ыля; ки хун опускает глаза — и сходит с ума от своей спермы между его пальцев. ин хо тяжело дышит; закрывает глаза. представляет, как пальцы сжимают его горло, как наручники жгут его запястья. он хочет, чтобы следующий шаг сделал ки хун: сорвал с него маску, придушил, перевернул — и заставил испытать то же. он даст ему такой шанс. ки хун дышит тяжело и сбито. не может прийти в себя: глаза снова отказываются видеть; слезятся и мажут щёки влагой. на этот раз — от оргазма, от слишком сильной эйфории. на этот раз — от рук ён ыля на себе. — боже, — слова мешаются с жарким дыханием. — боже, я так рад, что вы живы. ин хо замирает и мягко улыбается. эти слова для него — нож в старую рану. он — любая его версия — давно уже не жив. он был жив когда-то в прошлой жизни. а теперь осталась только пустота. — вы живы, — повторяет ки хун, и в его глазах горит слепая вера, которая заставляет часть ин хо испытывать то, что он не должен. пусть прекратит. сейчас же. — что вы, ки хун, — улыбка становится шире, ён ыль красиво обнажает зубы. — ён ыль мертв. а вы сломаны. и, видимо, сходите с ума. — неправда, — ки хун дёргается в наручниках — но ин хо успевает поймать его за челюсть. — вы же знаете, как они говорят победителям? — ин хо так близко, что их дыхание смешивается. — думайте об этом, как о сне. удар. ребро ладони попадает в точку под ухом — как учили в полиции. ки хун обмяк, тело повисло на наручниках, как кукла. ин хо жадно смотрит, как последняя судорога бежит по лицу — попытка сказать что-то. вот и всё. теперь ён ыль окончательно умер. ин хо выходит из комнаты, не оглядываясь. душит в себе желание вернуться, снять наручники, сказать правду — хоть что-то из правды. правда должна умереть вместе с ён ылем. даже в самом конце он не сказал правду: фразу про сон раньше не говорили. ин хо придумал её специально для ки хуна. «поздравляем, игрок 132!» — голос ведущего тогда звучал иначе: старше, грубее. а ин хо тогда ещё не понимал, что настоящая смерть наступит позже — с пустотой вместо воспоминаний о жене. он и есть — пустота. ён ыль появился гораздо позже, на играх ки хуна. было неправильно создавать новое из обрывков настоящих эмоций, слишком рискованно. но победители на играх больше не могут не рисковать. ин хо собрал ён ыля — красивого, хрупкого, мягкого. человечного. кого-то, кто мог бы полагаться на такого наивного идиота, как ки хуна. может быть — кого-то, кто мог бы влюбить ки хуна в себя. ин хо ненавидит — ён ыля — себя за то, что ему это удалось. лучше и дальше оставаться пустотой.