виски и соджу

темнота дробит кости — они противно хрустят под вязкой чернотой. темнота давит так сильно, что заслоняет собой боль. заслоняет боль? точно: кроме темноты есть боль. тело рвёт на части, — непонятно, что болит и где. болит всё: внутри, снаружи, всё тело. кровь, кости, боль – всё одно. боль становится привычной. темнота — нет. темнота издевается над его сознанием; темнота не даёт вспомнить что-то очень важное. темнота давит на глаза куском ткани. ткань больно впивается в лицо, не даёт открыть глаза или проморгаться. грубая ткань мокрая от того, что они всё время слезятся. а ещё, голова — разрывается только сильнее от плотного узла на затылке. это хуже даже жёстких верёвок, сухо и грубо трущих его кожу. под ними, на запястьях и лодыжках, он чувствует влагу: это пот? это кровь? это закончится? он не понимает, как долго его держат так; и как долго верёвки, повязка и темнота стали частью его. время уже не существует; оно было где-то там, в прошлой жизни. за слишком громким стуком собственного сердца он иногда слышит слишком тихий голос внутри; вспоминает, кто он: сон ки хун. сон ки хун из сан мун-дона. если вспомнить удаётся, то приходится повторять как молитву, без остановки, до потери смысла — то единственное, чем он цепляется за реальность; последнее, что не даст темноте забрать его. за это время он несколько раз теряет сознание. но что есть сознание, сказать сложно: если ты обездвижен и ничего не видишь, чем это отличается от осознанной комы? в этой «коме» обычно никого нет: есть судороги, есть шум капилляров в ушах, есть онемевшие конечности.  ки хун приходит в себя и понимает: в этот раз что-то изменилось.  сегодня с ними есть звук шагов; с непривычки такой громкий, будто тяжёлая обувь давит не пол — а его барабанные перепонки. в этот раз он связан по-другому. раньше он только лежал и не мог встать; теперь он на коленях, с заведёнными за спину руками. верёвки давят ещё сильнее, чем обычно; прочно удерживают его ссадинами и болью. после шагов приходят руки. приходят пальцы в грубых кожаных перчатках; и ки хун чувствует неприятную ткань прямо на языке. чувствует, как эти пальцы широко разводят рот; с силой сдавливают щеки. ки хун пытается закашляться: но его сжимают за подбородок и не дают дёрнуться; с открытым ртом кашель превращается в хрип. по подбородку начинает течь слюна. кожаная перчатка выскальзывает, и ки хун почти успевает сделать вдох грудью: почти, потому что за перчаткой в рот толкается вкус резины. приходится судорожно глотать воздух через нос. ки хун не понимает, что у него внутри. пытается осознать: сжимает зубы, проводит языком, старается выплюнуть. бесполезно — резина внутри никуда не девается; издевательски растягивает рот и больно трёт уголки губ. сознание возвращается рывками. ки хун не помнит себя, но помнит эти перчатки: они уже вдалбливались внутрь его рта. в тот раз на его лице тоже была повязка; а чужой голос пульсировал на подкорке: «думайте об этом как о сне». как и сейчас, эти руки разжимали его зубы и заставляли открыть рот. ки хун сопротивлялся им и проигрывал — и эти пальцы давили челюсть, водили кожей по зубам. они вошли в его рот с банковской картой. ки хун слишком хорошо помнит, как её грубо и без предупреждения всовывали внутрь. его едва не стошнило; а пальцы всё ещё были внутри и царапали нёбо холодным пластиком. тогда ки хуна вытрахали сорока пятью миллиардами в рот. он вспоминает: были игры; так они закончились. теперь игры закончились во второй раз. иронично — снова с этими перчатками во рту. ин хо смотрит на ки хуна, сидящего на коленях в углу комнаты, и довольно улыбается. делает ещё глоток виски, глухо ставит стакан на стол и неспешно поднимается с кресла, чтобы посмотреть на героя поближе. довольно хмыкает — ки хуну идёт кляп во рту, силиконовая собачья кость для покорного пса. хотя — с покорностью ещё нужно поработать. ин хо включает модулятор голоса в маске: — понравилось играть в героя, номер 456? ки хун не видит его, но понимает: темнота здесь, складывается в грани маски ведущего. он кусает кляп; что-то мычит через него — не разобрать ни слова. пока он не начнёт вести хорошо, ему можно только две вещи: мычать и стонать. — кажется, вы не поняли, в какой ситуации оказались, игрок 456, — ин хо поднимает его за подбородок; взгляд, скрытый маской, смягчается: ин хо нравится, каким жалким и разбитым сейчас выглядит ки хун. — давайте попробуем ещё раз. он ослабляет ремешок кляпа — повязка остаётся на месте. ки хун чувствует холодный металл, приставленный ко лбу. пистолет приводит в себя как ведро ледяной воды. осознание врывается обратно в мозг отчётливо — слишком отчётливо; отчётливее, чем хотелось бы; и тогда ки хун понимает, что на самом деле темнота была спасением. лучше не помнить ничего, чем помнить так чётко. слова внутри чеканят кровью: было восстание. восстание провалилось. люди снова умерли. люди умерли из-за тебя. повторяется, как вой ветра: умерли, умерли, умерли… мягкие глаза ён ыля сверкают в сознании яркой вспышкой: умер он. теперь пистолет на лбу уже не кажется страшным: если бы не связанные руки, ки хун сам бы пустил пулю себе в лоб. ки хун не понимает: если ему сохраняют жизнь — значит, для чего-то она ещё нужна? или — для кого-то? значит, пистолет — это блеф? всё равно. ему уже наплевать. рот слишком затёк, челюсть сводит судорогой. чтобы что-то сказать, нужно применить усилие — во рту так сухо, будто его исцарапали наждачкой; и ки хун буквально выплёвывает из себя: — давайте, — и стукает лбом о пистолет. ин хо наслаждается этим видом — а ведь он только начал общение. — я искренне желал вам лучшего, игрок 456, — ин хо хочет снова называть его ки хуном, но нельзя; холодный тон проводит линию между ин хо и ён ылем, — вы сами выбрали вернуться в игру. зачем? молчание в ответ. — решили обмануть всех, удалив один маячок, — ин хо ведёт пистолет за левое ухо ки хуна: здесь остался небольшой шрам, — и поставив другой? дуло пистолета резко оказывается у ки хуна во рту. ин хо замечает удивление на лице ки хуна и вздёргивает брови. — вы правда думали, что это сработает? впервые за долгое время ему весело не только на играх. он убирает пистолет изо рта ки ки хуна, ведёт им дальше, к подбородку. жаль, нельзя сделать это без оружия и перчаток. пока нет. — на выигранные деньги вы могли улететь к своей семье, так почему же вы всё ещё здесь, игрок 456? ки хун сам удивляется, как его хватает на дерзость в его положении: — сами тратьте свои кровавые деньги. ин хо ведёт пистолет ниже и упирает его в грудь. — покупка недвижимости, незаконные покупка и хранение огнестрельного оружия, найм целой команды слежки — я могу продолжить, игрок 456. спрошу ещё раз — почему вы вернулись на игры? потому что мы с тобой одинаковые, думает ин хо. потому что только здесь можно быть живым. потому что мы нужны друг другу. ки хун уже ценит — ценил — его лучшую версию. пришло время поближе познакомиться с его худшей версией. ин хо не ждёт, что ки хун в его состоянии сможет дать осознанный ответ; а ки хун не верит, что ему снова придётся повторять одно и то же. за три года эти слова впитался в него, стали частью его самого, болели как инородный орган внутри: «никто не должен здесь играть». но, напускная жертвенность — это не ответ. настоящий ответ ки хун узнает и вырвет из себя намного позже. — вас не должно существовать, — слова царапают горло. пока ки хун пытается говорить, он чувствует кровь со своих разбитых иссушенных губ. — прекратите это всё. за время молчания слова застоялись внутри. сейчас барьер прорывает, и они вышибаются из него судорожным нервным потоком: — люди умирают. для вас это долбаная шутка? как изощрённее можно убить? хоть одна человеческая жизнь для вас что-то значит? слов вырывается слишком много; рот не справляется, и ки хун закашливается. с беспомощностью и отчаянием приходит злость. ствол так и упирается издевательски в грудь. — стреляйте уже. за маской не видно, с какой мягкостью — даже нежностью — ин хо смотрит на него. как же он напоминает ин хо самого себя: когда-то он тоже считал всех игроков жертвами. и слишком хорошо знает, что «вас не должно существовать» на самом деле значит «не должно существовать меня». но ки хун должен существовать. ки хун ему нужен. ин хо не признается сам себе, насколько сильно нужен. и как сильно хотелось продолжать быть просто ён ылем. но это игры — на них всё должно быть честно. ствол пистолета скользит ниже, проходит по прессу и останавливается у паха. — вы ошибаетесь, игрок 456, — ин хо медленно поглаживает пистолетом сначала одно бедро ки хуна, затем другое, — мы не убиваем этих людей. мы даём им шанс на лучшую жизнь. ин хо резко хватает ки хуна за шею, сдавливает. если бы не маска, он бы не сдержался и уже целовал его — но ки хун об этом не знает. — это вы забрали у них этот шанс, игрок 456. вы устроили этот мятеж, чтобы поиграть в героя. повторю свой вопрос ещё раз — вам понравилось? ин хо отпускает шею и отходит в сторону — он позволил себе слишком много слишком рано. он шумно выдыхает. — хотите узнать, чего стоил ваш маленький бунт, игрок 456? — ин хо возвращается к столу и открывает бутылку. — будете виски? или, — он широко улыбается, — предпочитаете пить соджу на свидании? пить соджу: слова режут ки хуна, как разбитая бутылка. и — как разбитая надежда. щелчок пульта выводит на экран запись сегодняшнего утра. жизнерадостный голос сообщает: «следующие игроки выбыли: 413 390 324 246 206 145 072 001» ки хун слышит только собственный крик: слишком громкий и неестественный для себя самого. крик кажется чужим; существующим вне его. звук разбивается о стены, жжёт горло напряжением. от крика нестерпимо хочется блевать. воздух кончается, и ки хун тяжело закашливается; голодными рывками вдыхает ртом. крик вытягивает из него всё: эмоцию за эмоцией, сухожилие за сухожилием, капилляр за капилляром. если бы он мог, он бы выплюнул собственное сердце. ин хо наслаждается этим видом. когда ки хуну больно, он ещё красивее. и — он улыбается — как же приятно осознавать, что ему больно именно из-за ин хо. из-за ин хо — и из-за ён ыля. как иронично. ин хо медленно приближается к ки хуну, аккуратно проводит пальцами по кромке стакана. — не отказывайтесь сразу, игрок 456, — ин хо хватает его за щёки: довольно подмечает, что они влажные от слёз, — у этого виски выдержки больше, чем у вас. он резким движением опрокидывает стакан, заливая алкоголь прямо в горло ки хуну. с непривычки виски обжигает горло — капли стекают по подбородку и шее. ин хо тоже не сразу привык к его вкусу. соджу всё так же нравится ему больше — ки хуну об этом знать не обязательно. ки хун уже об этом знает.

***

восстание начинается с безграничной верой: всё будет хорошо. ки хун слишком сильно верит в себя и в свой план. верит в людей, готовых пойти за ним: а если за ним идут, значит он всё-таки прав. и — верит в ён ыля. где-то на краю сознания мелькает отголоском: никому и никогда он не верил так. ки хун знает: пройдёт ночь, и они выпьют вместе соджу. мир, в котором они сейчас, развалится; трупы, смерти, игры — сотрутся из их жизни. что важнее — когда-нибудь сотрутся и из их сознания. можно будет снова учиться жить; можно будет учиться заново вдыхать воздух. ки хун тонет в гордости, когда почти проходит этот лабиринт до конца. но почти — не считается? узкий коридор отделяет его от цели; цели, которая все три года текла вместо крови по венам. рядом чжон бэ, как в старые добрые; происходящее ощущается не больше, чем игра. игра? он не успевает прожевать и переварить эту мысль — и не успевает испугаться ее. — ки хун, вы нашли командный пункт? голос ён ыля столько раз не давал ему утонуть в страхе, не давал захлебнуться отчаянием. сколько раз ки хун ловил его взгляд; и сколько — неественно для себя — сгорал от случайных прикосновений. боже. боже, как сильно ки хун завидует его жене. они быстро перекидываются парой слов о дальнейших действиях — но сейчас, разгорячённый адреналином, как наркотиком — ки хун не слышит слова; слышит собственную кровь в ушах и может смотреть только на его губы. не может быть по-другому: вместе они со всем справятся. и, когда ён ыль отступает, готовый уйти — ки хун резко разворачивает его за плечо. он не может отпустить его вот так. адреналин вымещает боль от выстрела в плече. вымещает страх и смущение. ки хун не видит и не слышит никого рядом; и прямо здесь, под пулями, притягивает к себе ён ыля. жадно целует, хватая его как воздух. ки хун не знает, чего ждёт: но точно не того, что ён ыль ответит. и, в поддавшийся рот, ки хун отчаянно толкает свой язык. облизывает и прикусывает ён ыля изнутри; хочет удержать эти мгновения своим мокрым ртом. он толкает ён ыля к стене и прижимает собственным телом; вжимается в его тепло. если выстрелы будут слишком близко, он сможет его заслонить. ён ыль отвечает ему не с таким надломленным надрывом; но — с нежностью ведёт языком внутри, лижет его дёсны и зубы. ки хун почти забывает, где они: хочет раствориться в сладковатом запахе кожи и пота. сейчас — слишком сейчас, — губы ки хуна трескаются и кровят от обезвоживания. тогда — были мокрыми, в вязкой и терпкой слюне ён ыля. когда они разрывают поцелуй, ён ыль уже держит в руках патроны; ки хун успел втолкнуть их в его ладони. — возьмите, вам нужнее. он настолько верит, что они скоро встретятся снова — и что обязательно будет что-то там, в другой жизни; но — выстрелы в рации. с ними рушится его собственный мир. ки хун чувствует, будто стреляют в него самого. это не могло закончиться так. они не должны проиграть. ён ыль должен жить, он должен, он не может— орфею нельзя поворачиваться на эвридику. но он повернулся — поцеловать и отдать патроны. ён ыль умирает хрипами в рации: и они пульсируют в голове ки хуна до сих пор. ещё один щелчок пультом. шипение рации в голове мешается с осязаемым шипением газа где-то за спиной ки хуна — и в прошлое врывается запах из настоящего, слишком знакомый запах сгоревшей карамели. сонный газ выдёргивает из воспоминаний: того последнего, что у ки хуна остаётся. он слишком хорошо знает этот запах — и газ уже привычно наполняет лёгкие горячим песком, покрывает кожу липкой пленкой. ки хун старается задержать дыхание; но глубокий вдох играет против него. газа в организме становится слишком много. голова бессильно падает на грудь. сопротивляться больше невозможно. подождав достаточно, чтобы газ точно подействовал, ин хо выключает модулятор голоса в маске и снимает одну перчатку. — спокойной ночи, ки хун, — он с нежностью проводит ладонью по его щеке. ки хун всего сутки здесь, а уже такой разбитый. на лице уже виднеется щетина. ин хо не сдерживается и усмехается: этот идиот даже не обратил внимания, что его побрили перед играми — но так надеялся пронести сюда свой чип. этот идиот принадлежит ему. ин хо отворачивается от лежащего перед ним ки хуна. облизывает губы и наконец позволяет себе откинуть капюшон и снять маску. кладёт её на стол рядом с бутылкой виски. движения становятся более дёргаными, — перчатки летят на пол. теперь его пальцы — просто пальцы. он возвращается к ки хуну и осматривает его. — поверь, так нужно, ки хун, — он аккуратно распутывает верёвки, связывающие ки хуна по рукам и ногам. проходит подушечкой большого пальца по глубоким следам, оставшимся от них. — иначе было бы нечестно. аккуратно снимает с него куртку и складывает рядом. может показаться, что ки хун спит — но дыхание слишком рваное, слишком пахнет виски и кровью. ин хо широко улыбается и продолжает общаться с ки хуном, лежащим без сознания. — и всё-таки, какой же ты идиот, — он снимает с ки хуна кроссовки, — правда думал, что это восстание удастся? ин хо усмехается и поправляет прилипшую чёлку ки хуна — движение слишком нежное, но ругать себя уже поздно. — но спасибо, господин сон, что беспокоились о ведущем и обещали не убивать его, это лестно. — он коротко смеется. — а теперь, если позволите— он поднимает ки хуну руки и стягивает с него футболку. проходит пальцами вдоль свежей раны, спускается ниже и аккуратно гладит шрам на левом боку. ниже он не касается. не сейчас. ин хо осматривает ки хуна, — прерывисто дышащего, лежащего с поднятыми руками, — и достаёт наручники. металл тихо щёлкает о запястья. ин хо аккуратно проверяет, регулирует зазор между кожей и железом. — так будет удобнее, — мягко, слишком мягко шепчет он и сразу замолкает. слишком много ëн ыля. пора исправить это. ещё один щелчок пульта, и трос, прикреплённый к наручникам, медленно начинает подниматься.

***

темнота ощущается по-новому — как будто становится больше воздуха. нет, не так. воздух вокруг всё такой же затхлый, тёплый — значит, он в той же комнате, что и раньше. темнота обретает новую точку опоры — теперь она где-то наверху, впивается в запястья холодом. ки хун не может осознать себя. ноги не касаются земли. руки плотно сжаты болезненно разъедающим металлом. ещё чуть-чуть, и его запястья — вывихнутся, локти — сломаются, плечи — вылетят из суставов. пальцы так сильно онемели, что кажется — там, выше разрывающихся ран, ладоней больше нет. ки хун дёргается несколько раз, но от этого металл только резко проходится по мокрым ссадинам от верёвок. всё, что остаётся — сжаться, застыть и безвольно висеть. он пытается зашипеть от боли — но, только пытается; противный на вкус пластик снова во рту, растягивает его слишком широко и неестественно. не поддаётся на попытку раскусить: рот и так ослаблен, воет от жажды, жжётся спиртом — и зубы глухо ноют от его бесполезных попыток укусов и сопротивления. ки хун перестаёт дёргаться на секунду. неверяще застывает от шока. ему слишком холодно; мурашки пробивают тело дробью. он не чувствует на себе привычную текстуру ткани. ему кажется, что он совсем голый. не может быть, чтобы это было правдой. он пытается прислушаться к телу, утонуть в ощущениях, абстрагироваться от боли. куртка. футболка. штаны. кроссовки. ничего. не в первый раз: с этих игр его уже выкидывали так, прямо на дорогу, связанного и раздетого. бельё. чёрт возьми, бельё. не только голый телом: ему кажется, только кажется — что с него сдирают кожу и обнажают душу. грубо срывают имя; пытаются забрать то, что было ки хуном. оставить только игрока под биркой 456. ки хун понимает — он плотно зафиксирован, подвешен и раздет. мозг издевается, подкидывает глупую шутку попыткой избежать реальность: как дешёвая порнозвезда. должен ли он вытерпеть жертву, чтобы выжить и спасти игроков? на подкорке воет злое и несправедливое: шанса уже не будет; ты уже не спас. всё бесполезно, лучше бы тебе сразу пустили пулю в рот. за мыслями, долбящимися в голову, ки хун не замечает приближения ведущего. его присутствие слишком аморфно: он везде и нигде одновременно. его шаги где-то совсем далеко и прямо под кожей. ки хун резко вздрагивает, когда жёсткие перчатки касаются его голого члена. это — уже слишком. он собирает в себе жалкие остатки сил. его ноги, хоть и не касаются пола, свободны: и он пытается уклониться, ударить ведущего коленом со всех сил. но тело его подводит. от того, что ки хун заводит ногу назад, равновесие теряется; он подкашивается и падает в пустоту. пустота кажется странно теплой. ки хун не сразу понимает, что произошло: его обхватывают за голень — не сжимая до боли, а аккуратно удерживая. вторая ладонь ложится ему на поясницу, прижимая ближе. — осторожнее, — тяжёлый выдох ведущего. перчатка скользит вдоль по ноге. — вы слишком инициативный, игрок 456. в плывущем равновесии голова непроизвольно, противоестественно, падает носом в плечо темноты. темнота пахнет кожей и виски. ки хуну нужно несколько секунд, чтобы осознать происходящее: он резко отдёргивает себя, отворачивает лицо. запах виски и кожи не уходит; входя через нос вместо воздуха, тягуче заполняет внутренности. резкие порывистые выдохи не могут выгнать его изнутри. ин хо хмурится и мысленно ругает себя. ты с ним не флиртовать собираешься. его нужно наказать. снова щелчок пульта. ки хун инстинктивно зажмуривает глаза под повязкой, не зная, чего ожидать. пульт дрессирует его, как собаку: с каждым новым щелчком его всё сильнее сжимает холодом. трос, на который он подвешен, опускается буквально на пару сантиметров, давая ки хуну достать пальцами ног до пола. хватит ëн ыля, — думает ин хо. он уже выполнил свою часть и не вернется. хотя— следующее, что чувствует ки хун — холодный силикон на члене. его проталкивают с небольшим усилием, насаживают на ствол. ки хун закусил бы губы, если мог: всё, о чём он может думать, лишь бы у него не встал, только не здесь и не так. тугую резину протаскивают до самого основания, прижимают к лобковой кости. от холода резины по члену бегут мурашки; дрожь сжимает, пульсирует под кожей, волнами отдаёт в живот. ки хуну отвратительно от того, что кровь приливает в член — отвратительно от судороги, сжимающей ледяной хваткой. вот-вот — и он разорвется. в любых других обстоятельствах это мог бы быть секс. но сейчас это не похоже на близость: такой, как ведущий, хочет только сломить его волю. разорвать на части и выкинуть на мусорку, как объедки со стола. ки хун шумно втягивает воздух носом; старается сосредоточиться на своём дыхании. вдох-выдох, вдох-выдох, вот так, ты не отдашь им себя. резко — и у задницы его гладит что-то скользкое и мокрое. прижимается к нему холодной влагой: и ки хун ощущает — снова, — эту проклятую резину. он начинает чувствовать отчаяние, утыканный чёртовой резиной со всех сторон. липкий вязкий силикон трётся о вход. с усилием, понемногу, начинает толкаться; это больно и сложно терпеть, это не должно происходить, только не с ним. как хочется зашипеть, всхлипнуть, заорать, что угодно — но крик застревает в горле, не может прорваться через кляп. ки хун давится всхлипами как сломанной костью. он пытается изо всех сил сжаться, чтобы не дать войти внутрь себя. это играет против него: от напряжения он только плотнее обхватывает собой резину, и она заскальзывает глубже внутрь. новый спазм прошибает его ножом. — не вредите себе, игрок 456, — за маской ин хо довольно жмурится. — доверьтесь мне хотя бы сейчас. паника съедает ки хуна, рвёт на части: ни на одной игре он не чувствовал себя так загнанно и беспомощно. и, кажется, он всё-таки был не прав — кажется, его всё же хотят трахнуть. о боже. боже, четырнадцать лет у него не была секса, четырнадцать лет никто не касался его члена; и уж тем более — никогда не вставлял ничего внутрь. лишь бы это был не пистолет, повторяет про себя ки хун почти в истерике, как мантру. лишь бы это был не пистолет. пистолет не может быть резиновым. но ки хун уже не верит своим ощущениям; темнота может играть с ним и обманывать его. всё, что происходило раньше, открывается под новым углом: то, как ведущий толкал пистолет ему в рот. как уже тогда трогал пах, как неправильно гладил бёдра. верёвки, кляп, наручники — всё сливается в одну, слишком ясную, картину. силикон продолжает толкаться внутрь — каждый сантиметр отзывается волной спазма. он мокро хлюпает, проезжая по тугим стенкам; ки хун не хочет верить, что эти звуки вытекают из него. вытекают вместе с прохладной и липкой жидкостью: на резине её слишком много. стекают по заднице, капли вязко мажут внутреннюю сторону бедра. боль смешивается с каким-то неправильным, чужеродным чувством; чувство пульсирует слева, под ребрами. ин хо проводит перчаткой по паху ки хуна — остаётся след от смазки. — ну вот, было несложно, правда? — ин хо так нравится, что он сейчас перед собой видит, что радостные интонации пробиваются даже через модулятор. — давайте попробуем ещё раз, игрок 456. что же вы хотите на самом деле: играть в героя? — щелчок, и кольцо начинает медленно вибрировать. — или возвращаться на игры снова, чтобы чувствовать хоть что-то? ещё один щелчок. ток бьёт внутрь. ки хун вздрагивает, когда внутри него становится слишком тепло — почти горячо. он слышит тихий звук жужжания: он путается с гулом в его ушах. он хотел бы чувствовать только боль, это было бы не стыдно; но искры внутри прокатываются по стенкам дрожью, ощутимым покалыванием. это не должно быть приятно. ки хун пытается запретить своему телу реагировать: хочет раствориться в темноте, хочет смотреть на себя будто со стороны. отделить своё сознание от тела, предательски отзывающегося на силикон. отделить себя от бёдер, дрожащих против его воли. от пальцев ног, едва касающихся холодного пола, и поджимающихся в сладкой дрожи. тело ненавидит его, тело не подчиняется: оно жадно хватает то, чего не чувствовало так давно; захлёбывается, изголодавшись по прикосновениям. член напрягается сильнее; встаёт, топя ки хуна в позоре. кольцо сжимает его твёрдой хваткой, и кровь пульсирует между ног — отдаётся болью. болью и — разливающимся теплом внутри. вибрация на члене сливается с его мурашками, дрожит в такт его собственной крови. ки хун не может дёрнуться, не может вырваться. не может сопротивляться ведущему — и, что хуже, самому себе: ему приходится отдаться ощущениям, бьющим со всех сторон; спереди и сзади. тело издевается: боль в руках и в растянутом рту уже не ощущается такой резкой. она смягчается, сливается с экстазом — как будто это могло быть приятно. наверное, тело просто хочет выжить. никому не может быть приятно такое. стенки мышц внутри сжимаются. я сейчас кончу, думает ки хун в ужасе, я не вытерплю, я сейчас кончу. но судорога обманывает его, и оргазм не наступает — это покалывающие пульсации заставляют чувствовать себя так. ки хун сжимает и разжимает себя на твёрдом силиконе; ток бьётся в нём искрами и вводит в предоргазменное состояние — ещё до оргазма. на последних остатках сознания ки хун продолжает бороться. инстинктивно сводит ноги, чтобы уменьшить стимуляцию. это приводит только к новым судорогам; с этим ничего невозможно сделать. стоны пробиваются через кляп. вытекают нитями слюны, мажут подбородок, стекают на ключицы. теперь мокро со всех сторон: мокро и стыдно. ин хо под маской чувствует, как горит лицо. как же красиво и разбито сейчас выглядит ки хун. как хочется прикоснуться к его влажной коже. нельзя. это наказание. сфокусируйся на этом, чёрт возьми. ин хо резко делает пару шагов назад, будто боится обжечься — не о ки хуна, а о собственные эмоции. стискивает зубы. нужно отогнать эту волну — в его голове давно отведено место для всего, что не подходит роли ведущего. он отвечает за правила. он не может сам их нарушать. но организм не слушается. пульсирующий член под формой — слишком человечное для ведущего и слишком физическое. ещё пара шагов назад. это не помогает. к чёрту. ки хун так дёргается — ему сейчас не до посторонних шумов. ин хо резко снимает маску. подумав ещё секунду — перчатки. он тяжело опускается в кресло. пальцы сжимаются на члене через ткань. пытаются повторить тот же ритм, в котором сейчас извивается ки хун. до чего же ки хун изголодался, думает ин хо. девайсы даже не на максимуме, а его уже так ведёт. и сразу обрывает себя: это наказание. не здесь. не перед ним. бёдра двигаются в такт глухим стонам ки хуна. дыхание сбивается. это наказание. в какой момент это стало наказанием для ин хо? он тихо шипит. такт слишком медленный, чтобы кончить. щелчок. стимуляция усиливается, заставляя ки хуна выгибаться в немом крике. слишком сильно и слишком много. ки хуна сжимает со всех сторон: он уже не понимает, что вибрирует и где. вибрирует его кровь, тело трясётся в такт. он забывает, где кончается резина и начинается собственное тело. резкие удары током внутри выбивают из него остатки сознания, — и ки хун кусает силикон во рту до боли в деснах. член напряжён так сильно, что кольцо на нём кажется всё теснее и теснее — вот-вот, и раздавит целиком. сжатый и сдавленный, ки хун больше не может терпеть. несколько толчков внутри — и его член дёргается, расплёскивается спермой. она течёт по бёдрам, мажет разгорячённую кожу липким скользким холодом. это закончится, наконец это закончится. но оргазм не отпускает его. когда-то давно, в той жизни, он ощущался в несколько секунд. это всегда казалось приятно — и очень много. вот: вот что такое очень много. оргазм никогда не был таким ярким, никогда не встряхивал тело так сильно. долбящий вибратор с одной стороны, и тесное кольцо с другой — конфликтуют ощущениями; спорят, кому он достанется. и пока стенки изнутри трясутся судорогой, сдавленный член выворачивает оргазмом: кольцо тянет его в слишком долгое, тягучее удовольствие. в темноте, под повязкой, впервые вспыхивает свет — в зажмуренных глазах скачут яркие искры. сливаются с искрами тока внутри, между ног. ки хун будто наэлектризован целиком; будто он сам и есть один большой проводник. какой же он красивый, когда ему больно. ин хо зажмуривается, пытаясь сосредоточиться. это всего лишь физическая реакция. но картинка не гаснет, даже если закрыть глаза: влажный от пота, с пересохшими губами, изгибающийся — ки хун. он наконец позволяет себе расстегнуть ширинку и немного приспустить брюки. пальцы дрожат, повторяя ритм. ин хо давит на основание члена сильно, резко — превращая это в наказание для самого себя. но воображение наказывает его сильнее, чем мог бы он сам. ладонь скользит в такт влажным звукам, которые продолжают мучить ки хуна. вдалбливаться в него сильнее. ин хо тяжело дышит, грубо обхватывает свой член пальцами. не то. его губы были бы суше. грубее. он бы сопротивлялся. кусался— он закусывает губу, чтобы не проронить ни звука, и откидывается на спинку кресла. сперма выбивается спазмом, пачкает руку и форму ведущего. ин хо смотрит на липкие пальцы. хотелось бы сжимать ими челюсть ки хуна, а не собственную слабость. — пока хватит, — еле слышно шепчет он и тянется к маске. поднимает пьяный взгляд на ки хуна. нет, не хватит. ощущение, что никогда не хватит — пока он рядом. ин хо стискивает зубы. помни — это наказание. ещё один щелчок поднимает мощность до максимума. ки хун изводится, ломается внутри: такая сильная стимуляция после оргазма становится невыносимой, отдаётся между ног нестерпимым жжением; потные бёдра трутся друг об друга, раздражая кожу. искры в зажмуренных глазах складываются в лицо ён ыля. ки хун так сильно хочет чувствовать его вместо грубой резины — мягким языком во рту. осторожными пальцами на члене. и, внутри — внутри тоже. мозг вытягивает жилами самое нежное, самое важное: пытается, как может, защитить от боли. мягкий взгляд, всегда пристальный и обволакивающий. удар током внутри: пульсация ощущается как ожог. аккуратный, чуть вздёрнутый, нос. нежные губы, — после поцелуя они припухают и краснеют. уже мягкий член сводит болью в пульсирующем кольце. если всех пленников ждёт такая участь, то смерть — это подарок. подарок в чёрной коробке с розовым бантом. ки хун не хотел бы для ён ыля своей участи: и вместе с тем так эгоистично хочет, чтобы он был жив. боль побеждает. ки хун не справляется с гиперстимуляцией — вот-вот потеряет сознание. последнее, чем мозг успевает его обмануть: успокаивающие руки ён ыля, гладящие его по волосам; темнота снова забирает его — и он падает, падает, падает.