виски и соджу

пустота разливается под кожей. она давно поглотила всё, что было связано с ин хо — ин хо-полицейским, ин хо-игроком 132, ин хо-личностью. выжгла всё изнутри и оставила только холодный вакуум. ин хо срывает с себя куртку игрока, кидает её в угол. ткань бесформенным комком расползается по полу. ин хо сам — бесформенный комок нервов. было бы лучше, если бы он был в ярости, злился, крушил всё вокруг — или позволил себе грусть. но пустота забирает всё. футболка, ещё пахнущая ки хуном, летит следом в угол. туда же — штаны и обувь. будто ин хо пытается вместе с одеждой содрать собственные прикосновения — собственные чувства. в комнате темно и пусто. единственное живое в ней — абсолютно пустой ин хо, вывернутый наизнанку собственным наказанием. он зажмуривается изо всех сил: темнота давит на глазницы, а тишина — на уши, но это не помогает успокоить бурю внутри. он хотел сломать ки хуна, а сломал последний мост к прежнему себе. он пытается нащупать в этой пустоте что-то осязаемое, но пальцы скользят по осколкам чего-то, что не собирается в личность: здесь — обрывок смеха ён ыля, тут — чёртово «вы живы» ки хуна. всё здесь — чужое. чужие эмоции и чужие роли. у него нет даже собственной боли: он позаимствовал её у ки хуна и украл у ён ыля. это их история, не его — и она закончилась. пустота не давит и не спасает. она просто есть, и в этом её главная пытка: знать, что даже боль могла бы быть наполнением. шум открытого крана. вода стекает в раковину мутными каплями. как надеется ин хо — забирая с собой запах страха, боли и спермы ки хуна. но возбуждение въелось сильнее, чем хочется признавать. оно где-то там, в самой подкорке, соседствует с пустотой, но никогда не заполнит еë. ин хо ненавидит — не ки хуна, а самого себя. тело, которое предательски откликается на стоны, пальцы, которые снова хотят ощутить дрожь под собой, и губы, которым недостаточно тепла — он ненавидит их. ин хо смотрит в отражение и видит ён ыля с мёртвыми глазами. похоже, теперь он, сшитый из обрывков нежности прошлой жизни, будет вечно гнить внутри, разъедаемый пустотой. ин хо убирает чёлку назад, делает глубокий вдох. пора заканчивать с этой игрой. он переодевается. костюм ведущего кажется ещё более чужим, чем раньше. воротник давит шею, а перчатки впиваются в пальцы. ин хо хотел бы признать, что проиграл — но победители в этой игре никогда не знают, когда остановиться. на этот раз нет никакого плана — нужно просто вернуться в комнату. ки хун всё так же висит на наручниках. ин хо тихо щёлкает замками: сначала на одном запястье, затем — на втором. останавливает в себе желание поймать или поддержать — тело ки хуна падает на пол с глухим стуком. и всё-таки — в последнюю секунду ин хо подкладывает ему под голову руку, чтобы смягчить удар. и отступает к креслу. пусть уже проснётся, убьёт его, и пустота наконец поглотит его целиком.

***

ки хун приходит в себя от резкого падения. или от резких звуков: глухой удар тела об пол. тупой треск костей. шмяк — и горло снова першит кровью. он с силой вдыхает воздух. задыхается от самого дыхания — кислород не добирается до мозга, плавит горло тошнотой. ледяной пол впивается в остатки тела. мышцы, привыкшие к весу наручников, кажутся чужими — размякшими и дрожащими. когда ки хун пытается перекатиться на бок, правая рука безжизненно волочится за ним. каждое движение — через спазмы, через боль, через память мышц. он неосознанно сворачивается в клубок — и не может поверить, что тело свободно. свободно? свобода — тоже пытка. сквозь холодное онемение затылка просачивается тепло. пальцы касаются волос, приподнимают голову. прикосновение слишком… живое. слишком нежное для этой комнаты. — ён ыль? ки хун моргает, пытается выхватить образ — но руки из-под головы ускользают. ускользает лицо, которое он так и не успел увидеть. он снова остаётся один. ён ыля нет. ки хун не знает, был ли вообще. внутри глухо откликается, голосом мягче и выше, чем у ведущего: «думайте об этом, как о сне». откуда ён ыль мог знать? значит, сознание издевается над ки хуном: смешивает то, что ему дорого — с издевательствами ведущего. ему хочется вырвать этот психоз из себя с мясом. воспоминания вбиваются глубже с каждым вдохом: ён ыль не ударил бы его. не смог бы. ки хун кусает губы, стараясь вернуть мыслям ясность. кровь — солёная и настоящая. воспоминания о сексе с ён ылем — влажные и горячие. ускользающие. ки хун совершает над собой усилие и старается поднять голову. хруст позвонков в шее — противный, смешивается с гулом в ушах. ки хун ищет глазами ён ыля: но— находит чёрные ботинки. поднять голову чуть выше, — снова хруст — проклятые перчатки. в бреду ки хуну кажется, что они до сих пор в его слюне. плащ. и — чёрт возьми — маска. в беспомощности разливается злость: скручивает ки хуна решимостью. другого шанса может не быть. ки хун перекатывается и делает усилие, чтобы встать на колени. по ногам прокатывает холодная дрожь: они слишком долго не касались земли. ки хуна ведёт вперёд, вот-вот упадёт обратно — но он успевает опереться о пол ладонями. вот так. встать на ноги он сейчас не сможет — но хотя бы что-то. ки хуну кажется, что он никогда снова не сможет ходить. плевать: тогда надо ползти. ки хун слишком долго пытался добраться до ведущего. делал ставки игроками, друзьями. ведущий вырвал из него ещё одну ставку: смерть? — жизнь ён ыля. больше всего на свете ки хун хочет одного: отыграть его обратно. он решает идти ва-банк: и сделать последнюю ставку — единственным, что у него осталось. самим собой. он смотрит на ведущего неотрывно. собирает в себе то, что когда-то было его силами — и проталкивает тело вперёд, ползёт навстречу. запястья всё ещё кровят после наручников: и соскальзывают. приходится опираться на локти и протаскивать себя вперёд по холодному полу. одежды до сих пор нет — и не видно вокруг. ки хун мог бы ненавидеть себя за то, как отвратительно и жалко он выглядит, пока ползёт голый на четвереньках. но: плевать. господи, как ему уже плевать. с каждым новым движением по телу проходит судорога: ки хун ползёт как по раскалённым ножам. ползёт по собственной гордости — униженный, вытраханный, измазанный собственной спермой. и — ползёт по азарту. последняя ставка: сейчас или никогда. его тело — обломки; каждое движение рвёт швы. ему кажется, что эти пару метров становятся вечностью, но — он всё-таки доползает до ведущего. тот не двигается, и ки хун хватается за эту заминку — хватается за его плащ. дёргает на себя в отчаянии, снова и снова. не выходит: он слишком ослаб. мысли судорожно бьются друг о друга; у него есть только секунды. как в игре в кальмара: сбить защитника. когда собьёшь, сможешь стать на ноги. ки хун судорожно вжимается руками в бедро ведущего. тело жжёт болью — но он давит своим весом, а не мышцами. нужно просто рвануть вниз. рывок: и ки хун падает. ведущий падает на него. ладони ин хо прижимают запястья ки хуна к полу — без силы, скорее по привычке: когда всё время контролируешь, сложно отпустить. ки хун под ним дрожит — не от страха. дышит коротко, прерывисто, неотрывно смотрит. и ин хо позволяет себе смотреть ему в глаза в ответ — и не может вспомнить, когда он в последний раз смотрел. когда он смотрел — а не наблюдал. когда смотрел он — а не ён ыль. не анализировал, не пытался угадать наперёд, а просто видел то, что прямо перед ним. пустота как будто чуть отступает, позволяя вдохнуть впервые за долгое время. доля секунды — ин хо убирает одну руку с запястья ки хуна и кладёт её ему на подбородок. проводит большим пальцем, не касаясь губ. ки хун горит так, что хочется стянуть перчатку и ощутить это тепло голыми пальцами. какой же он живой. он освобождает и вторую руку — и сжимает ладони на шее ки хуна. пустота заполняется — не болью, не возбуждением, а чем-то, для чего у ин хо нет имени. пусть ки хун сломает его. пусть отнимет последнее, что осталось — и превратит эту пустоту во что-то ещё. пусть даже в пепел. ки хун цепляется за обрывки мыслей. обрывки мыслей складываются в план. он твёрдо смотрит вперёд и даёт ведущему душить себя. перчатки плотно обхватывают шею, царапают грубой кожей, оставляют синяки. пальцы сдавливают так сильно, что в глазах появляются тёмные пятна. слюни пузырятся в уголках рта — ки хун сознательно расслабляет шею, позволяя ведущему сильнее сжимать его. дышать уже тяжело, воздух едва проталкивается внутрь. но — ки хуну надо вытерпеть, дать ещё пару секунд. ведущий не успеет убить его. и, когда хватка станет сильнее — когда он подумает, что ки хун уже полностью в его руках, — увести голову в сторону. хруст. не костей: перетруженных связок. горло вспыхивает огнём — будь движение резче, ки хун сам бы переломил себе шею. воздух врывается в лёгкие обжигающим глотком: он ещё жив, ещё дышит. пора доказать это ведущему. риск оправдывается — хватка перчаток на секунду ослабевает; пальцы ведущего соскальзывают. пора: ки хун закидывает на него ноги, сжимает голенями чуть выше колен. использует секундное замешательство — и дёргает всем телом в сторону. резким и отчаянным толчком ки хун перекатывает ведущего под себя. самое главное — успеть сжать его тело до того, как он успеет дёрнуться. у ведущего преимущество: он не ослаблен, он сильнее, он контролирует ситуацию. зато у ки хуна есть злость, есть адреналин и — отчаянное желание отыграться. он не отступит: надо всего лишь сдавить его своим телом. ки хун переносит вес в ноги, давит ими вниз изо всех сил — и сжимает коленями бёдра ведущего. где-то в глубине, под рвотными спазмами и болью, вспыхивает ярость — слепая и животная. он сжимает кулак и со всех сил опускает его на маску. кулак идёт сверху, срывая кожу с костяшек об острые грани. ведущий дёргает головой — ки хун ловит мокрый хруст — где-то там, где должна быть челюсть. ударить снова. и ещё. и ещё. — нравится быть беспомощным? — гортань сводит спазмом, но ки хун выталкивает из себя слова между ударами. ки хун не знает, откуда в нём столько сил. адреналин течёт под кожей, — и он жадно хватает его, глотает; бьёт резче и резче. он чувствует, как ведущий непроизвольно выгибается под ним, пытаясь уйти от боли и прижаться одновременно. ки хун теряет счёт времени: чувствует себя в бесконечном припадке, который никогда не закончится. треск. хруст. на этот раз — не его тела. на этот раз — маски. ки хун почти забывает, что там, под ней, есть лицо. что грани темноты — на самом деле, человек. по маске расползается трещина. ки хун замирает: чувствует тёплое дыхание на суставах и— — привет, ки хун, — ещё удар. ки хун видит только половину лица; ин хо улыбается, — я тоже рад знакомству. ки хун видит ëн ыля. но глаза другие. тëмные, глубокие, с болью внутри. «ён ыль» пользуется этой секундной паузой, чтобы стянуть перчатку хотя бы с одной руки — и, не переставая улыбаться, стирает кровь с уголка губ большим пальцем. жертвой ему нравится быть больше, чем функцией. ки хун заносит руку для ещё одного удара — и пальцы медленно разжимаются. голая ладонь прижимается к щеке ки хуна. прикосновения слишком похожи на те, что были раньше — когда ки хун целовал ён ыля под пулями. и — когда ён ыль вжимался в его голое подвешенное тело. как ин хо и думал — узнав правду, он будет вести себя совсем по-другому. но ин хо не думал, что ему это так понравится. возможно, эта игра ещё не закончилась. — понравился ëн ыль? — тихо спрашивает он. у «ён ыля» разбито лицо. сине-фиолетовая гематома расплывается по скуле. кровь из носа течёт вниз — мажет кожу и треснувшие губы. ки хун знает, это снова психоз; это — бред его мозга. даже собственное сознание играет против него. нельзя засматриваться долго. нельзя останавливаться. сердце рвётся лоскутами: но ки хун выиграет не только у ведущего, но и у самого себя. собьёт наваждение с чужого лица — и, наконец, увидит, что там внутри. внутри ин хо трещит пустота; трещит по швам с каждым ударом. ки хун бьёт его не в ярости: это больше похоже на отчаяние. кулак врезается в скулу, кожа разбивается о кость — но ин хо не уворачивается, жадно глотает каждое движение. ки хун замирает, дрожь пробегает по спине. поднимает руку снова. ин хо снимает остатки маски и подставляет лицо другой стороной. — ещё, — с придыханием говорит он, не отрывая взгляд. он скользит голой рукой по бедру ки хуна наверх; выгибает спину. — сломай меня. где-то в этом аду пустота наконец раскалывается. тело ки хуна реагирует на толчки под собой: он теряет равновесие и падает; удерживается ладонями по бокам от ведущего. всматривается в лицо: вот так, совсем близко. чёрт возьми, как он хочет, чтобы ён ыль и правда был рядом. чтобы всё это — закончилось. забрать, увести его отсюда. куда-то, где у них двоих будет дом. кровь ведущего пахнет железом. под ним — запах виски. глубже — сладковатый запах кожи; так, как пахло от ён ыля. лихорадка почти побеждает ки хуна; вталкивается щупальцами в его истощённый мозг. ки хун чувствует себя неправильным и сломленным. но тело отзывается на окровавленное лицо «ён ыля», на просьбы, на его прикосновения к голому телу. даже голос такой же: сознание не даёт настоящему ведущему пробиться даже через звук. ки хун понимает — он больше не сможет ударить это лицо, даже если это его собственный бред. тогда он вгрызается в шею в бесполезной попытке сбить наваждение хоть так. зубы разжимаются — и язык скользит от ключицы до линии челюсти. чёрт. чёрт, он не должен поддаваться. ки хун приподнимает себя и давит шею ведущего предплечьем. свободной рукой тянется к собственному члену и наконец стягивает с него кольцо; со злостью кидает в сторону. сбрасывает с себя его символическую власть. — нехорошо так разбрасываться, ки хун, — наигранно грустно говорит ин хо, — всё-таки это подарок. или у тебя в отеле ещё много таких? ин хо приподнимается на локтях. не отвечает? а, вот в чём дело. взгляд ки хуна упорно прикован к чему угодно в тёмной комнате, кроме него. он не может вынести взгляд слишком знакомых чужих глаз. ин хо улыбается. — не хочешь со мной говорить? — мягко, как ëн ыль, выдыхает он. — странно. раньше нравилось. ки хун до хруста сжимает зубы. но плечи всё-таки вздрагивают — ин хо ловит эту микроскопическую реакцию, как голодный зверь. ки хун теряется. впервые не знает, что делать: он пытался говорить с ведущим по-разному. но — видимо, остаётся говорить только на понятном тому языке. что-то тёмное и сломленное внутри подсказывает, что делать: ведущий сам показал ему. он больше не может бить — но может пройти рукой под плащом, дойти до брюк; резко дёрнуть и приспустить их вниз. если ки хун хочет выиграть, ему придётся принять правила игры. может, даже лучше, что он не видит настоящее лицо, — так победить будет легче. он выбьет из него правду, выбьет ответ на каждый чёртов вопрос. и — главное, собьёт лицо ëн ыля с ведущего в своей лихорадке. — о, вот так? — ин хо весело. он приподнимает бёдра, помогая стянуть с себя штаны. — мы ведь ещё толком не знакомы, ки хун. ты всегда так себя ведёшь на первом свидании? он смеётся, обнажая зубы — и резко замолкает, приняв строгий вид. — хорошо, что я убил ëн ыля. он резко тянет ки хуна на себя — тот изгибается в попытке вырваться, но ин хо крепко держит его за талию. — так и будешь молчать? — ин хо целует вырывающегося ки хуна за ухом. чувствует, как у него замирает пульс. — посмотри на меня. я и есть ëн ыль. он зажимает лицо ки хуна своими ладонями, не давая отвернуться. ки хун наконец встречается с ним взглядом. всматривается в красивое лицо; в кровь на нём. хочется стереть её — и он инстинктивно проводит пальцем по разбитой губе. долго смотрит на палец в его крови. одёргивает себя: нужно бороться дальше. — неправда. неправда, — голос ки хуна срывается в хриплый крик. — я сам его видел. ты ничего с ним не сделал, — и, совсем отчаянно, — ты не можешь быть им. — вот так. а теперь — ненавидь меня. ломай. бей. что хочешь, — ин хо так близко, что их дыхание смешивается. пустота внутри сжимается. что её вытесняет? азарт, веселье, надежда? неважно, лишь бы оно не прекращалось. ки хун жмурится, чтобы больше не видеть ничего. сопротивляться всё сложнее — хочется отползти в угол и сжаться. но — надо идти дальше; не верить, не вестись у своего бреда на поводу. одной рукой он опирается о пол. свободной — тянет вниз бельё; с силой сжимает бедро — останутся синяки. как это сделать правильно? ки хун не трогает его мягкий член, обходит пальцами и проводит подушечками вдоль входа. кажется, теперь нужно втолкнуть. кажется, так делал ён ыль— ки хун резко отстраняется. выпрямляет спину, отдёргивает себя; и вжимает в глаза тыльные стороны ладоней. ладони пахнут кровью; его собственной, с разбитых костяшек. и — чьей-то; того, кто лежит под ним. вопросы бьются внутри, выворачивая сознание наизнанку. проходят ударами вдоль позвоночника, дрожью под кожей. откуда он знает, что ки хун видит? лицо может обмануть. запахи могут обмануть. голос может обмануть. но слова — не могут; его сознание не придумало бы так. думайте об этом, как о сне, говорит ведущий три года назад. думайте об этом, как о сне, повторяет ён ыль. может, это и правда — один бесконечный кошмарный сон. ки хун сжимает глаза так сильно, что под веками выступают яркие пятна. дышит сбито, в отчаянии готовится убрать ладони и снова посмотреть в это лицо. сделать рывок. он был готов рывком сломать руку; рывком свалить ведущего на пол. но рывком опустить руки от глаз — почти невозможно. глубокий вдох— — кто ты? дрожь разрывает тело. к горлу подступает спазм. лицо ён ыля — слишком знакомое; улыбка на нём — слишком чужая. ин хо замирает. вопрос — как лезвие гильотины. сейчас уже поздно менять одну маску на другую. нужно или врать, или— ин хо встаёт с пола; пальцы еле видно дрожат, пока он застёгивает брюки ведущего. в голове проносятся тысячи сценариев: ки хун, который его душит; ки хун, который бьёт его ногами; ки хун, который в него стреляет. или — ки хун, который в него вдалбливается; ки хун, который протаскивает его по полу; ки хун, который связывает его. но это всегда — ки хун. всё крутится вокруг него. ни в одном из этих сценариев ин хо и представить не мог, что они просто поговорят. наверное, он совсем поломанный. — ин хо, — наконец произносит он. имя — как тяжёлый камень, тянущий его в реку. — я хван ин хо. наверное, надо добавить что-то ещё: ведущий. ëн ыль. полицейский. призрак. но все эти ярлыки сейчас кажутся лишними. сейчас он не функция и не маска, он — оголённый нерв, дрожащий в пустоте. он ждёт, что ки хун рассмеётся, заорёт, плюнет, вцепится в горло — но он молчит и смотрит, словно пытается что-то прочесть у него на лице. ин хо рискует ещё раз — и протягивает ему руку. — ну, что дальше, герой? — в голосе звучит насмешка, но на губах дрожит хрупкость. — убьёшь меня? изнасилуешь? попытаешься перевоспитать? он замолкает; в горле чувствуется горечь. сейчас ему нечего терять — кроме чужих ожиданий. — пойдём со мной? пустота внутри затаила дыхание. ки хун смотрит на него исподлобья; ловит каждое слово, что он говорит. ведущий? ён ыль? — ин — хо, — перекатывает ки хун во рту. берёт его руку и тянет себя наверх; мышцы в ногах по-прежнему расплавлены, стоять сложно. ки хун шатается; сжимает плечи — ин — хо — чтобы не упасть. сжимает их крепко; будто пытается поймать ускользающий фантом. — имя... оно значит… гуманный и благородный? — он поднимает одну бровь; уголок губ дёргается в тень усмешки. — иронично, а? это всё слишком неправильно, слишком сюрреалистично. ки хун не знает, хочет ли он проснуться — или поймать этот сон и остаться в нём. ки хун тянет ладонь к его лицу. стирает кровь, которую сам и оставил. но только размазывает её; и гематомы никуда не уходят. он водит рукой по царапинам и ранам — и прощупывает лицо рукой. так и не верит своим глазам: и, как слепой, хочет увидеть его ладонями. — извини, — вырывается из него: всё ещё голого, униженного, едва стоящего на ногах. — извини, что я наделал. вздёрнутый нос. выраженная линия верхней губы. чёлка, убранная назад — но такая же мягкая. — ну и зачем это всё? — хрипло выдыхает из себя ки хун. — хоть одно твоё слово было правдой? ин хо понимает, что правды было больше, чем он изначально думал: полицейское прошлое, смерть жены и ребёнка, чувства ëн ыля — нет, его чувства. — хоть одно моë действие было ложью? — парирует ин хо. перед ки хуном стоит чужой человек. и одновременно — слишком близкий. и ки хун ломается: с треском проходит последний рубеж. он притягивает к себе лицо — ин — хо — ближе и целует его: как тогда, в ночь штурма. с такой же отчаянной и слепой верой. хватает его поцелуй как спасение и облегчение; значит, он жив — кем бы он ни был. поцелуй обжигает током. ин хо замирает от шока: он ждал удара или презрения, но не этого. не этого странного, до боли знакомого и одновременного чужого прикосновения, солёного от крови и горького от души, вывернутой наизнанку впервые за столько лет. что делать дальше: потом. боже, потом. больше всего ки хун хочет одного: застрять в этом моменте. ки хун целует его, с отчаянием хватаясь за затылок, впиваясь пальцами в волосы — словно боится, что и этот призрак рассыпется перед ним. губы дрожат, но не отпускают. и ин хо наконец отвечает на поцелуй. обнимает ки хуна за тонкую талию — скорее машинально, и тут же пытается убрать руку: слишком смелое движение. сейчас ин хо абсолютно обнажён. но ки хун прижимает его ладонь обратно к голым рёбрам. — ты победил, — ин хо разрывает поцелуй. — нет, ты, — ки хун целует его в уголок разбитой губы и глупо улыбается — как когда-то давно, на первых играх. — ты ужасный ведущий. ин хо хрипло смеётся и набрасывает плащ на плечи ки хуна. это капитуляция.