Fall in love

Минхо с наслаждением растянулся на кровати, впервые за долгое время ощущая, как стены вокруг перестают давить, уступая место мягкой тишине и покою. Полумрак комнаты окутывал их, словно нежное покрывало, и всё, что существовало для Минхо, — это тепло спящего Джисона, которое он прижимал к себе за узкую талию. В комнате царила особая, тихая атмосфера — лёгкий запах свежести смешивался с тонкой сладостью ароматических свечей, мерцающих на прикроватном столике. За окном медленно угасал вечерний свет, окрашивая небо в мягкие оттенки розового и сиреневого, а вдалеке тихо щебетали птицы, словно напевая колыбельную. Лёгкий ветерок играл занавесками, принося с собой прохладу и успокаивающий шелест листьев. Минхо за долгое время наконец был спокоен и расслаблен. Как только по рации Чонину передали, что с Феликсом и Сынмином все в порядке, Ли выдохнул и отбуксировал их с Джисоном к себе. На сегодня потрясений было достаточно. Минхо осторожно обнял Хана, боясь разбудить, и его руки с нежностью скользили по телу Джисона. Пальцы легко касались тонкой кожи, медленно исследуя изгибы и впадинки, словно запоминая каждую деталь. Минхо опустил ладонь на чужую талию, сжимая её мягко, но уверенно, а затем нежно провёл пальцами вверх вдоль спины, чувствуя, как ровное и спокойное дыхание Джисона медленно колышет его тело. Нос Минхо уткнулся в загривок, где кожа была тёплой и мягкой от сна. Его губы нежно коснулись основания шеи Джисона, оставляя лёгкие, едва ощутимые поцелуи, словно шепча беззвучные слова любви и заботы. Пальцы Минхо слегка касались волос, играя с прядью, боясь нарушить хрупкий мир сна парня. Джисон спал глубоко и спокойно, и Минхо был благодарен за эту возможность — быть рядом, чувствовать его тепло и слышать размеренное дыхание, которое становилось для него тихой мелодией умиротворения. Он прижимал Джисона к себе теснее, словно защищая от всех невзгод мира, и снова касался губами его шеи, задерживаясь на мгновение, чтобы запомнить этот миг, это тепло. В этом молчаливом танце нежных прикосновений не было места словам — только глубокое, тихое понимание и доверие, которое согревало сердце сильнее любого огня. Минхо знал: здесь и сейчас — настоящая жизнь, и он не хотел отпускать эту нежность ни на секунлу. Уютная атмосфера была нарушена робким стуком в дверь. Минхо мгновенно насторожился и подорвался с кровати, стремясь поскорее прогнать ночного визитера, чтобы тот не разбудил Джисона. Но когда он осторожно открыл дверь, его глаза встретились с лицом маршала Чана. На удивление, тот выглядел умиротвороненно, даже мягко, что немного сбило Минхо с толку. Чан кивнул в знак приветствия, а Минхо ответил лёгкой улыбкой, стараясь не выдавать своей настороженности. — Проходи, — тихо сказал Минхо, проводя маршала за небольшой уголок импровизированной кухни, — только будь осторожен... Если разбудишь Джисона, я за себя не ручаюсь. — Нарушение протокола "сорок два точка четыре", капрал Минхо, наказываются содержанием в воинской дисцилинарной части сроком до двух лет, — Чан улыбнулся в ответ, понимая всю серьёзность предупреждения, и приглушил голос, чтобы не нарушить тишину комнаты, — служебные романы — запрещены. — Выдели мне тогда отдельный карцер, маршал, делить с тобой камеру, когда ты загремишь за это же нарушение, желания нет. В этот момент Минхо ощутил, как напряжение медленно спадает, но тревога всё ещё сидела глубоко внутри — ночь была полна неожиданностей, и он был готов к любым испытаниям, лишь бы сохранить этот тихий оазис покоя. Минхо осторожно закрыл дверь за Чаном, и они уселись на стулья у маленького столика в уголке кухни. В комнате царила полутьма, лишь слабый свет лампы отбрасывал мягкие тени на стены. Минхо налил им обоим оставшийся кофе — горький и крепкий, — и передал чашку гостю. Чан вздохнул и, делая глоток, первым заговорил: — Минхо, я хочу извиниться за свою грубость, когда мы говорили в моём кабинете. Война — тяжёлое время, и иногда я позволяю себе слишком много… Минхо улыбнулся, приподняв бровь: — Грубость? Чан, ты просто тренируешь мою выдержку, — он усмехнулся, — хотя, если честно, всегда казалось, что это я хожу по тонкому канату твоего терпения. Чан тихо посмеялся, а Минхо продолжил: — Но знаешь, если бы мне платили за каждое твоё строгое слово, я бы уже купил себе остров и съебался от всех этих бесконечных сражений. Чан рассмеялся, и разговор продолжился. — Мы оба знаем, что это не так, — уголки глаз Чана были изрезаны мелкими морщинками из-за мягкой улыбки, и Минхо впервые задумался, сколько же лет они провели бок о бок вместе, он помнил Бана еще мальчишкой, боящегося входить в кабину егеря, сейчас же перед ним сидел мужчина, маршал, готовый вести людей и отдавать приказы, неколеблющийся, даже когда слышал несогласие, — ты не бросил егеря, когда остался без второго пилота, не бросил бы и за миллионы долларов, — он крепче сжал кружку в руках, — хотя удивлен, ты отлично справился с координированием. — Я просто хорош абсолютно во всем. Это нужно принять как факт, — Минхо отпил кофе, тихо сербнув жидкостью, промакивая засохшие губы, — что решил Корпус? — Все улажено. Ганнибал… — голос Чана понизился, — он жив. Его видели внутри стен нового города. Никто не знает, как он выжил, но факт остаётся фактом. Его возвращение меняет всё. Минхо сделал вид, что серьёзно задумался, а потом с притворной озабоченностью сказал: — Жив? Ну что ж, значит, он решил, что смерть — это слишком скучно, и решил вернуться на вечеринку. Надеюсь, он хотя бы принес с собой торт. Они оба рассмеялись, и атмосфера в комнате на мгновение стала легче. Разговор перешёл в более спокойное русло. Они долго говорили, разбирая детали ситуации, вспоминали прошедшие бои и планы на будущее. Кофе оставался практически нетронутым, а дым от сигарет наполнял комнату тонкими, едва уловимыми узорами. Чан затянулся и сказал с искренней благодарностью: — Спасибо тебе, Минхо, за то, что повёл «Джинерет». Без этого мы бы не были там, где сейчас. Ты сделал больше, чем просто командовал — ты вдохновил людей. Минхо усмехнулся, поигрывая пальцами с чашкой: — Вдохновил? Хм, если вдохновение — это значит, что я не разорвал всех на части, то да, я действительно талантлив. Чан рассмеялся, а Минхо почувствовал, как напряжение немного спадает. — Это был не только мой выбор, — тихо продолжил Ли, — а выбор всех, кто был рядом. Я не поступил бы так, если бы не Джисон. Чан кивнул, глядя в сторону окна, где уже начинал светать новый день. "Пусть будет так, — подумал он, — пусть будет надежда. И пусть эта война не отнимет у нас больше, чем мы готовы отдать. А если отнимет — ну что ж, по крайней мере, у меня будет куча историй для барных посиделок." — Слушай, Чан, — начал Минхо с лёгкой улыбкой и прищуром, — а ты в курсе того безумного плана Чонина, Феликса и Сынмина? Или я один тут нервничаю? Чан спокойно откинулся на спинку стула и ответил, не скрывая уважения: — Знаю. Более того, я одобряю этот ход. По сути, войти в дрифт с кайдзю, чтобы понять их мотив — это найти способ положить конец этой войне раз и навсегда. Минхо хмыкнул. — И ты готов поставить на кон жизнь пилота? — Война отняла слишком много жизней, слишком много разрушений. Сентиментальности здесь уже нет места. Пришло время действовать решительно и безжалостно. Этот план — наш последний шанс. Минхо задумчиво кивнул, ощущая, как в груди смешиваются тревога и решимость. — Значит, мы действительно на грани чего-то большого. Пусть будет так — никаких отступлений и слабостей. Время заканчивать эту войну. Чан улыбнулся, в его глазах сверкнула искра твёрдой воли. — Именно. И если кто-то сможет это сделать — то только мы. Вместе. Маршал поднял чашку, и они чокнулись, словно подтверждая невысказанное обещание. — За нас и за будущее, — сказал он тихо. — Знай, Чан, я пойду даже в ад. Только пообещай, что позаботишься о Чонине и Джисоне. — Я не могу, ты же знаешь. — Чан... — Хорошо, я обещаю, Минхо. Я позабочусь о них столько, сколько у меня самого осталось времени. Минхо и Чан сидели за старым деревянным столом, который скрипел под тяжестью забытых воспоминаний и невысказанных слов. В комнате, где тусклый свет лампы мягко ласкал края, а тени танцевали на стенах, время будто растекалось, превращаясь в густое, вязкое пространство, наполненное запахом табака и горечью остывшего кофе. Их пальцы, слегка дрожащие от усталости и тревоги, сжимали тонкие сигареты, словно единственную ниточку, связывающую их с реальностью. Дым медленно поднимался, обволакивая лица, и казался живым — он извивался, играя в воздухе, словно пытаясь ускользнуть от сурового мира, в котором они оказались пленниками. Минхо стряхнул пепел, который, словно мелкие снежинки, плавно опустился в чашку с черным, почти горьким, как сама жизнь, кофе. Этот контраст — пепел, размывающийся в темной жидкости — казался символом их существования: хрупкое, быстро разлетающееся в прах, но неизменно связанное с горечью и холодом реальности. Они сидели, поглощенные мыслями, и казалось, что мир вокруг них — огромная безумная машина, движущаяся по законам хаоса и жестокости. Каждый звук за стенами комнаты — шум автомобилей, гул далеких голосов, скрип шин — казался слишком громким, слишком резким, чтобы не ранить внутреннюю тишину, в которой они пытались укрыться. Минхо медленно затянулся, чувствуя, как дым обжигает горло, оставляя после себя горьковатое тепло, которое, тем не менее, успокаивало. Он смотрел на Чана, на его лицо, освещенное мягким светом, где отражались усталость и тонкая печаль. В глазах Чана мелькали тени — воспоминания о потерях, о мечтах, которые так и не успели сбыться. В этот момент молчание между ними было тяжелым, наполненным словами, которые казались слишком горькими, чтобы произносить их вслух. — Жаль, — тихо сказал Минхо, голос его был едва слышен, словно он боялся нарушить хрупкую магию момента, — что мы родились именно в этой вариации вселенной. Чан медленно кивнул, выпуская из легких кольцо дыма, которое плавно растворялось в воздухе, словно символ их ускользающей надежды. Его руки слегка дрожали, и это дрожание казалось отражением внутренней борьбы — между желанием не сдаваться и осознанием, что мир, в котором они живут, слишком жесток и несправедлив. Их мысли плотно переплетались с запахом табака и горечью кофе, создавая особую атмосферу, в которой смешивались воспоминания и мечты, боль и утешение. Минхо вспомнил детство — беззаботные дни, когда мир казался огромным и полным возможностей. Теперь же тот мир казался далеким и чуждым, словно он принадлежал другому человеку, другой жизни. Чан, в свою очередь, ощущал на себе груз ответственности, который тянул его вниз, не давая подняться выше серых будней. Он чувствовал, как холод проникает в кости, но в этот момент холод был не только физическим — он был в их душах, в их мыслях, в каждом выдохе. В комнате становилось темнее, свет лампы мерцал, бросая длинные тени на лица. Минхо медленно стряхнул пепел в чашку, и в этот маленький жест вплеталась вся их усталость — усталость от борьбы, от постоянного поиска смысла в мире, который казался лишенным его. Пепел падал, тонкий и легкий, растворяясь в темной жидкости, и это зрелище было одновременно красивым и трагичным. — Иногда мне кажется, — начал Чан, голос его был хриплым, — что мы словно потерянные души, заблудившиеся в лабиринте времени и пространства. Мы пытаемся найти выход, но все двери закрыты. Минхо слушал, чувствуя, как слова Чана резонируют в глубине его собственной души. Они были связаны не только дружбой, но и общей судьбой — судьбой тех, кто оказался в этом безумном мире, где каждый день — это борьба, а каждая минута — шанс выжить. Дым, который они выпускали, казался мостом между прошлым и настоящим, между мечтами и реальностью. Он поднимался, растворяясь в воздухе, и вместе с ним исчезали их страхи и сомнения — хотя бы на мгновение. Минхо посмотрел на чашку с кофе — темная жидкость, холодная и неприветливая, была как отражение их внутреннего состояния. Но в глубине этой горечи еще теплел слабый огонек — огонек надежды, который не давал им сдаться. — Мы не выбирали эту вселенную, — сказал он тихо, — но мы можем выбрать, как жить в ней. Чан улыбнулся, слабая, почти незаметная улыбка, которая была наполнена силой и решимостью. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была наполнена не только печалью, но и тихой надеждой. Минхо и Чан затянулись в последний раз, выпуская дым, который медленно растворялся в воздухе, словно обещание нового начала. Минхо проводил Чана до двери, его шаги были тихими, почти неразличимыми в тишине раннего утра. Воздух был прохладным, но уже чувствовалась приближающаяся теплота нового дня. Когда дверь закрылась за Чаном, Минхо медленно повернулся и, не спеша, вернулся в комнату, где Джисон все еще спал, свернувшись калачиком на кровати. Он опустился на мягкий матрас, чувствуя, как тело устало, но разум продолжал бурлить тревожными мыслями. На часах было начало пятого утра — время, когда мир постепенно пробуждается, а небо начинает окрашиваться первыми нежными лучами солнца. Свет медленно проникал через занавески, окрашивая комнату в теплые оттенки розового и золотистого. Минхо смотрел на это пробуждение, ощущая одновременно и надежду, и страх. Новый день — словно чистый холст, который вот-вот будет исписан событиями, непредсказуемыми и, возможно, опасными. Скоро должны были вернуться с вылазки Сынмин и Феликс, на которых теперь они должны были положиться, но сейчас сердце его сжималось от тревоги. Предчувствие — холодное и тяжелое — сжимало грудь, заставляя дышать чаще, глубже, будто пытаясь подготовиться к тому, что должно вот-вот случиться. Минхо боялся. Боялся услышать плохие новости, боялся, что этот сумасшедший мир, в котором они жили, вновь нанесет удар, разрушит то хрупкое спокойствие, что еще оставалось. Он закрыл глаза, пытаясь унять тревогу, и в темноте увидел лица Сынмина и Феликса — их улыбки, их смелость, их веру в лучшее. Минхо хотел поверить, что новый день принесет не только испытания, но и надежду. Но где-то глубоко внутри он знал — путь вперед будет трудным. Солнце продолжало медленно подниматься, озаряя мир все ярче, и с каждым новым лучом казалось, что вместе с ним рождается и новая сила — сила бороться, несмотря ни на что. Минхо глубоко вздохнул, ощутив, как тревога постепенно сменяется решимостью. Этот день будет сумасшедшим, но он встретит его лицом к лицу. И пока рядом есть друзья, пока есть дыхание и свет — есть шанс пройти через всё. Под боком зашуршали, и Джисон медленно повернулся к Минхо лицом, его руки мягко обвили шею, словно цепи из нежности. Губы, чуть влажные и теплые, лениво коснулись подбородка Минхо, оставляя едва уловимые следы дыхания — легкие и манящие, словно предвкушение чего-то близкого и сокровенного. Минхо глубоко вдохнул, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее, и обвил Джисона за талию, ладони скользнули под тонкую ткань футболки, гладя мягкие изгибы боков, которые казались ему невероятно притягательными. Его пальцы нежно, но уверенно обвивали тело, исследуя каждую кривую, пока рука не опустилась на упругую ягодицу. Сжимая её крепко, но бережно, Минхо почувствовал, как Джисон невольно застонал — звук, наполненный томлением и желанием. Джисон притянулся еще ближе, губы нахлынули на Минхо с лёгкой страстью, находя его губы и усыпая их бесконечными, нежными поцелуями. Каждый поцелуй был словно шёпот на коже, ласкающий и будоражащий одновременно. Его руки скользили по спине Минхо, словно рисуя невидимые узоры, а дыхания смешивались в едином ритме, создавая интимную симфонию тепла и близости. — Хочу тебя, — Джисон толкнул Минхо в плечо, укладывая того на спину, сам плавно перетекая на него сверху. — Не знаю, чего ты еще ждешь, − Минхо жадно дышит грудью Хана, сминая в ловких пальцах грудные пластины и совсем невесомо проходясь по соскам. Джисон на его коленях такой плавкий и мягкий, что его невозможно не приласкать. Огладить грудь, пресс, подтянуть ближе за бёдра таким хватом, от которого точно могут остаться следы. Если его спросят, то, да, Минхо определённо нравится мужская грудь, а если она принадлежит Джисону, то нравится в абсолютном понимании этого слова. Розовые изначально, его соски наливаются кровью и приобретают оттенок спелой ягоды. Ли не смеет перечить мысли и слегка покусывает один из них. Хан протяжно вздыхает, — только тише, котеночек, твои стоны только для моих ушей. Пальцы Джисона вплетаются в густые волосы, массируют кожу; нежиться в прикосновениях Минхо , особенно когда они сосредоточены в районе поясницы, одно из самых любимых занятий для него, но не всё же ему ласки принимать. Оставляя влажные следы от поцелуев на шее Хана, Минхо прижимает его ближе к себе. Джисон ёрзает и сногсшибательно крутит тазом, на нем была одна только футболка, но и ее Минхо давно снял, оставляя пилота перед собой абсолютно нагим, абсолютно прекрасным. — Поможешь, мне? — Джисон выпутывает Минхо из его футболки и тянет за края спальных шорт, приподнимаясь на коленях с бедер старшего. Минхо одной рукой придерживает Джисона за поясницу, другой приспускает собственное белье, выпуская уже сочащийся смазкой член. — Так сильно хочешь член внутри себя, котеночек? — Минхо заводит ладонь за чужую задницу, проверяя нужна ли еще растяжка после ночного секса. Два пальца свободно исчезают в теплоте чужого нутра, и Джисон невольно роняет вмиг потяжелевшую голову на плечо Минхо, покорно выгибаясь вслед за движением пальцев в собственном теле. Ли нарочито тягуче слегка надавливает на простату, массирует и отнимает пальцы, когда Джисон совсем задыхается в собственных ощущениях и его хватка на плечах становится не в пример той, что была секундой ранее. Пальцы возвращаются на своё место средь мягких податливых стенок организма Хана, стоит ему только немного привести сознание в порядок, и Минхо убеждается, что тот еще контролирует свою громкость. Минхо с особой точностью и методичностью вводит и выводит пальцы, то проталкивая глубже, то лишь дразня подушечками растянутое колечко. Джисону нравится. Нравится до дрожи в коленях, которые будто сами собой разъезжаются от ощущения горячих пальцев Минхо. Нравится до шума крови в ушах и несдержанных тихих стонов в самое ухо Ли. Ему безумно горячо и хорошо. − Ну-ну, тише, сладкий, − Минхо даёт передышку, когда тихие стоны Джисона начинают переходить в скулеж, заигрывающими движениями кружа возле входа. Ли лишь улыбается своему комментарию, но Джисон, которому дали воздух в лёгкие, а не раскалённое плавленое железо, не сбивая при этом градус волнения, не сдерживает смешка, − какой же ты шумный… − Минхо улыбается шире и открыто хихикает над собственным поведением. − Я тебя убью, если кончу прямо сейчас, не прокатившись на тебе, − Хан очаровательно дуется, позволяя себе совсем немного былого подросткового азарта. − Так вперёд, − Минхо бодро шлёпает Джисона по пышным ягодицам обеими ладонями с достаточной силой, чтобы проступило лёгкое покалывание. Брюнет кладёт свои ладони поверх рук Ли и разводит ягодицы в стороны, открываясь полностью. Джисон приподнимается, чтобы направить пульсирующий член туда, где ему сейчас самое место. Опускается медленно, откровенно блаженствуя от шипения, которое издаёт Минхо в попытках не кончить раньше положенного − пока из Джисона не начнёт испаряться душа от сладостных пыток − и от чувства заполненности. Хан чувствительный в такие моменты. Чувствительный и по-своему беспомощный, поэтому придерживающие его ладони, направляющие руки Минхо ощущаются спасением. − А-ах!.. Наконец-то!.. − блаженно выдыхает Джисон, полностью опустившись на Минхо, ощущая каждую венку. Он упирается руками в изголовье кровати и тянется к губам Ли, чтобы запечатлеть на них долгий, сладкий поцелуй. Минхо скользит по чужим губам языком и тут же толкается им в приветливо разомкнувшийся рот, влажно ласкает язык, не позволяя резких движений, но заливая Джисона румянцем по самые плечи. Его пальцы несколько раз сжимают и разжимают желанную задницу, раздвигая половинки и плотно сдвигая их. Джисон стонет в поцелуй, стоит только сделать несколько движений бёдрами, и трепетно сжимается, обхватывая ствол ещё более плотным, жарким пленом. Минхо ловкими движениями скользит горячими пальцами выше к талии, прессу и груди. Оглаживает их, почти не оказывая давления, лишь мимолётно раскаляя самые трогательные зоны, и вновь опускается ниже, ловя при этом дрожь его тела и ощущая на животе проступившую на члене Джисона естественную смазку. Минхо на пробу толкается, придерживая брюнета за бёдра ближе к себе. Джисон дышит тяжело, загнанно, но ведет себя намного тише, нежеле в предыдущий раз, принимая правила игры, пот прозрачными каплями стекает с его шеи по груди. Минхо ловит его губами на полпути, очерчивая языком траекторию движения влаги ниже, вынуждая Джисона немного отстраниться, чтобы не попасть в эту коварную ловушку − очередного нападения мягких, властных губ его соски не выдержат. Джисон смотрит в искрящиеся нежностью и любовью глаза Минхо, видя в них своё отражение, будущее и погибель, если однажды смерть разлучит их. Первое движение Хана тоже на пробу, ноги немного затекли, но гибкие крепкие мышцы вскоре будут в норме, а потому Джисон медленно приподнимается и опускается обратно с именем Минхо на губах. − Молодец, Ханни… − в голос Минхо возвращаются мурчащие интонации, и Джисон сдаётся плюшевости его голоса, грациозно прогибаясь в пояснице, наваливаясь на Ли, чтобы зажать свой ноющий от недостатка внимания член между ними, − ты ведь сможешь без рук? − Как будто бы… да-а… − Джисон бессознательно закатывает глаза и натурально видит звёзды от следующего толчка внутрь. Потрясающе невменяемый − вот как бы он описал своё состояние сейчас. Хан краем сознания ловит перемещение рук Минхо к его ягодицам, как он вновь сминает их и направляет несильным давлением вверх и вниз. Темп Минхо меняется из раза в раз, и сейчас Джисон, ведомый давлением чужих рук, движется плавно, мягко, но так чувственно, что нутром ощущает пульсацию и каждую венку этого члена. Они целуются вязко, мокро и местами очень пошло, но так хорошо, что Джисон просто не успевает обработать информацию. Только влажное хлюпанье и безнравственные шлепки кожей о кожу заставляют его сознание держаться на плаву. Мышцы немного ноют, но даже эта боль только добавляет страсти и возбуждения к теплу в груди и жаркому кому внизу живота. С каждым толчком Хан смелеет и опускается уже в своём рваном ритме, то задерживаясь на основании, покручивая тазом, срывая томные вздохи с губ Минхо, то игриво покачиваясь только на головке. И всё это время ладони Ли оттягивают его ягодицы в стороны для самого глубокого проникновения. Джисон не пытается контролировать ни себя, ни Минхо − он просто отдаётся во власть моменту, как раз в тот момент, когда особенно чувственно ощущает разряды по телу от комочка нервов внутри и останавливается, лишь плотнее прижимаясь к чужому паху. Особенно резкая волна пронзает Джисона и он мелко подрагивает, кончая на живот Минхо. − Ах… Ха-ах… Боже, Минхо… − Джисон с трудом смахивает налипшие на лоб влажные пряди, смаргивает капли пота с ресниц. − Ты великолепен, котеночек, − Минхо мягко целует его в покрасневшие от долгих ласк губы. Когда пелена оргазма спадает с него, Джисон с трудом перебирается на свободную часть кровати и следит за тем, как Минхо нетерпеливо ведет кулаком по своему стояку, следит за перекатом ещё напряжённых мышц на его руках и за не расслабляющейся задницей, когда семя струей оказывается на его груди. Лучший из возможных видов. − Чуть-чуть поваляемся, и нужно приводить себя в порядок, думаю, скоро нас вызовут. Минхо ещё никогда не жалел о своей правоте. Он стоял в коридоре, чувствуя, как холодок волнения пробегает по спине — не из-за страха, а из-за внутренней уверенности, что все идёт не по плану. Едва он успел как следует вылизать Джисона — с той лёгкой насмешкой и привычной бравадой, которая была их фирменным знаком — как за ними пришли. Они были единственными, кто прибыл в штатной одежде — простые, без формы пилотов, пропитанной запахом столовой и пота, с лёгкой усталостью в глазах и мягкой улыбкой на губах. На мостике атмосфера была густой и напряжённой, словно воздух перед грозой, пропитанным запахом озона и горячего металла. Огромные экраны мерцали приглушённым светом, отражая бледные лица присутствующих. Феликс и Сынмин стояли рядом, что-то отчаянно доказывая маршалу Чану. Чонин сидел в своем кресле, грузно опираясь лбом в сложенные на коленях руки. — Маршал, ситуация катастрофическая, — низкий голос Феликса перекрывал любые шумы в доке, — Вас там не было, но я видел своими глазами, разум кайдзю — как огромная компьютерная сеть. Они уже все знают о нас! Сынмин, слегка нахмурившись и поправляя очки, добавил с тревогой в голосе: — По моим расчетам, после нашего дрифта надвигается двойное явление. Два кайдзю появятся почти одновременно, и это — не просто совпадение. Скорее всего, они действуют слаженно, что значительно повышает угрозу. — Конечно, вы сами уже это озвучили, — маршал устало выдохнул, переводя взгляд на Минхо, что все еще стоял рядом с Джисоном чуть в стороне, — они уже все знают. Тех, что мы видели — развездчики. — А те, что придут, дезинсекторы, — закончил мысль маршала Минхо, — время у нас поджимает, да? В этот момент, за спиной Чонина, на огромных экранах зазвучал пронзительный сигнал — резкий и настойчивый, словно крик в ночи. Вся комната словно замерла. Феликс сжав кулаки, бросил взгляд на экран и произнёс с напряжением: — Вот оно. Началось. Мы не можем больше ждать. — Подготовьте егерей, — добавил Чан, сжимая в руках планшет, — это будет самый тяжёлый бой, который нам когда-либо приходилось вести. Нам нужно действовать быстро и слаженно. Минхо ощутил, как сердце забилось быстрее, кровь прилила к вискам, а воздух вокруг словно сжался. Слышимый сигнал был не просто тревогой — это был зов судьбы, зов к битве, которая начнётся прямо сейчас. Время словно остановилось на мгновение, и каждый из них понял — исход зависит от них.