Fall in love

— Черт, черт,— Минхо рывком сдергивает с себя шлем, откидывая его в стену, — твою ж мать. С самого начала это была тупая идея. Хенджин рядом сползает с кресла прямо на пол, его не хило трясет, он старается руками унять дрожащие плечи, из носа кровь течет так, что насквозь пропитывает ворот и манжеты рукавов водолазки, но в глазах начинает проясняться, и у Минхо потихоньку исчезает камень с души. Идея была тупая. У Минхо и так не было шибко больших надежд, что дрифт с Хваном закончится неописуемым успехом, что все вокруг окажутся дурачками, невидящие очевидного, что это было то самое простое и легкое решение, от которого он отнекивался будто чисто из вредности. Да, Минхо безусловно много себе позволяет на станции, хоть и не беспочвенно. Он может не присутствовать на групповых тренировках, посещать не все собрания, отсиживаться у командного управления, пялясь на мигающие датчики как кошка на луч от лазерной указки, доставать Чонина, их координатора, вписывать в накладные на поставки свои любимые десерты, ну или то, что за них теперь выдают в их постапокалиптичном мире. Зря что ли он пилотирует егерь уже с десяток лет? Но Минхо ни за что бы самолично не отлынивал от возможности найти себе второго пилота. С Хваном и впрямь могло получиться, у них общих воспоминаний накопилась еще со времен кадетства, они заканчивают шутки друг за друга, понимают с одного взгляда украдкой, по ночам порой поскрипывают кроваткой. Их дрифт продержался всего 4 минуты и набрал каких-то жалких 38%. Зато разрушил то, что и так зыбко было между ними. Все же прав был Сынмин. Сексом дрифт можно укрепить и стабилизировать, но в обратную сторону это не работает. Только благодаря платоническим отношениям за пилотирование егеря не встанешь. Теперь Хван пытается остановить кровоточащий нос и перестать дрожать, он все еще не поднимает глаз на Минхо, будто из всей сложившийся ситуации ему жаль только, что не оправдал его надежд. Видимо, Минхо все таки придется идти в рекруты. Минхо начал пилотировать егерь с шестнадцати, будучи чуть ли не самым молодым из пилотов, но своих лучших результатов он добился спустя пару лет, когда Чонин выпустился из училища, и его отправили на Дальневосточный рубеж, где и служил Минхо. Они не были родственниками, Минхо откусит язык тому, кто раскроет, что порой в момент беспечности и говорит о Чонине как о младшем брате, просто у них был общий 2006 год на Саппоро, куда их привезли родители на каникулы, когда один из первых кайдзю решил потоптаться по Японии, один сиротский дом, плач по усопшим в плечи друг друга. Они держали стабильный дрифт на 86%, пока одной вылазкой кайдзю третьего типа, ошибочно определенный как второй, не вспорол их егерю грудину. Чонин вопил в динамики так, будто это не моторное масло льется из движков, а он сам натурально истекает кровью, хотя отделался лишь тремя переломами на ноге. Они тогда все еще не разорвали дрифт, и Минхо чувствовал его боль, чувствовал как обжигают слезы его скулы, чувствовал учащенное дыхание и гул сердца под ребрами, но страшно ему не было. Может он и впрямь, как говорит большинство на станции, ненормальный. Больше Чонин не смог войти в дрифт, постоянно проваливаясь в ту ночь, когда его фантомно переломило надвое. Маршал Бан спрятал его за операторским креслом в сердце станции, и Минхо бы радоваться, что Чонин больше не будет подвергать себя опасности, каждый раз выходя в океан навстречу монстрам, и может действительно уйти в преподаватели, да готовить новых пилотов, только вот Минхо лучше вскроет вены, чем поставит своего егеря в стойло и позволит ему пылиться. — Минхо, — маршал Бан осуждающе склонил голову, все еще не расцепляя сложенных вместе рук на столе, — еще раз расколошматишь оборудование, и мне впрямь придется влепить тебе выговор. — Я не пойду учить блядских рейнджеров, как лучше пойти на обед к кайдзю, — Минхо надеется, что яда в словах достаточно, чтобы до маршала дошло в раз и навсегда, что Минхо думает об этой идеи. — Ты и сам был блядским рейнджером, а теперь еще более блядский пилот, — Чан редко переходит на грубости, но у всякого терпения есть свой край, и Минхо так любит по нему ходить, — ты, к сожалению, все еще слишком ценная единица для Корпуса обороны, чтобы тебя списывали со счетов. Минхо самодовольно улыбается на этот и впрямь сожалеющий тон Чана, что тянет тягуче-лениво: — Может тогда как в старые добрые, — заискивающе играет бровями Минхо, — только ты и я, одна кабина егеря. — Ты же знаешь, что я больше не могу. Минхо знает и даже немного сожалеет, что, поймав волну игривого настроения от непрямой похвалы и признания его исключенной важности и ценности, затронул эту тему и во время не прикусил себе язык. Чан один из немногих, кому удавалось пилотировать егеря в одиночку, и он получил такую ударную дозу радиации, что сейчас его слова «не могу» никакой не флирт, который с радостью Минхо бы подхватил, и не попытка набить себе цену, а реальное «не могу». Даже минута в егере могла стать для Чана последней. — Почему с Хваном не вышло? — Чан озвучивает вопрос, который и у Минхо вился назойливой мушкой. — Почему? Хотелось бы знать. Он не лукавит, даже не юлит от ответа. Все начиналось вполне стандартно для тестовой проверки совместимости, они даже не были в чертовом егере, а сидели как какие-то салаги без боевого опыта в лаборатории Сынмина на мягких креслах, с подключенными датчиками и шлемами. Это был так далеко от реального боя, и даже еще не походило на его стимуляцию. На старте приятно покалывало кончики пальцев, в голове начали мелькать обрывки чужих мыслей и воспоминаний, мельком проносились их общие истории и разговоры, а потом резь и боль между ушами, будто прошлись ушатом металлического ведра, и вот Хван фонтанирует кровью и лепечет на грани слышимости емкое «прости». Нечего Минхо прощать. Минхо четко умеет рассортировать свои воспоминания и знает, что лучше всего положить на нужную полочку как книгу, за которую будет другому пилоту удобно ухватится и продолжить дрифт, а что можно спрятать по дальше и не открывать ни для кого. Он легко проходит и сквозь чужие, особо никогда ни на чем не задерживаясь, не задумываясь и не воспринимая. После коннекта он тоже никогда не обсуждает то, что видел, то, что было в дрифте, остается в дрифте. Может, конечно, недостаток эмпатии сказывается. Другие же не чураются выносить всю грязь из чужой головы и порой даже открыто насмехаются над этим. Вот и о Минхо слава шла впереди него самого. Не то что бы его это хоть как-то задевало, но создавало определенные трудности при подборе нового пилота. Минхо не за что было смущаться, ведь он четко разграничивал чем можно делиться в дрифте, чем нет, и те подробности его жизни, о которых, после попытки с ним сконнектиться, пилоты тихо перешептывались у стен коридоров и за едой в столовке, Минхо не отнес бы к конфузным или стеснительным, он давно смиренно принял свое сиротство, любовь к котам и нежным пудингам, отдающим порошками и химозой. А об имидже он и не думал подавно. Но больше его нестандартной натуры — едкой смеси грубости, флиртующего языка, подколов по наиболее уязвимым частичками чужой души и нежности к обыденным вещам, пилоты боялись его способности выкидывать из дрифта. И, к сожалению, Минхо им не объяснить, что это во благо. Да, после такого резкого разрыва связи голова раскалывается и тошнит несколько дней, но это лучше помутненного сознания. — Завтра в семь жду тебя на площадке, — уже почти вышедшему из кабинета Минхо, кидает Чан, — возражения не принимаются. К нам перераспределяют с Тихоокеанского. Может судьба к тебе все еще благосклонна. Судьба к Минхо никогда не была благосклонна, ни в Японии почти двадцать лет назад, ни в сиротском приюте, где приходилось каждый день счесывать кулаки за кусок хлеба на них с Чонином, ни в ту ночь где-то посередине Индийского океана, ни сейчас. Минхо давно пустых надежд не питает.  — Однажды, — сказал ему Минхо, — из-за тебя меня, блять, убьют.       В его голосе не было ничего, кроме юмора и усталого облегчения, в его голове — ничего, кроме глубокой симпатии. Даже в терапевтическом отделении, в кабинетах на собрании, в столовой среди шепота и мнительных взглядов, в окружении поздравительных восклицаний, все еще присутствовало ощущение затянувшейся нейронной связи. В те дни Минхо думал, что она никогда не сможет полностью исчезнуть. Думал, что однажды проснется старым, и ему нужно будет лишь потянуться рукой к кровати над ним, чтобы знать каждую из мыслей Чана, будто бы те были его собственными.        Не имело значения, насколько маловероятно выглядело то, что они оба будут жить так долго, или же то, что в предостережении Минхо, возможно, таилось больше правды, чем его же веры в успех. — Среди них будет сеттер, твой шанс. Минхо лишь кивает, наконец заканчивая неприятный разговор. "Сеттер" значит. Он слышал о них, но никогда лично не встречал ни одного, настолько мало было людей подобных им. Сеттерами, на манер волейбольного термина, у них принято было называть пилотов, способных войти в дрифт с кем угодно. Им не нужно было выстраивать доверительных отношений с другими, общаться или подкреплять связь общими воспоминаниями. Коннект устанавливался легко, мягко проскальзывал через нейроны и держался стабильно. Конечно, для боя одной стабильности недостаточно, но это уже чуть ли не восемьдесят процентов успеха. Это то, что слышал Минхо в байках, как все происходило в действительности, ему, видимо, предстоит узнать. Обычно, когда Минхо возвращался в общежитие, он первым делом проверял шероховатость коврика перед дверью, чтобы узнать, не наступали ли на него с тех пор, как он ушел. На этот раз в этом не было необходимости: в окнах у него горел свет, изнутри доносились звуки The Sound, а с балкона тянуло ароматом полуготовых гамбургеров. Минхо замер перед дверью. Подумал о том, не поджать ли хвост и не податься ли к Чонину, чтоб избежать целой бури из говнища, ожидающей его за порогом. Чувство самосохранения определенно намекало именно на этот вариант. Самое печальное во всем этом то, что он скучал по Хвану. Он был веселый и забавный, путался в своих длиннющих ногах, ржал чайкой с каждой глупой шутки Минхо, был милым, когда эмоции брали верх, и с его дикцией начинала твориться какая-то вакханалия, был страстным, яростно сминая губы Минхо особо одинокими и холодными ночами, открывая шею доверительно для новых укусов над ключицами. Жаль, конечно, что дрифт у них не вышел. Возможно, грядущий разговор станет их последним. Хван точно не сможет относится к нему, как прежде, Минхо знает. Он открыл дверь, которая, конечно, уже не была заперта, и обнаружил пилота на диване, без рубашки, жующим бургер. — Ты самый странный грабитель из всех, что я видел, — озвучил Минхо. — Ты сбежал из лабы, — не прожевав, отозвался Хенджин, чуть не подавившись сухой булкой. Он взял бутылку пива со столика и открыл его кольцом. Упер непроницаемый взгляд в Минхо, пока делал долгий глоток. Минхо сглотнул. Потоптался на месте. Подумал, — да и хрен с ним, со всем! — и шагнул вперед, заключив Хенджина в объятия, придавливая к дивану. Тот, ничуть не дрогнув в ответ, покрепче притиснул его к себе. В эту секунду он снова был мальчиком, как будто ничего в его жизни еще не случилось. Пусть хотя бы на сегодняшний вечер, они притворятся, что не было никакой лаборатории, не было попытки коннекта, не было емкого "прости" полушепотом. Засыпая, Минхо слышал тихие всхлипы Хенджина, притягивая его со спины ближе. Он не будет спрашивать, что тот видел в дрифте. Снилась ему вновь та беспросветная ночь в сердце Индийского океана и последний совместный с Чонином выход "Либит". Минхо не мог сказать, почему именно это конкретное воспоминание прицепилось к нему, преследовало за их провалом. Это не были те, сказанные им, слова, потому что он говорил их так часто и в различных вариациях  — и до, и после битвы. Это не было предостережение Чана, потому что тот предупреждал его так же часто. Дело было даже не в еде, что в тот день выгодно отличалась от обычной. Возможно, виной всему был вид самого Чонина, покрытого синяками от шеи и ниже, потому что "Либит" опасно накренился после принятия удара на ту сторону тела, которую он контролировал, когда хвост кайдзю прошелся по брюшине егеря. Оранжевый свет над ними, что мягко падал на его лицо. Глаза Минхо блуждали по затылку Чонина, лежащего без сознания на койке в лазарете, и в голову лезли неясные мысли о том, что ему хочется коснуться его.  Возможно, это был тот факт, что в действительности он никогда не касался затылка Чонина. Ни в тот день, ни в любой другой, пока "Либит" не пал.        Что бы это ни было, Минхо размышлял об этом каждый день. Он думал, лежа на одной из коек в лазарете со сломанными рёбрами и рукой, развернувшись вбок так, чтобы иметь возможность видеть бессознательного Чонина с другой стороны помещения. Проигрывал еще раз каждую секунду этого воспоминания под закрытыми веками, когда спал. Он поправлял его детали с момента пробуждения до того дня, когда проснулся Чонин, приспосабливал своё дыхание к ритму дыхания напарника, ища глазами любое дёрганье его тела, любой признак, что тот выкарабкается из своей комы и посмотрит в глаза Минхо с узнаванием. Минхо не знал, почему продолжал думать об этом, но он искажал это воспоминание, пока не смог убедить самого себя, что это он тогда принял весь урон от кайдзю, что это он будто умер в ту ночь. На вертолетной площадке ветер колючим кнутом хлещет по щекам, мерзлыми руками забирается под камзол, схватывает будто мертвец. Минхо передергивает плечами и прислоняет ладонь ко лбу на манер козырька, в небе уже виднеется вертолет. — Если ты что-нибудь выкинешь, — Чан наклоняется к Минхо, и его теплое дыхание приятно опаляет кончик уха, — я тебя натурально запру в общаге. — Только если вдвоем Чан, только вдвоем, — Минхо пробивает на ха-ха-ха, он по кошачьи щурится, — признайся, спишь и видишь, как твой член будет таранить мою задницу. — Боже, заткнись. Минхо глухо смеется, широко растягивая губы в улыбке, и отворачивается от хлынувшего потока воздуха, разгоняемого лопастями приземлившегося вертолета. Сначала оттуда выходят солдаты в униформе, их механики принимаются выгружать спецтехнику и материалы из багажного отделения, когда Минхо замечает пилотов Тихоокеанского рубежа. Темно-зеленая форма ярко контрастирует с серым помостом, тяжелые ботинки отдают пустым гулом в ушах, он слышит мягкий смех, веселый звонкий голос, будто прибывшие приехали в лагерь на каникулы, а не пилотировать огромных роботов, рискуя жизнями, всякий раз выходя в бой. В небе пролетает группа вертолетов, транспортирующий американский белый егерь к ангарам. — Рады приветствовать вас на Дальневосточном рубеже, — Чан открыто улыбается, пытаясь показать максимум гостеприимства прибывшим пилотам. — Да, да, кто нас проведет до комнат? Парень, шедший в начале их небольшой группы, чей смех раздавался еще из только открывшейся вертолетной двери, нагло игнорирует протянутую руку маршала, шагая вперед. Темные коротко-стриженные волосы развеваются на ветру, у него мягкие полные щеки, аккуратная линия губ и темно-карие глубокие глаза. Минхо он сразу не понравился. Так бывает, что только взглянув на человека, понимаешь не твой, не будет никогда совместных вечеров перед теликом, одной бутылки прохладного пива, тепла чужого тела под руками, смеха над шутками, и одних мыслей на двоих тоже не будет. — Бесишь, белка, — Минхо звонко цокает, закатывая глаза. — Что ты сказал? — парень оборачивается, вперев озлобленный взгляд прямо в глаза Минхо. Ему приходится чуть задрать голову, что немного льстит Минхо, и уже делает на одну победу больше в его пользу в еще необозначенной, но совершенно точно неминуемой, битве. — Ты. Бесишь. Белка, — он четко чеканит слова, выдыхая последнее слово прямо в чужие чуть приоткрытые губы, заставляя отклонится, чтобы сохранить дистанцию. 2:0 Минхо задевает его плечо своим, проходя мимо в сторону ангаров, ему жуть интересно посмотреть на новый только прибывший егерь. — Кто это? — Ли Минхо, — отвечает кратко конвоирующий прибывших пилотов рейнджер, — он выкинет тебя из дрифта и оставит давиться кровью. Хенджин, так же присутствующий на плацу, поджимает полные губы. До вечера Минхо никто не беспокоит.