Fall in love

Минхо выскребается из ангара, когда солнце окрашивает небо алым багрянцем. Новый егерь и впрямь приковывает внимание. У него кипельно-белый корпус, уносящий мысли Минхо к воспоминаниям о снегах Саппоро, лакированные детали, округлая кабина пилота с милыми хоречными ушками на месте воздуховодов. Он еще не был в бою и не выглядит таким потрепанным, как "Либит" Минхо. Благодаря цифровым технологиям, он кажется гораздо легче, несмотря на припрятанные в оснащении плазма-пушки и, Минхо слышал, пары тесаков. Программа "Егерь" была впервые разработана доктором Ларсом Готлибом вскоре после того, как Джаспер Шенфельд предложил идею "Егерь" на конференции 2010 года в Сеуле, после четвертого нападения кайдзю на Сидней. До конференции Шенфельд искал более эффективный способ уничтожения монстров без применения ядерного оружия. Увидев, как его сын играет с игрушечным роботом и игрушечным монстром в своей комнате, он пришел к идее создания гигантских гуманоидных мехов, которые могли бы противостоять кайдзю, не прибегая к ядерному оружию. Идея доктора Джаспера Шенфельда была одобрена Организацией Объединенных Наций. С помощью Кейтлин Лайткэп, эксперта по интерфейсу «мозг-машина», Шенфельд получил финансирование, чтобы начать строительство первого прототипа егеря на складе в Питтсбурге. Однако стоимость производства заставила Панамериканский корпус обороны сомневаться в целесообразности дальнейшего финансирования Шенфельда и Лайткэп. Однако помощь Стакера Пентекоста в проверке эффективности системы Понса убедила Корпус обороны поддержать ученых в большей степени, чем раньше. Хотя постройка первого прототипа егеря-браулера Юкон Марк-1 прошла успешно, недостатки, связанные с перегрузкой нейроинтерфейса сознания пилота-испытателя, поставили под сомнение целесообразность егерской программы. Рискнув соединиться с разумом следующего пилота-испытателя, Серджио Д'Онофрио, Лайткэп создал связь между ними на основе технологии, разработанной DARPA, что позволило им одновременно успешно пилотировать егеря. Довольный результатами, Корпус обороны дал добро на производство большего количества егерей Марк-1, которые позже были развернуты по всему Тихому океану в определенных странах для перехвата атак кайдзю. Все егеря с первой по третью серии оснащались ядерными реакторами и поэтому существовал определенный риск заражения пилотами. Именно пилотом такого егеря и стал Минхо в шестнадцать и пилотировал "Либит" до сих пор, именно из-за такого Чан упивается йодом на завтрак, обед и ужин. "Джинирет", привезенный американцами белый егерь, относился уже к четвертому поколению и основывался на цифровых технологиях, минимизируя опасность для своих пилотов, находящихся в Конн-подах. На то, что для молодых рейнджеров "Либит" из-за ядерного сердца относился к допотопным развалюхам, Минхо лишь смеялся. Кайдзю совершенствовались, становились сложнее и непредсказуемее, некоторые имели способность пулять электро-магнитными волнами, из-за которых вырубало всю технику, в том числе и новомодные егеря. Не то что Минхового "Либит". В столовой как всегда шумно, гомон людей наполняет все помещение, Минхо чувствует себя чужим. В очереди на раздаче сразу притихают, стоит ему подойти. Его не гложет одиночество, он с ним в прекрасном тандеме, обоюдно удобном союзе и дуэте. К тому же у него все еще есть Чонин и, надеется, Хенджин, так что если в его душевном равновесии вдруг возникнет дисбаланс, он может поторчать с ними и попустит. С ними было легко сразу, как легко птицам махать своими крыльями, как цикадам распевать свои песни в опустевших городах. С ними было просто пялится в телек по вечерам, растянувшись во весь рост на диване в общей комнате, играть в тупые настолки, повысив градус в кружке с теплого ароматного какао хотя бы до пива, молчать тоже было просто. Они знали какой он, Минхо, и никогда не осуждали и не пытались переубедить в чем-то. Он мог быть резким и грубым, а потом подставлять голову под чуткие мягкие руки, чуть ли мурча кошкой, дорвавшейся до ласки. В такие моменты казалось, что они вправду друзья в лагере, не было ни многотонных машин в ангарах, ни табло, отсчитывающего часы с прошлой атаки кайдзю, не было снега Саппоро и разрушенных городов, не было похорон родителей без тел и поминальных залов по товарищам. Не все успевали узнать его ближе, сразу испугавшись и отдаляясь. Минхо, набрав еды на поднос, направляется к самому дальнему столу в столовой, за которым расположился Чонин. — Тебя не было видно этим вечером, — сказал Чонин, убирая трость за стол неподалеку от их подносов, освобождая стул для Минхо. Часть морщин на его лице разгладилась, когда он сел.   — Плохой день? — мягко ответил Минхо.        — Нас атаковали меньше, чем через месяц. Конечно, это плохой день.        — Я могу стянуть какие-нибудь болеутоляющие из лабораторной Сынмина, если хочешь. Под болеутоляющими я, конечно, подразумеваю марихуану.        — Он тебя убьет, — ответил Чонин, но при этом он ухмылялся, — и прекрати пытаться избежать этого разговора, ублюдок: я знаю, что ты разговаривал с Чаном.        — Он действительно пригласил меня на чай, — задумчиво произнес он, — милейший человек. Милый костюм.       Чонин уставился на него, явно не впечатлённый. Он потянулся к кувшину с водой возле них, и в этот раз лишь быстрые рефлексы Минхо помешали его содержимому пролиться, когда на полпути к их стаканам рука Яна начала дрожать. Минхо поддержал другую сторону кувшина, пока тот не поставил его.       — Дерьмо, — сказал Чонин. Он распрямил ладонь, положив её на поверхность стола, но дрожь не прекратилась.        — Мне…        — Все в порядке. Просто дай мне немного воды, у меня пересохло в горле.        Минхо повиновался и наполнил их стаканы сам. Чонин осушил свой, словно утопающий; парень был раздражен, как всегда, когда появлялась слабость в мышцах, но при этом не выглядел так, будто болело слишком сильно.       — Ты в порядке? — все равно спросил Минхо. Получилось более мягко, чем он намеревался. Он ни в коем случае не хотел, чтобы Чонин подумал, что его жалеют, жалость последнее чувство, которое тот заслужил, но Минхо не был настолько уж отбитым козлом и какие никакие крохи эмпатии ему удалось в себе сохранить, так что банальное беспокойстве за близкого человека он не мог скрыть, даже если бы откровенно пытался. Чонин  задержал взгляд на его лице на слишком долгую секунду, прежде чем ответить, растянув губы в небольшой улыбке.        — Да, — сказал он, поставив дрожащую ладонь себе на колено, где Минхо не мог бы её увидеть, — я в порядке.        После этого Минхо сосредоточился на своей тарелке. Так было проще притворяться, что вина по сей день не сковывает ему сердце, что он тоже якобы отпустил тот день, что ему не снится, что это он умирает раз за разом в егере вместо Чонина.  Они ели молча, окруженные хорошим настроением, сопровождавшим победы без жертв. Военные часы на стене были снова обнулены в тот момент, как поступило подтверждение смерти кайдзю. Многие люди постоянно поднимали на них облегченные взгляды, надеясь на дни и недели, не омраченные новыми атаками.        — Минхо, — тихо позвал его Чонин. Когда Минхо снова посмотрел на него, то взор его глаз был мрачным настолько, что он отложил вилку, — что ты сказал Чану?        И тогда Минхо осознал, чем именно было напряжение в поведении Чонина — виной — не только самого Ли она съедала по ночам, не давала дышать на пробежках под просыпающимся солнцем, преследовала по пятам каждую секунду. — Это ты надоумил его, — обвинил он Яна.        Тот сразу же расслабился, цокнул языком и ответил:        — Да, я. Нам нужно, чтобы ты вернулся в поле.        В каком-то смысле, это облегчало дело: спорить с Чонином было проще, чем с кем-либо еще, кого знал Минхо.        — Никому это не нужно, — ответил он, скрестив ноги под столом и убедившись, что не зацепил ног Чонина во время этого, — все прекрасно понимают, что в егеря можно запихнуть любую совместимую пару идиотов, какую только соберут. Как бы Минхо сам не рвался вернуться в кабину пилота, он понимал, что его слова не совсем уж лишены правды, даже речь Чана в кабинете о его исключительной важности для Корпуса обороны не имели значения. Они действительно могли просто собрать пары из перераспределенных Тихоокеанских и пустить их в бой, учитывая, что один из них сеттер. Да и "Либит" им не мешал забрать никто, ведь он принадлежал Минхо только на словах, и то, что он знал на нем каждую трещинку, каждый росчерк на металле и провел в нем больше времени, чем вне его, не делало егеря по-настоящему его. — Иногда я действительно не могу определить, дурак ты или просто чертовски оторван от реальности, — прошипел Чонин, понизив тон голоса, но тот получился не менее злым,— конечно же, они не могут. Нельзя просто запихнуть новичков в егерь и надеяться, что тот не разрушится на них.        — С нами они так и поступили.        — Да, потому что могли себе позволить это!        На них обернулось несколько человек. Минхо дружественно помахал рукой тем, кого узнал, из-за чего большинство их смутились и отвернулись, в то время как Чонин тихо выругался и восстановил своё спокойствие.        — Тогда это было иначе, — произнес он, как только вопрос всех сторонних наблюдателей был решен, — мы постоянно строили машины, всё больше и больше. Мы постоянно тренировали пилотов. У нас были деньги. Теперь у нас ничего из этого нет. Если ты думаешь, что Чан будет рисковать, посылая внутрь "Либит" кого-то, кроме тебя, то ты еще тупее, чем я думал. Это либо будешь ты, либо никто, Минхо.        — Что ж, тогда очень жаль, — холодно ответил Ли, — потому что у меня больше нет второго пилота.        Встретиться глазами с Чонином в тот момент было сравни тому, как пялиться прямо на солнце. Минхо видел, как его слова пробираются в разум Яна, будто черви. Видел, как тот сжал челюсть с такой же болью в глазах, которую он сам всегда ощущал в своей груди: то незаполненное пространство, в котором должен был быть Чонин, но не был — и никогда больше не будет снова — и не отвел свой взгляд.        Чонин глубоко вдохнул. Когда он заговорил снова, его голос был тихим.        — Ты можешь найти нового второго пилота.        Слышать от него эти слова было намного больнее, чем когда Минхо обсуждал эту тему с Чаном.        — Ты действительно так думаешь, Чонин? — еле слышно сказал Минхо, — ты был в моей голове. Ты знаешь, каков я. Ты думаешь, есть кто-то, кто сможет со мной справляться?        — Любой идиот смог бы с тобой справиться.        Губы Минхо дёрнулись сами по себе.        — Кроме тебя идиота никто, — он грустно улыбнулся, — даже Хван, хотя мне правда казалось, что он мог бы.        Минхо с легкостью видел на лице Чонина, как тот борется с улыбкой на губах, хотя те так и не двинулись ни в одну из сторон. Его беспечность исчезла, когда ладонь Яна снова появилась из-под стола и преодолела расстояние между ними, ухватив его запястье. Она больше не дрожала.        — Если бы я мог, — сказал Чонин, прервавшись, чтобы вдохнуть и посмотреть ему в глаза, словно желая убедиться, что Минхо слышал его, несмотря на совсем маленькое расстояние между ними, — если бы я мог, я был бы там с тобой в ту же секунду. Ты знаешь это.        — Я знаю, — удалось ответить Минхо. Сейчас столовая уже практически опустела: на всех базах егерей приемы пищи всегда были достаточно короткими, ибо работы постоянно было много. Отдых же происходил за закрытыми дверями, группами поменьше, в спальнях, и в пустых коридорах, и иногда в общем зале с телевизором. Минхо смотрел, как столы вокруг них становились покинутыми, а работники уже принялись протирать пол; он знал, что неповрежденная нога Чонина скоро начнет подергиваться под столом в нетерпеливом ожидании возвращения того наверх. Лениво перемешивая будайчхиге в своей миске, Минхо все таки поднял глаза к Чонину.       — Значит, предполагается, что я просто позволю какому-нибудь идиоту с искрящимися глазами, избранному для меня Чаном из Тихоокеанских, попасть в мою голову, — наконец сказал он, — у меня с нашими то не вышло, а тут вот так вот. В «дрифт» — и в бой.        — Не просто какому-нибудь идиоту с искрящимися глазами, — он взглянул Чонину прямо в глаза, приподняв бровь, и тот насмешливо повторил его жест, — это я убедил его принять их и впихнуть твою задницу в экипировку. Ты что, считал, что я позволю кому-то другому руководить отбором кандидатов?        — Думаю, нет, — медленно ответил он.          — Смотри, Минхо… — Чонин на секунду прикусил зубами свою нижнюю губу в удивительно детском жесте как для кого-то, кому вот-вот исполнится двадцать четыре; в жесте, от которого он никак не мог избавиться столько времени, сколько его знал Минхо: уже девятнадцать лет, — дело не в том, что ты бездельничал или что-то наподобие этого. Все видят, что ты правда пытаешься, — он наклонил голову, — но мы в отчаянии. Я в особенности не хочу, чтобы ты был там, когда я…        Он не закончил свою реплику. Минхо смотрел на остатки еды в своей тарелке, не говоря ни слова.        — Ты самый лучший пилот, который у нас когда-либо был, — наконец, сказал Чонин,— иногда я мог бы поклясться, что ты вел себя самоубийственно, но… Ты никогда не проигрывал ни одну битву. Двадцать пять заданий, двадцать пять убийств. Никто такого раньше не делал.        Двадцать пять заданий, двадцать пять убийств и одна ужасная, ужасная ошибка.        — Ты такой капризный, Ли Минхо, — протянули позади них, заставляя Минхо обернуться назад, чтобы посмотреть на того, кто вмешался в их разговор, — я тебя совсем другим представлял. — Подслушивать чужие разговоры нехорошо, белка, если так хотел послушать мой голос, мог бы просто сказать. Я бы шептал тебе на ухо всю ночь. Минхо ухмыльнулся, заметив покрасневшие кончики ушей у брюнета, полностью поворачиваясь к нему всем корпусом. — О том, как ты ноешь, что не можешь войти ни с кем в дрифт, у меня нет желания слушать всю ночь. — Сомневаюсь, что в тебя вообще кто-то когда-то входил, — парень реагировал так невинно по детски, смущение делали его щеки пунцовыми, он мило приоткрывал рот и едва ли мог удержать прямой контакт глаза в глаза, что Минхо не мог остановится со своим глупым флиртом, — в голову я имею в виду, конечно. — Завтра, в тренировочном зале, в пять, — он резким движением, почти нервным, схватил поднос, вставая со своего места, уходя из столовой. — Минхо, — Чонин громко цокнул языком, — и что это было? 3:0 Уже на подходе к общежитию, он видел, что в его комнате кто-то был, о том кто именно вопроса не вставало. Из окон расходился приглушенный свет и звучали тягучие ноты песен с радиоприемника. Хенджин редко включал его, только в тех редких случаях, когда неопределенность начинала сжирать его, прокрадывалась в самые потаённые участки сердца, стягивала узлами все мысли и чувства. С ним Минхо тоже все таки предстояло поговорить. Вчера, поддавшись слабости, они пытались притвориться, что все как раньше и ничего не произошло, но молчать и продолжать играть в игры Минхо не мог, это было бы слишком эгоистично даже для него. Комната встретила его приятным запахом сандала, кедра и лаванды, было тепло, и приглушенный свет настольного светильника создавал какое-то подобие уюта. Хенджин сидел на кресле, подобрав под себя худощавые ноги, облокотившись на острые коленки, он тихо подпевал звучащей песни, прикрыв глаза, полностью растворяясь в мелодии, так он пытался создать мнимое ощущение спокойствия, упорядочить беспокойные мысли, примириться с самим собой хотя бы на мгновенье. — Ты как? — Хенджин дернулся всем телом от голоса Минхо, широко распахивая глаза. — Не слышал, что ты пришел. — Я думаю, нам надо поговорить, — Минхо присаживается на корточки перед Хваном, аккуратно берет чужие холодные ладони в свои, поглаживая большими пальцами чужую барахатную кожу, ни рубцов, ни шрамов, не то что руки самого Минхо, — ты увидел в дрифте что-то, что тебя напугало. Я, — он затыкается на полу слове, проходясь кончиком языка по вмиг засохшим губам, — я могу чем-то помочь. — Меня напугало не то, что я видел, — Хван рук не выдергивает, но притягивает ноги ближе, нервно уводит взгляд в сторону, становясь совсем похожим на раненную птичку, которую хотели спасти и закрыли в клетке на все замки, — меня напугало, что я узнал об этом только в дрифте. Минхо тихо окает, понимающе кивает, ведь что-то такое он и думал, когда понял, что Хенджин начинает проваливаться в дрифт, путаться в потоке нейронных соединений, грязнуть в мешанине своих и чужих чувств, поэтому и выкинул его. Он знает, что принудительный выход из дрифта пилоты переживают тяжело, видел не раз, но это все еще лучше, если бы он позволил кому-либо или Хенджину, особенно Хенджину, стендапнуться и потеряться в суматохе реальных и лживых воспоминаний. Хван говорит о той ночи в Индийском океане, что тоже ни капельки не удивляет Минхо, он живет с воспоминаниями о случившимся, видит их во снах и под веками в свете дня. Всегда у людей есть то, что они не будут готовы отпустить никогда. — Почему ты никогда не говорил об этом, — Хенджин переходит на тихий шепот, перемешанный с редкими всхлипами, — тебе было так больно и горько, но ты и слова не сказал. Только Чонин очнулся, сразу принялся скакать по симуляциям и искать нового пилота. Ни слова, Минхо. Ты настолько не доверяешь мне? Неужели я бы не выслушал тебя. Сильным тоже нужна помощь. Минхо не знает была ли та боль, что видел Хенджин, его по-настоящему или все таки проекцией агонии Чонина, возможно, он смог настолько сильно убедить самого себя, искажая воспоминание, что теперь в дрифте его придуманные чувства воспринимались реальными. Сильнее чем Хвану он доверял лишь Чонину, тут не к чему придраться, но то доверие было другое. Дрифт это показал. Минхо правда доверил бы ему жизнь, открыл бы спину, и взамен Хенджин был ему предан, он уверен в этом. Но Минхо не говорил о своих чувствах не потому, что не доверял, он не мог точно сказать были ли они его или навязанными нейронной связью. Можно исписать сотни страниц о слабостях сильных и о сильностях слабых. Первой строчкой о Минхо будет — эмоциональность. Его эмоциональный диапазон не был таким широким, как у того же Хенджина, который так ярко радовался мелочам и горько плакал над глупостями. У Минхо было все просто — рассержен - злись, не доволен - язви, нравится - целуй, больно - молчи. Ему слишком рано пришлось повзрослеть и взять ответственность не только за себя, но и за еще более юного Чонина. Это не отмазка, но отчасти точно в этом может крыться проблема. О, еще почти десять лет в кабине егеря. Да, возможно, он перенял от гуманоидного мехи чуть больше, чем должен был. — Когда будет самая длинная ночь в году? — спрашивает вместо ответа Минхо. — Их уже было две. Длиннее уже не будет. — Тогда давай просто представим, что сегодня одна из них. Второй строчкой была бы — умение вести серьезные разговоры. Минхо подхватывает Хенджина под колени, поддерживая свободной рукой за поясницу, относит на кровать, сразу же впиваясь в чужие полные губы, того сразу будто бросило в жар, мощно вдарило по затылку и медленно стекло вниз, к паху, где приятно потянуло и защекотало нервы. Разговаривать Хенджину больше не хотелось. Темнеющим взглядом глянув в поблескивающие предвкушением глаза, он подался еще ближе и коснулся призывно открытых губ своими. Минхо толкнулся языком в рот, целуя страстно, глубоко, развязно. Глянув на раскрасневшееся лицо с поплывшим взглядом, Минхо прерывисто выдохнул, чувствуя, как возбуждение забурлило в крови. Склонившись, он влажно поцеловал в шею, с трудом сдерживаясь, чтобы не пометить кожу засосом. Ведя приоткрытыми губами по горлу, он ладонями оглаживал бока, плоский живот, и с нажимом проводил кончиками пальцев по соскам. Хван под ним тяжело дышал, так же хаотично оглаживал спину, давя под лопатками в попытке прижать ближе, и ощутимо подрагивал, стоило задеть чувствительную точку на манящем теле.        Зацеловывая шею и плечи, скользя языком по тонкой коже ключиц, Минхо резко съехал ладонями вниз, цепляя штаны с трусами и стягивая их со стройных ног. Более их ничего не разделяло. Минхо вклинился между бедер и всем телом вжал в кровать, вновь начиная целовать. Хенджин не уступал, целовал так же голодно и страстно, словно Минхо может исчезнуть, ерзал под ним, потираясь, и обеими руками сжимал задницу. Они оба тихо постанывали в поцелуй и притирались друг к другу, разливая под кожей выжигающее дотла желание. Перевернувшись вместе с ним на бок, Минхо смял шикарную задницу и повел бедрами, отираясь членом о член. У обоих стояло крепко, до выступившей смазки, что они размазывали по животам. Хенджин чувственно постанывал в поцелуй, обнимал его одной рукой поперек спины, а второй лохматил и без того растрепанные волосы. В каждом его касании чувствовалась такая отдача, Минхо точно ее не заслужил.  — Минхо… — Ли не дал ничего сказать, снова поцеловал, вылизывая горячий рот и поддевая язык, обласкивая его губами и чувственно посасывая. Разговоров на сегодня достаточно. Погладив по ноге, он сжал ее под коленом и уложил себе на бедро, сразу заполняя собой разработанную дырочку. Хенджин поджал ногу, сильнее стискивая внутри, и потянул за волосы, чтобы протяжно вдохнуть. Минхо лишь жестче вбивался в тугое нутро, хрипло постанывая. Переведя одну ладонь на член Хвана, он начал быстро ему дрочить. Тот громче застонал, принявшись раскачивать бедрами, толкаться в кулак и насаживаться на крепкий член. Все кончилось так резко, как и началось, Хенджин кончил буквально сразу после него, невозможно сексуально прогнувшись в пояснице и забрызгав спермой пальцы, только вот в руках Минхо на мгновенье представил чужую до нельзя узкую талию.