Fall in love

Вечерняя столовая гудела и бурлила, словно живой организм, где каждый звук — голос, каждый взгляд — часть общей истории. Стены из холодного металла и светло-серых панелей, казалось, впитывали в себя этот шум, создавая иллюзию укрытия от мира, который всегда был слишком жесток и непредсказуем. Тёплый свет ламп отражался от подносов с едой, поднимая в воздух аромат тушёного мяса, свежего хлеба и пряных трав — запахи, которые после долгого дня сражений казались глотком жизни. Минхо сидел за столом с Джисоном, их голоса тихо перешёптывались, словно стараясь сохранить хрупкость момента. Они смеялись, обменивались шутками, но в глубине души Минхо чувствовал, как тёмные тени прошлого неотступно следуют за ним, словно призраки, которых невозможно прогнать светом. Он никогда не желал быть героем. Никогда не хотел становиться тем, на кого равняются, тем, кто ведёт за собой других. В его прошлом было слишком много ошибок, слишком много бесчестных поступков и предательств — тех, о которых не говорят вслух, но которые жгут изнутри. Он был просто Минхо — человеком с изъянами и слабостями, который хотел остаться самим собой, без масок и ожиданий. Теперь же, когда взгляды окружающих наполнялись восхищением и благодарностью за его командование в бою с кайдзю, внутри разгоралось нечто иное — смесь горечи и странного спокойствия. Люди видели в нём лидера, опору, символ силы, но Минхо знал, что это маски, как и многие другие, что стоит допустить ошибку, обожание сменится презрением, вернется прежняя отсраненность. Это была не только честь, но и тяжесть, которую он не всегда мог вынести. — Видеть тебя настолько счастливым — просто омерзительно, — Чонин тяжело опустил свой поднос к ним за стол, садясь за пустой стул, заставляя Джисона вздрогнуть и оборваться на полу слове. — Ой, да ладно, Енна, не пизди тут, — Минхо наполнил еще один бокал водой для Яна. — Я не вру, а констатирую факт, — его усталость была видна в каждом движении, но в глазах горел огонь уважения и доверия. Минхо встретил его взгляд и на мгновение почувствовал, что, несмотря на всё, он не один. Что даже такие, как он, с их тенями и сомнениями, могут найти место в этом мире — пусть и в тени чужих ожиданий. В шуме столовой, среди взглядывающих и шепчущих, Минхо оставался собой — сложным, противоречивым, но настоящим. И, может быть, именно в этом и заключалась его сила. — Вы говорили с Феликсом или Хенджином о том, почему вас отстранили? — Чонин макнул краюшку хлеба в соус из-под мяса и наслаждением откусил от нее. — Нет, — у Минхо всегда была эта особая чуйка — словно внутренний компас, который не давал ему заблудиться в лабиринтах жизни. Она не просто подсказывала, что что-то идёт не так, — она кричала, будто свет прожектора, выхватывая из темноты малейшие тени лжи и скрытности. Особенно остро эта способность проявлялась, когда рядом появлялся Чонин. Чонин — человек с множеством лиц и тайн, словно книга с вырванными страницами. Когда он пытался утаить от Минхо какую-то информацию, словно невидимая нить натягивалась между ними, и Минхо чувствовал это всем телом. Его сердце начинало биться чаще, мысли путались, а взгляд невольно искал в поведении Чонина то, что он старался спрятать. Эта чуйка не подводила. Иногда достаточно было одного взгляда, чтобы понять: здесь что-то не так. Минхо не нуждался в словах — его интуиция была сильнее любых объяснений. И хотя порой это приводило к конфликтам, именно она спасала его от обмана и предательства. И Чонин знал это — поэтому пытался прятать правду, но всегда оставался пойманным в невидимую сеть чувств Минхо. — Тогда непонятно, — Чонин спрятал тяжелый вздох в глубине стакана с водой, отводя взгляд от пристального внимания страшего. — Непонятно что? — Это секретная информация. — Боже! Брось, Чонин, ты бы не начал разговор, если бы сам не хотел рассказать, — Минхо ухмыляется, прекрасно осознавая свою правоту. Если Чонин заговорил — значит, он уже готов раскрыть что-то, что давно держал в себе. И эта игра с молчанием и словами — не более чем хитрая попытка подготовить почву, чтобы потом выдать правду так, будто это было его собственным решением. — Феликс задумался о том, что Пак был не совсем не прав, и нам нужно попробовать войти в дрифт с кайдзю. — Маршал этого не допустит, — Минхо был готов услышать многое, но не очередные безумные идеи по борьбе с кайдзю, он зло прищурил глаза, смотря на Яна; рука Джисона мягко коснулась его поддрагивающей коленки, несильно сжимая, — мне еще престоит тысяча и один отчет о том, почему я был координатором выхода егеря, а ты думаешь, что он одобрит нечто настолько ебанутое? — Конечно, Чан будет против, — Чонин согласно кивнул, — конечно, Чан будет обязан доложить обо всем Корпусу, но, — если бы Чонин был животным, а не человеком, он сто процентов был бы лисой, хитрой плутовкой, Минхо убежден в этом, — маршала сейчас нет. — Что вы, блять, задумали? — Ну, знаешь, всех же нас под трибунал не отправят, да? — Вы уже что-то учудили? — Феликс и Сынмин сейчас отправились в порт вместе с группой для осмотра трупа кайдзю. Сынмину было десять, когда он впервые столкнулся с кайдзю — если, конечно, можно было назвать это столкновением. Всё детство он провёл в тихой деревне провинции Шаньси в Китае, под опекой бабушки, вдали от ужаса и разрушений, которые несли с собой эти чудовища. Он видел их только по телевизору — огромных, страшных, почти мифических. Даже собирал маленькие фигурки кайдзю, аккуратно расставляя их на полках, словно таким образом пытался приручить страх. Но уже тогда в глубине души он знал: вся его жизнь будет связана с изучением этих созданий. Он не был безумным учёным из фильмов — тех, что срывают волосы и кричат о конце света. Нет. Он был спокойным и сосредоточенным, одним из лучших в изучении нейронной связи и дрифта — сложнейших технологий, позволяющих пилотам Егеря управлять машинами на грани человеческих возможностей. В этом он был асом. Когда Чонин объявил о новом плане, у Сынмина не возникло ни малейших сомнений — он должен был пойти с Феликсом. С разрешением покинуть станцию, они без препятствий вышли вместе с исследовательской группой за её пределы и вошли в город. Город встретил их смесью звуков и запахов — гул моторов, отдалённый лай собак и редкие голоса прохожих, спешащих по своим делам. Высокие небоскрёбы с зияющими дырами вместо окон, а между ними тянулись узкие улицы, залитые неоновыми вывесками и мерцающими рекламными голограммами. Повсюду кипела жизнь — уличные торговцы предлагали горячие блюда и напитки, а редкие прохожие спешили домой или в заведения, пытаясь забыть о постоянной угрозе кайдзю. Порт, куда они пришли, был огромным и шумным, несмотря на поздний час. Контейнерные краны возвышались над доками, словно гигантские металлические титаны, а грузовые корабли покачивались на волнах, готовые отправиться в далёкие страны. Однако среди привычной суеты выделялся мрачный контраст — огромный труп кайдзю, отбуксированный сюда после последнего боя, лежал неподвижно, словно напоминание о хрупкости мира. Сынмина охватило странное чувство — смесь тревоги и неуверенности. Сердце билось быстрее, а мысли путались, когда он увидел, что обработкой тела занимаются не люди из Корпуса обороны, как это было всегда, а люди Ганнибала Пака. Имя этого человека было словно призрак из прошлого — после недавних событий считали, что он погиб от рук Минхо. Его появление здесь казалось невозможным, и вместе с тем — пугающе реальным. Когда Сынмин приблизился, его взгляд встретился с глазами Ганнибала. В них не было ни страха, ни сожаления — только холодное спокойствие и уверенность. Ганнибал кивнул ему, словно признавая его присутствие, и коротко произнёс: — Ты вырос, Сынмин. Мир изменился, и мы должны измениться вместе с ним. В этот момент внутри него что-то дрогнуло — смесь почтения, страха и надежды. — Как Вы выжили, господин Пак? — Я самый крупнейший продавец частей кайдзю, думаешь у меня не нашлось чего-то для оказания первой помощи, — Ганнибал хохотнул, продолжив, — да и у капрала для выстрела был не самый удачный угол. — У Вас нет разрешения на сбор частей этого кайдзю, — Сынмин вытащил из запазухи сложенный вдвое лист — разрешение с поддельной Чонином подписью маршала; для показухи перед Паком его было бы достаточно, — кайдзю "Бык" находится в собственности Корпуса. — Сынмин-и, — лицо Пака в миг стало серьезным, — давай договоримся, вы не будете мне мешать, а я помогу достать вторичный мозг. Все в плюсе, — к сожалению, у Кима не было варианта отказаться. Обработка трупа кайдзю заняла больше времени, чем Сынмин и Феликс могли бы подумать. Ганнибал действительно выглядел занятым. Он постоянно прижимал ко рту удивительно устарелого вида рацию, поддерживая связь с людьми, которые сейчас пробирались сквозь внутренности кайдзю, исследуя, что можно было спасти. Мужчина раздавал приказы направо и налево, ни на минутку не садился и не сменил свою красивую одежду. — Вам повезло, — сказал им Пак пару часов назад, — вторичный мозг хорошо выглядит и извивается. Сынмин удостоил его лишь кивком. Феликс выглядел отстранённым, словно его мысли были далеко отсюда, а тело лишь механически присутствовало на месте событий. Ему явно не по душе было всё это зрелище — шум, кровь, гул мощных машин и хладнокровие охотников на кайдзю. Для него это была не просто работа, это была игра с опасностью, в которой ставки были слишком высоки. А вот для Сынмина всё происходящее было настоящим праздником — он давно не видел разделку кайдзю вживую, привык уже заниматься лишь извлечёнными органами в стерильных лабораториях. В этой сцене, полном хаоса и жизни, он чувствовал прилив адреналина и азарт исследователя, жаждущего разгадать тайны этих чудовищ. Но Сынмин понимал волнение Феликса. Во-первых, им предстоял дрифт с этим огромным чудовищем — опасное, почти безумное испытание, где одна ошибка могла стоить жизни. Во-вторых, рядом находился живой Пак — человек с собственными планами и взглядами, имевший свой личный интерес и на Феликса, и на сам непосредственно мозг кайдзю. Пак видел не только угрозу в кайдзю, но и потенциал для своих целей, особенно в мозге этого зверя. В этом напряжённом треугольнике — Феликс, Сынмин и Пак — каждый играл свою роль, и каждый ощущал на себе груз. Взгляд Феликса был холоден и сосредоточен, но внутри бушевал шторм сомнений и опасений. А Сынмин, пусть и наслаждаясь процессом, знал: впереди — не просто работа, а борьба за жизнь и власть над тайнами кайдзю. В три часа они наконец-то вытащили мозг из раскрытой спины зверя. К тому времени, как Феликс тоже приблизился к мозгу, Сынмин уже устанавливал оборудование под скептическим взглядом Ганнибала. — Подожди, — сказал Феликс. Тот остановился, почти надев на голову шлем для дрифта, — постой, Сынмин, — продолжил он, — ты не можешь… у тебя же нет способности к дрифту. Для тебя слишком опасно. — Ты думаешь, меня заботит моя жизнь? — ответил он, и Феликс замер: и от тона его голоса, и от его слов. Пропало то беззаботное равнодушие, отсутствие настоящей самоотдачи. Ким выглядел злым от острой необходимости, что походила лишь из заботы, — я лишился всего из-за этих монстров, — тихо сказал он, — если я могу помочь нам победить, то я это сделаю. Мне все равно, если я умру. — Не говори, блять, такого, — прорычал Феликс. — У меня нет способности дрифта с человеком, но с кайдзю — неизвестно, — Сынмин шлёпнул по прибору, отодвигая его в сторону, и ухватил Феликса за руку, притягивая ближе, — нейронная нагрузка на одного человека слишком велика; я сделаю это с тобой. Воцарилась пауза. — Что? — Не веди себя так удивлённо, — медленно произнес он, хотя его сердце учащённо билось где-то у него в горле от лихорадочного страха, — я врач, и я не собираюсь просто смотреть, как ты поджариваешь свои мозги, когда я вполне способен помочь. Моя задача лишь уменьшить нагрузку на твой мозг. — Не могу поверить, что я вот-вот свяжу свой разум с разумом медицинского доктора, — пробормотал Феликс, вцепляясь в переключатель вспотевшими ладонями. Ким натянуто улыбнулся. — Что насчёт того, чтобы связать свой разум с другом? — Доктор, — потрясённо выдохнул он, — это была отсылка к "Властелину колец" ? Я мог бы и влюбиться… Дрифт привычно захлестнул Феликса, унося его в зыбкую бездну воспоминаний — своих и Сынмина. Он скользил по тонкой грани между настоящим и прошлым, словно тень, плывущая по поверхности тёмного океана сознания. Воспоминания переплетались, создавая калейдоскоп образов — ярких, живых, порой тревожных, словно отражения в мутной воде. Но внезапно, словно вспышка молнии в ночном небе, боль прорезала его голову со всех сторон — острая, режущая, как тысячи игл, пронизывающих мозг. В глубинах сознания вспыхнул яркий свет, похожий на взрыв подводного вулкана в Марианской впадине. Вода вокруг была синей, глубокой и мистической — такой, какой он никогда не видел раньше, почти нереальной. Там, в этой бездне, бурлили тёмные силы, и из мрака один за другим выныривали ужасные чудовища — словно порождения бездушного конвейера, рождаемые из хаоса и страха. Феликс почувствовал, как холодок ужаса пробежал по спине. Его сердце забилось чаще, а дыхание сбилось, будто внутри его груди разгорелась буря. Он видел, как эти чудовища медленно, но неумолимо приближаются, словно тени смерти, готовые поглотить всё живое. В груди сжалась тяжесть — смесь страха и ответственности, которая давила на него с невыносимой силой. Он пытался удержаться, не потеряться в этом потоке мрачных видений, но сознание рвалось на части. Боль становилась невыносимой, и он с силой сорвал с головы шлем, тяжело дыша, словно вынырнув из глубин океана. В голове крутились вопросы: "Что это значит? Как они могут быть такими многочисленными? Смогу ли я защитить тех, кто мне дорог?" Бросившись к Сынмину, Феликс увидел, что его тело сотрясают судороги — паралич, словно невидимая сила сковала его. Внутри разливалось отчаяние и беспомощность, но он быстро взял себя в руки. Аккуратно снял шлем с друга, ощущая, как холодный пот стекает по спине. Взгляд Сынмина — испуганный, но доверчивый — заставил Феликса сжать зубы. Ему нужно было быть сильным, несмотря на страх, несмотря на неизвестность. Им срочно нужно было донести всё до Чонина и маршала, пока эти кошмары не стали реальностью, которая поглотит их всех. Внутри Феликса боролись противоречивые чувства: страх и решимость, сомнения и вера. Он знал, что впереди будет тяжёлый путь, но не мог позволить себе сломаться. Потому что за ним — его друзья, их жизни, их надежда. Путь им перегородил Ганнибал Пак — лицо его было искажено яростью. Его глаза горели неистовой злобой, а голос срывался в бешенстве: нейронная связь с кайдзю привела к тому, что вторичный мозг монстра поджарился, и теперь его нельзя было использовать. Это был невосполнимый удар для их планов, и Ганнибал требовал ответа. — Что ты видел в дрифте с кайдзю? — резко спросил он, приближаясь к Феликсу, словно хотел выжать из него каждую крупицу информации. — Ваш план по контролю кайдзю не сработает, — в глазах Пака загорелся или интерес, или отвращение — Феликс не был уверен, что именно, но все равно продолжил говорить, — кайдзю функционируют, как улей. Их разумы соединены. — Это пиздец, — холодно прервал пилота он, — своими маленькими экспериментами вы только что принесли человечеству больше опасности, чем та, с которой мы сталкивались до этого. Поздравляю. Но внезапно, словно из глубин самой смерти, что-то зашевелилось в брюхе трупа кайдзю. Кожа над ним вздулась и треснула, разрываясь с пугающим хрустом. Изнутри вырвался детёныш — маленькое, но ужасающее создание, покрытое слизью и шрамами, с глазами, полными хищного инстинкта. С грохотом и диким рычанием он полз к ним, каждое движение казалось наполненным безумной яростью и отчаянным желанием выжить. Его пасть раскрылась, обнажая ряд острых, словно бритвы, зубов. Ганнибал не успел даже моргнуть — детёныш вонзил зубы в его тело и проглотил заживо. Вся сцена произошла в мгновение ока. Как только монстр проглотил его, тело Пака замертво повисло в пасти, а затем детёныш рухнул на землю, безжизненно скользнув по металлическому полу. В воздухе повисла гнетущая тишина, прерываемая лишь эхом удаляющегося дыхания и стуком падающего сердца. Перед ними стояла новая угроза — со следующим разломом они, возможно, не справятся. — Ты видел, что там, в Разломе? — спросил Сынмин, внимательно наблюдая за Феликсом. — Да, — ответил Феликс, сжав челюсти, — их там тысячи, и все они соединены подобно дрифту. Они не просто чудовища, больше машина адаптации. — Вот именно, — кивнул Сынмин, — время между разломами сокращается. С каждым разом на свет будет выходить всё больше и больше кайдзю. — Я это почувствовал, — сказал Феликс, глядя в пустоту, — если разлом случится скоро, и не с одним кайдзю, а с двумя или даже больше, нам придётся менять тактику. Обычные методы уже не сработают. — Значит, мы стоим на пороге чего-то большого, — задумчиво произнёс Сынмин, — нужно подготовиться к худшему. — Точно, — подтвердил Феликс, — и чем быстрее мы начнём действовать, тем больше шансов у нас будет выжить.