Fall in love

Минхо не мог оторвать взгляда от Джисона, сидящего у него на бедрах, словно воплощение спокойствия и уверенности в этом хаотичном мире. Его руки нежно обвивали талию Джисона, чувствуя каждое дрожание под кожей, каждое легкое движение. Внутри что-то теплое разливалось по груди — смесь умиротворения и неуловимой тревоги, как будто он боялся, что этот момент может исчезнуть так же быстро, как и появился. Свет приглушенного освещения отражался в его глазах, придавая взгляду особую глубину и тепло. Минхо ловил себя на мысли, как сильно он ценит эту близость, как давно искал именно это — ощущение, что рядом кто-то, кто понимает его без слов. Не так как это было с Чонином или с Хенджином. По-особенному. Когда он наклонился, их губы встретились в поцелуе, который был одновременно нежным и страстным, словно тихая песня в шумном городе. Поцелуй растекался медленно, словно мед, наполняя их обоих ощущением близости и уюта. Минхо чувствовал, как сердце Джисона бьется в унисон с его собственным, и на мгновение все тревоги отступили, растворившись в этом тепле. Но внутри него пронеслась тень сомнения — что случится после? Смогут ли они сохранить это чувство, когда вокруг столько неопределённости и опасностей? Он боялся потерять этот хрупкий мир, который сейчас казался таким реальным и важным. Внезапно резкий, пронзительный звук сирены разорвал этот хрупкий момент. Их губы разъединились, и Минхо с напряжением в глазах посмотрел на Джисона. — Пилоты, следуйте в комнату связи, — голос Яна прогремел из колонок, расставленных по всему доку, — кайдзю четвертой категории был только что замечен в пятидесяти километрах от берега. Сердце сжалось — тревога ворвалась в него с новой силой, напоминая о долге и ответственности, которые ждут впереди. Они быстро начали собираться, движения стали решительными и слаженными. Минхо аккуратно помог Джисону подняться со своих бедер, затем крепко сжал его руку — молчаливое обещание, что всё будет в порядке, что несмотря ни на что они справятся вместе. Взгляды встретились, полные понимания и готовности к предстоящему. Минхо чувствовал, как внутри него разгорается решимость — он не позволит страху управлять собой, не позволит увести их от того, что действительно важно. Они стремглав прибыли на командный мостик, сердце Минхо бешено колотилось, будто пытаясь вырваться из груди. — Кайдзю четвертой категории за сорок километров от… о, здравствуйте снова, Минхо, Хан, — выпалил Чонин, учащенно дыша. На секунду его взгляд сместился с Ли на Джисона, прежде чем он явно решил отложить на потом все вопросы, возникшие у него, — это большой босс, — сказал он Минхо,— направляется прямо к нам.        — Почему "Джинерет" еще не в дрифте? — Минхо наклонился к экрану компьютера, отображающего примерную траекторию движения кайдзю, отодвинув слегка в сторону Чонина прямо в его кресле, — думаешь, он просто на прогулке? Или по новым протоколам пилотам не нужны костюмы? Феликс и Хенджин пойдут так? — Кто будет их вести, Минхо? — Чонин тяжело вздохнул, рука его нервно сжимающая трость, дрожала, и он никак не мог спрятать свое волнение, — я отстранен, но я не настолько моральный урод, чтобы отправлять их на самоубийство. — Где маршал? — Он на собрании Корпуса. Его вызвали из-за убийства Ганнибала Пака, — Ян вновь придвинулся ближе к рабочему столу, просматривая свежие данные с санаров, — никто не ожидал, что разлом откроется так скоро с прошлого раза. — Ты шутишь? Какое кому дело до Ганнибала? Это какой-то блядский цирк. Внутри всё кипело — смесь тревоги, ответственности и пронзительной решимости сжимала его душу. Он чувствовал, как холодок страха скользит по спине, но не позволял себе остановиться или сомневаться. Чонину было запрещено координировать пилотов егеря — этот запрет звучал как молот по его надеждам и опоре, а отсутствие маршала Чана, уехавшего на собрание на Чеджу, оставляло Минхо наедине с бурей, которую он должен был укротить. И он бы рад выйти с Джисоном в "Либите" сам, но из-за всего того же чертого Корпуса не мог. На мостике царила напряжённая тишина, прерываемая лишь тихим гулом приборов и мерным биением электронных систем. Сквозь окна виднелись мрачные тучи, нависшие над горизонтом, словно предвестники надвигающегося урагана. Свет приборов отбрасывал холодные голубоватые отблески на лица офицеров, их глаза устремлены на мониторы, отражая тревогу и ожидание. В воздухе висела густая смесь запахов — резкий запах озона от электроники, легкий металлический привкус и тонкий аромат машинного масла. Всё вокруг казалось застывшим в ожидании, словно сама атмосфера мостика впитывала напряжение момента. "Кто теперь? Кто возьмёт на себя ответственность?" - этот вопрос грыз его изнутри, не давая ни минуты покоя. Минхо знал: командование — это не просто титул, это груз, который может сломать, если не выдержать. Он боялся ошибиться, боялся подвести тех, кто на него надеялся, боялся, что слабость проявится в самый неподходящий момент. Взгляд Минхо невольно скользнул к Джисону, чьё спокойствие и решимость стали для него опорой. В глазах Джисона он увидел не страх, а непоколебимую веру, тихое "я с тобой" без лишних слов. В этот миг что-то щёлкнуло внутри Минхо — если не ради себя, если не ради человечества, то ради Джисона, ради тех, кто верит в него и зависит от него, он готов. Внутри всё словно замерло на мгновение. В груди сжалось так, что казалось, дыхание перехватит. В глазах мелькнула тьма сомнений, но одновременно в глубине души зажёгся тихий огонёк — слабый, но упорный. Минхо ощутил, как по венам разливается тепло, как будто кто-то нежно подталкивает его вперёд, говорит: "Ты можешь". Это было не просто осознание, а почти физическое ощущение — как будто тяжёлый груз, давивший на плечи, начал медленно подниматься, уступая место внутренней силе. Вдалеке молнии разрезали небо, озаряя тёмные облака вспышками, которые отражались в стеклах, создавая ощущение, что сама природа держит дыхание вместе с ним. Он глубоко вдохнул, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие, давая силы. Сердце продолжало биться быстро, но теперь в ритме уверенности, а не паники. Минхо сжал кулаки, почувствовал, как пальцы напрягаются, словно готовясь к бою. В этот момент решение стало не выбором — оно стало необходимостью, единственным правильным путём. Его голос прозвучал твёрдо, несмотря на дрожь, что проскальзывала в душе: — Я беру командование на себя. Эти слова, произнесённые вслух, словно развеяли последние тени сомнений. Минхо почувствовал, как внутри что-то переломилось, и вместо страха пришло спокойствие — не покой бездействия, а сила, рожденная ответственностью. Он был готов сражаться — не только за миссию, но и за тех, кто верил в него, за тех, кто зависел от его силы и решимости. В этот момент Минхо стал не просто командиром, а щитом и мечом для всех вокруг, взяв на себя бремя, которое казалось непосильным, и превратив его в свою силу. — Пусть Феликс и Хенджин одеваются, — сказал Минхо, положив ладонь на линию связи; он услышал, как уравновешенный голос Сынмина ответил: «Принято», и решил воспринимать это как сиграл. Минхо услышал, как звук от активации "Джинерет" раздался эхом по всей базе, когда дошел до связной. Тонны металла, передвигаемые вокруг и поднимаемые вертолётами, не могли не издавать никакого шума: стены дрожали, несмотря на свою прочность, а в покрытых сталью коридорах возникало чувство, что весь мир будто бы вибрирует. Все, мимо кого он проходил, вздохнули с облегчением, стоило только машине оторваться от земли.        Минхо обменялся кивком с Сынмином, когда вошел в помещение. Тот всегда приходил сюда, когда использовались егери: он хотел знать наперед, какой вид ранений ему придется лечить — это он начал делать еще очень давно. Он ничего не говорил никому из присутствующих там сотрудников, занятых просматриванием всех показателей жизнедеятельности Феликса и Хвана. Он просто пересек помещение быстрым шагом, направляясь к широкому окну, выходящему на ангар, Чонин несмело встал рядом.       Ян лишь бросил на него мимолетный взгляд, и снова посмотрел вниз на экраны, дублирующие показатели с команднома мостика. Минхо слабо улыбнулся и взял микрофон.     — У вас хорошие ощущения насчет этого, парни? — спросил он.       — Минхо? — это был Хван.      — Единственный и неповторимый, — он подхватил планшет, переданный ему Чонином, и взглянул на отображенные на нем цифры. Было довольно легко сосредоточиться на имевшемся под рукой задании, вместо того, чтобы думать о будущих проблемах за самовольство. — Выглядит так, что вы вот-вот побьете новый рекорд: эта "малютка" весит четыре целых и пять десятых тысяч тонн.       — Это самая большая на данный момент?        — Да, — ответил Феликс, — предыдущий зарегистрированный рекордный вес составлял…     — Знаешь, тебе не нужно это говорить. Правда, я могу услышать, как ты об этом громко и четко думаешь.        От звука их разговора напряжение, повисшее в помещении, понемногу стало спадать. Минхо заметил, как Чонин расслабился: хватка пальцев на трости ослабла, возвращая побелевшей коже её естественный цвет. Ян выпрямился, позволив при этом планшету упасть на стол. — Давайте приступим к работе, — сказал Минхо, — насколько меня ввели в курс дела, нам удалось вернуть обратно все известные нам корабли, поэтому пока это нечто не доберется до стены, вам нечего волноваться о жертвах, — он ухмыльнулся дикой улыбкой, — не сдерживайтесь, детки.      — Понял, — ответил Хенджин, в голосе которого ощущалось легкое радостное возбуждение.      — И возвращайтесь целыми и невредимыми, черт бы вас побрал! — крикнул Сынмин с другого конца помещения.        Канал связи наполнился смехом Феликса.       Минхо позволил себе упасть на стул, развернувшись на нем таким образом, что перед его взглядом предстало всё помещение. К ним присоединился Джисон. Юноша показал ему большой палец и затем сел за стол рядом с Кимом.      Чонин ударил тростью по ножке стула.        — Поднимайся, — негромко сказал он, — прекрати вести себя так, будто бы твоя работа уже выполнена. Они перестали смотреть друг на друга, переключив своё внимание на изображение на мониторе.      Минхо держал ладони расслабленными и открытыми на ручках кресла, переводя взор с одного экрана на другой из многих показывающих переднюю или заднюю часть "Джинирет", или же самих Феликса и Хенджина внутри головы егеря. Ли наблюдал за силой их дрифта, что становилась все выше и выше с каждым заданием, подбиралась всё ближе и ближе к тому типу стабильности, наблюдавшейся между двумя несвязанными личностями лишь в те времена, когда машиной управляли они с Джисоном.      Он увидел, как удачно названный "Быком" кайдзю стремглав влетел в живот машины; задержал дыхание вместе с другими людьми в помещении, когда услышал, как Феликс и Хван закряхтели от боли; давал короткие комментарии о траектории кайдзю и наблюдал с жестко контролируемыми нервами, как самый быстрый егерь в мире превосходил в скорости монстра и вонзал мечевидные руки в его хребет снова и снова, и казалось, что это длится часами. Во время всего этого пилоты "Джинерет" молчали. Они были соединены друг с другом слишком глубоко, чтобы нуждаться в словах.       В конечном итоге, "Бык" упал и больше не поднялся. Море вокруг него окрасилось в болезненно-синий цвет.        — Он убит, — сказал Феликс.        Минхо не отвечал, пока не получил подтверждающего кивка от Чонина.        — Все в порядке, — произнес он, — а теперь возвращайтесь, нахрен, домой.        Хватка Яна на головке трости оставалась крепкой, несмотря на подбадривания и возгласы, что раздавались по всему помещению, и не ослабла даже тогда, когда Феликс и Хенджин начали перечислять свои ранения Сынмину по каналу связи: синяки и, вероятно, растянутое запястье, — вообще ничего серьёзного. Но Минхо знал, что она не ослабеет до тех пор, пока пилоты не выберутся из егеря в полной безопасности. Минхо облегчённо выдохнул. Всё самое страшное, казалось, осталось позади, как тяжёлый груз, снятый с плеч. Он впервые оказался по другую сторону битвы — вне кабины егеря, вне привычного кокона управления, где каждое движение было под его контролем. Это ощущение беспомощности оказалось куда тяжелее, чем все опасности, с которыми он сталкивался. В кабине егеря он был хозяином ситуации, каждый рычаг и кнопка подчинялись его воле, каждое решение моментально воплощалось в действие. Это было страшно — осознавать, что от его слов и видения ситуации со стороны теперь зависит не скорость реакции, а способность направлять, поддерживать, вдохновлять. Битва перестала быть делом рефлексов и мгновенных действий, превратившись в испытание терпения и силы духа. И он рад, что все закончилось. Ли подошел к Джисону, осторожно протягивая ему руку. Тот, не раздумывая, подорвался к нему и первым обнял, уткнувшись носом в изгиб шеи Минхо. В этот момент между ними не было слов — только тихое взаимопонимание и тепло, которое согревало даже в самом холодном и мрачном помещении. Комната связи, освещённая приглушённым светом приборов, казалась одновременно чужой и родной. Тонкий мерцающий свет электронных панелей отражался в окнах, за которыми бушевала непогода — тёмные, сгустившиеся облака, разрезаемые вспышками молний, создавали ощущение, что сама природа наблюдает за ними, затаив дыхание. Ветер снаружи усиливался, его завывания словно подчеркивали напряжённость момента, но внутри царила тихая, почти священная тишина. Воздух был прохладным и слегка влажным, с лёгким запахом озона, который усиливался с каждым раскатом грома. Металлический холод стен контрастировал с теплом, исходящим от объятий Минхо и Джисона, делая этот момент ещё более живым и настоящим. Их объятия были как тихая гавань после шторма, как обещание поддержки и силы, которые помогут пройти любое испытание. Казалось, время замедлило ход, позволяя им на мгновение забыть о тревогах и ответственности. Но в воздухе висело молчаливое понимание — пора возвращаться к тому, на чём их прервали. Они вновь ворвались в комнату Минхо, но в этот раз он ловко захлопнул дверь на щеколду, пресекая любые попытки войти и потревожить их. Губы Минхо не отпускали губ Джисона, исследуя каждый сантиметр, словно стараясь запомнить этот момент навсегда. Джисон споткнулся о разбросанные на полу обломки — когда-нибудь они обязательно найдут время, чтобы убрать этот хаос. Минхо легко подхватил его под ягодицы, и ноги Джисона инстинктивно сомкнулись вокруг его талии. Он осторожно, но уверенно нес Хана на кровать, не прерывая поцелуя, будто весь мир вокруг перестал существовать, оставив лишь их двоих, вжал в матрас, придавливая сверху своим телом. Быстро и споро раздевал их обоих. Сначала зип-худи пилотской униформы. Затем грубо стащил футболку с костлявых плеч — "черт, Минхо, не все обросли мясом и стали шкафами, окей?" — сразу прошелся быстрыми мокрыми поцелуями от соленой шеи до резинки боксеров, под которую заманивала дорожка коротких, почти угольных, черных волосков. Джисон обычно в своей манере фырчит на нежности, но только для вида, сдаётся на милость этих влажных губ, которые давно уже проложили маршруты по всему его телу. От чувствительного местечка за ухом до ямочек на пояснице. От его собственных искусанных губ до саднящих костяшек. — Не хочешь, например, отпустить меня, чтобы я хотя бы пот с себя смыл? — Нет, не хочу, — Минхо прилунивается носом в сгиб шеи, всасывая тонкую кожу на ключицах, чтобы оставить очередное безобразное лиловое пятно. Он удовлетворенно разглядывает цветник из засосов на чужой коже. На груди, на ребрах, под кадыком, на плечах. Круглые или тонкие и овальные — как получится прихватить зубами. Минхо вновь отрывается от созерцания Джисоном, выбирая залезть языком в чужой рот; вылизывать его до хнычущих вздохов в ответ, чтобы потом отстраниться и, облизнувшись, вытереть слюнку на краешке губ Хана. Однако в душ отпускать не собирался, делает небольшой перерыв от поцелуев; раздевает до конца, стягивая брюки вместе с нижним бельем. Жадно проходится ладонями по ляжкам: он, блядь, обожает эти бесконечные ноги. — Пахнешь, как сахарная вата из фестивальной палатки, а на вкус слаще, чем те ужасные настойки с сиропом из бара, — он для убедительности зарывается носом в растрепанные волосы, щекочет горячим дыханием бока и заканчивает путь поцелуем с обратной стороны разбитой коленки. Минхо умело игнорирует эрекцию Джисона. Свою, кстати, тоже. Ждет, когда с лица под ним пропадет недовольная морщинка между бровями и снова появится это привычное блудливое выражение. Тогда можно будет продолжать. Можно будет вывалить свой стояк прямо на лобок с черными жесткими волосками и притереться, черт, о такой же налитый и текущий член. Ли не торопится, хочет прочувствовать каждый момент, каждое касание. Он не обращает внимания на то, как извивается Джисон, пытаясь получить еще больше стимуляции, пускай даже такой недостаточной и поверхностной. Стоит Минхо слегка повести бедрами, имитируя фрикции, голова сама откидывается назад в подушки; из горла капитулирующе рвется первый стон, который еле удается заглушить ладонью под многозначительный взгляд Хана. Минхо недовольно цокает и прикладывает палец к губам, мол, сегодня не пошумим, детка, хоть бы и рад насладиться чужим громким голосом. Наконец-то обхватывает рукой сразу оба текущих члена (у Джисона на животе липкое пятно смазки, и не только своей) и в привычной блядской медленной манере проходится ладонью по всей длине. — Не шуми, или я уткну тебя лицом в матрас, — Минхо практически шепчет на ухо с плохо сдерживаемым возбужденным выдохом, — и выебу, пока ты будешь задыхаться и пускать слюни в мою простынь. Минхо до Хенджина редко позволял себе секс в стенах общежития. Тонкие, словно бумага, стены не давали ни капли уединения — каждый шёпот, каждый вздох мог стать достоянием всего этажа. Он предпочитал душевые в тихие часы, когда большинство офицеров были заняты своими делами, или же уединялся где-то за пределами станции, подальше от посторонних глаз и ушей. Это было не просто правило — это была необходимость. Когда начал спать с Хваном, тот быстро понял невысказанный закон: никто не должен знать, что за соседней стенкой, за закрытой дверью, происходит нечто личное, что должно оставаться тайной. Но Джисон был другим. Его голос — громкий, открытый, без стеснения — прорывался сквозь стены, наполняя пустые коридоры звуками страсти. Он скулил и стонал так, будто хотел заявить всему миру о своём удовольствии. И, честно говоря, это безумно заводило Минхо — его тело отзывалось на каждую ноту, каждое дыхание. Сегодня Минхо как никогда жалел, что не может насладиться всем, что дарит ему Джисон. Он, не страдавший необходимостью скулить под джисоновыми руками, без сочувствия и лишних расшаркиваний продолжает двигать рукой немного грубо и без лишних нежностей, но, как будто, это именно то, что нужно. Позволяет несдержанно подмахивать в кулак, елозить по его члену своим почти без смазки. Словно у него какой-то ебанутый кинк дрочить Хану (и, может быть, самому себе) насухую. Хотя, если честно, у Минхо словно один большой кинк на то, чтобы доводить Джисона до края одними лишь пальцами и языком. Долго и со вкусом фингерить, усевшись между широко разведенных бедер и потратив такое бесстыдно большое количество смазки, что впору шутить про мокрые киски. Наигравшись и распалив Джисона нехитрой лаской настолько, что тот нервно сжимает пальцами ладонь Минхо в попытке заставить его двигаться быстрее. На что получает смешок — сам виноват, что реагирует как девственник на простой петтинг. Он переворачивает Джисона на грудь, заставляя задрать задницу выше. Чертовы ламели скрипят под их весом так громко, словно пытаются рассказать всем в радиусе километра, что у этих двоих намечается секс. — Оу, — первый палец входит без сопротивления в мокрые горячие стенки, — мы вроде вчера ругались, а ты все равно играл с своей сладкой задницей, котеночек? — Минхо сразу вводит второй. — Я тебя сейчас сам оттрахаю, если ты мне не вставишь, — Джисон говорит неразборчиво, стараясь приглушить голос (и стоны) подушкой. Угроза остается без ответа — Минхо продолжает трахать пальцами его дырку. Аккуратно и еле слышно щелкает колпачком лубриканта: шуметь никак нельзя. Пока всё идет спокойно: Хан сдерживает голос, а когда начинает слишком загнанно дышать, Минхо останавливается, чтобы дать ему успокоиться. Третий палец входит вместе с холодной смазкой; Минхо растягивает неподатливую кромку мышц — хорошо, что не поверил этому торопыге и сам занялся его задницей, иначе пара громких стонов им бы точно была обеспечена, вставь он без нормальной подготовки. Подушечки пальцев старательно избегают простату, оглаживают и массируют рядом, но напрямую не давят. И это — ебаный ад для Хана, который готов был кончить еще до того, как их прервало внезапное пришествие кайдзю. Он на грани. Тело буквально трясет от возбуждения, каждое касание пальцев Минхо неизбежно толкает к финишу снова и снова. Очередной стон утопает в обслюнявленной подушке, когда Минхо всё же толкается в него головкой. — Бля-ядь, да-да-да-да, — Джисон надеется, что он действительно шепчет, а не выстанывает слова на весь этаж. Судя по недовольному фырканью сзади, вышло громче, чем следовало бы. Нужно успокоиться, выровнять дыхание, но как такое, нахуй, возможно, когда Минхо, вцепившись пальцами в ляжки, толкается с каждым покачиванием бедер все глубже и глубже? Пиздец, как сосредоточиться на том, чтобы не издавать ни звука, если единственное, чего хочется, — это расплавиться под Ли, который наваливается сверху, вжимаясь широкой грудиной в спину? Не останавливаясь загоняет член в гладкие мышцы до основания, почти его не вынимая; имеет в быстром темпе, не давая лишний раз выдохнуть или двинуться. И какое-то время им правда удается не нарушать тишину, надеясь, что загнанное дыхание и мокрые шлепки не слышно через тонкие стены. Джисон же… скулит. Поспешно затыкает рот ладонью, которую успел изгрызть, пока Минхо всего лишь растягивал его пальцами. — Совсем не понимаешь по-хорошему, да, сладкий? — Минхо снова перестает двигаться, и от этого хочется причитать еще сильнее. Он меняет позу: садится в кровати и опирается спиной об изголовье, тянет Джисона к себе на колени. Помогает ему насадиться на член, но на самом деле — ради собственного удовольствия раздвигает его ягодицы и дразнит головкой растраханный вход, не проникая полностью. А затем резко лишает всякого тактильного контакта, наблюдая, как Хан елозит по стояку, чуть ли не закатывая глаза от кайфа. Черт, как же ему это было нужно. Еще один неосторожный всхлип пропадает в ладони Минхо, которая сразу же переползает на горло, мягко сдавливая трахею: — Я либо закрываю тебе рот этой рукой, либо помогаю ею кончить, — Джисон готов скулить, когда Минхо переходит на грубый и резкий шепот, — выбирай. — Пожалуйста, — просьба на грани слышимости; измученный взгляд и дрожащие губы: кое-кто старается быть очень хорошим мальчиком. Джисон жмется ближе, чтобы потереться членом о чужой живот, испачкав идеальный пресс липкой смазкой с головки, которая прозрачными каплями сочится из щели уретры. — Я знаю, ты можешь быть убедительнее, котеночек, — Минхо же мурлычет низким голосом; ничего не предпринимает, только лениво жмурится и проникает на всю длину медленными жесткими толчками, не давая сосредоточиться на выборе… Как будто он есть. — …нчить… — голос сипит и не слушается, сказать хоть что-то внятное получается со второго раза, — заставь меня кончить. Руки ведут по горячим бокам, чуть липким от испарины, оглаживают низ живота, внутреннюю сторону бедер. — Прямо-таки заставить? — смешок куда-то в ключицы, следом легкий поцелуй,— Ханни, ну я же не изверг какой. Парочки небрежных движений по чужому стволу хватает, чтобы заставить Джисона сжаться на члене, чуть ли не до искр из глаз у обоих. То, что ему недалеко до финиша, понятно по внезапно окаменевшему телу; по тому, как он пытается глотать рвущееся наружу хныканье. Минхо сцеловывает рваные выдохи, крадет негромкие стоны, ловит губами лихорадочные МинхоМинхоМинхо! Быстро дрочит, подгоняя желанную разрядку. Просто потому, что Джисону нужно кончить прямо вот так — с крепко стоящим членом внутри и грубой рукой на стволе. Оргазм у Джисона долгий и сильный, почти что как у девчонки. Ему требуется время прийти в себя, сморгнуть влагу из уголков глаз, дрожащими пальцами отцепиться от Минхо, который довольно щурится от устроенного представления. — Из тебя бы вышел горячий маршал.