Fall in love

Хенджин стоит перед зеркалом, перед порталом в свою внутреннюю вселенную, и его взгляд цепляется за каждую тонкую линию, за каждую тень — как за скрытые руны, что шепчут о его страхах и мечтах. Выступающие кости плеч — острые грани, как крылья ночной птицы, что готовится взлететь, — создают силуэт, будто из холодного мрамора, неподвижный и в то же время полыхающий внутренним огнём. Птичьи ключицы — тонкие, как нити судьбы, натянутые между небом и землёй, — кажутся хрупкими, словно кристаллы, что вот-вот затрещат и рассыплются, оставляя после себя лишь эхо их хрупкой красоты. Ребра, древняя карта — линии, что ведут в забытые уголки памяти, — как руины давно исчезнувших цивилизаций, покрытые пылью времени, хранящие чужие тайны и нераскрытые секреты. Длинные ноги, как ветви старых деревьев, что тянутся к свету в зимней тишине, — он постоянно путается в них, как новорожденный жеребёнок, что только учится ходить по миру. Каждое его движение — борьба с собственной неуклюжестью, с этим ощущением, что он — тень, потерянная в бескрайнем пространстве, в безмолвной ночи, где даже звёзды кажутся чужими. Он натягивает берет, скрывающий его светлые волосы, словно прячет свои страхи, свои слабости. Лицо — вытянутое, словно лодка, нарисованная на песке, что ветер и дождь пытаются стереть, — и в этом есть грустная, тихая милость, будто он — заблудшая тень в ночи, скрывающаяся от света, чтобы не стать мишенью боли. Все говорили ему, что он — неимоверно красив, — но он не видел этого. В его глазах — лишь нескладный, худой парень, способный к дрифту, но так и не прошедший тест на совместимость с этим миром, с людьми, с любовью. Внутри — отражение неуверенности, он — заблудшая звезда, брошенная в бездну ночи, ищущая свой путь среди бескрайних просторов, где каждое мерцание — лишь иллюзия. Появление Джисона — удар по внутренней тишине, как камень, брошенный в спокойный пруд, вызывающий волны тревоги, сомнений и боли. Хенджин и Минхо никогда не говорили вслух о статусе своих чувств, — но он понимал, что является одним из немногих, кому удаётся войти в этот узкий круг, кто может действительно быть рядом с капралом. Так что, по сути, он думал, что они — минимум друзья. Но в этом признании — скрывалась вся его уязвимость, вся его надежда и страх. И всё же, когда они начали… — его внутренний голос запутался, словно в туманной ночи, — как назвать это? Он знает, что влюблённость в Минхо — это как влезть в рот кайдзю, огромного, неукротимого монстра, что пожирает всё на своём пути, оставляя за собой лишь пепел, разрушение и пустоту. Минхо — дворовой кот, свободный и дикий, что в свои редкие минуты ласки приходит, чтобы напомнить о себе, — и снова исчезает в джунглях старого города и лабиринте коридоров станции, словно тень, что играет с огнём, не позволяя себе стать частью чего-то большего. Это не значит, что Минхо — не предан и не верен. Наоборот: он выражает свою любовь тихо, словно шёпот ветра в ночи, — заступается за тех, кто слабее, берет Хенджина с собой в город, слушает музыку, которая делает его счастливым, и терпеливо ждёт у двери, как страж его сердца. Хенджин понимал, что у его нежного сердечка — нет ни единого шанса не влюбиться в Минхо. Это чувство — тихий шёпот ветра, что проникает в каждую клетку, — оно согревает и ранит одновременно. Хван — тонкая тень, что цепляется за свет, и знает, что его чувства — это и боль, и надежда, и слабость, что он — искра в бескрайней тьме, ищущая свою звезду среди ночных облаков. Хенджин еще раз поправляет берет перед тем, как выйти из комнаты, словно на прощание с внутренним миром, что он так старательно скрывает. Он много времени проводил в комнате Минхо. Раньше. Там, где их тени сливались в один мягкий силуэт, где время замирало в тихом уюте, словно в параллельной реальности. Они вместе ужинали, выбирая фантомный уют вместо шумных столовых, где на Минхо косились как на белую ворону, будто он — чужой среди чужих, — и это ему было достаточно. В их тихих вечерах — игра в настолки, курение травки, долгие, тягучие поцелуи, что становились как бы мостами между двумя мирами, разрушенных городов и их маленького общежития, — и в этом не было ничего лишнего. Только ощущение близости, не требующее взаимных чувств, — просто тепло рядом, просто присутствие другого человека в своей жизни. Но в их последнюю, самую крайнюю ночь, Хенджин понял, что проиграл битву ещё до её начала. Минхо — вбивал его в мягкий матрас, словно в мягкий песок, кусал за острый выступ лопаток, словно пытаясь вырвать его из этого мира, и произносил чужое имя — Джисона. Это было больно. Больно, как удар в самое сердце, как разрыв, что оставляет после себя шрамы, которые никогда не заживают. Но он сразу отбросил глупую ревность, потому что понимал — Минхо ему не принадлежит. Он не любил его так, как любит Хенджин. Он не был его, и никогда не станет. Но в этот момент он понял, что Джисон займет место второго пилота Минхо, что не вышло у него, — и что Джисон займет его место у радиоприемника на чужом диване, что губы Минхо будут касаться губ Джисона, а не его. И в этот момент — в сердце Хенджина зажглась тихая, горькая искра — он действительно хотел, чтобы он был счастлив за них. Потому что, несмотря на всю боль и разочарование, он знал: любовь — это не владение, не захват, а принятие. Он хотел, чтобы Минхо был счастлив, даже если это означало, что его место в его сердце займёт другой. Даже если это означало, что губы, что раньше принадлежали ему, теперь касаются другого. И он знал — это не его проигрыш, это его зрелость. Что любовь — это не только страсть и желание, но и умение отпустить, чтобы другой мог выбрать свой путь. И пусть он остается в тени, пусть его сердце горит тихим огнём — он всё равно счастлив за них, потому что в глубине души он знает: любовь — это не только держать, это иногда — отпускать. Феликс ждал его у двери, словно тихая тень, что указывает путь в неизведанные глубины. Когда Хенджин подошёл, он кивнул в знак приветствия — короткий, но наполненный смыслом жест, шепот ветра, что приносит ответы и обещания. Пилот был приятен его глазу, словно мягкий свет утренней зари, проникающий сквозь тёмные облака. Феликс — это тепло, что нежно обнимает сердце в холодную ночь, — мягкий и чуткий, как ласковый шелк, что нежно гладит кожу, и заботливый, как тихий ручей, что наполняет душу спокойствием. Иногда он казался более ранимым, чем сам Хенджин, — хрупкий цветок, что расцветает в сердце зимы, и его забота — это тихий шёпот волн, что убаюкивает тревоги. Между ними мгновенно зародился коннект — невидимая нить, что связывает души в тихом танце понимания. Феликс помогал Хенджину освоиться в дрифте, словно наставник, что ведёт по тропам, покрытым звездной пылью, — его слова были как мягкий дождь, что смывает страхи и наполняет верой. В нейронной связи, где так тяжело запутаться в своих и чужих осколках памяти — он ощущал, как его сердце бьётся в такт с этим тихим, неуловимым ритмом. И в каждом взгляде, в каждом движении — было что-то искреннее, что-то живое, будто звук первой капли дождя на засушенной земле, что пробуждает в душе надежду и тепло. — Ты знаешь, зачем нас вызвал координатор? — Ох, Чонин, — Хенджин хихикнул, — знаешь, это может быть как что-то неимоверное важное, так и из разряда «у меня упала книга, подайте». Они идут по коридору, где мягкий свет ламп играет на стенах, создавая ощущение уюта и тишины. — Знаешь, иногда мне кажется, что чудовища не кайдзю, а мы, люди, — Хенджин повернулся к Феликсу, заглядывая тому глаза, — я знаю, звучит дико. И я сейчас не про мораль и отсутствие человечности. Люди занялись изучением космоса, строили сложные ракеты и запускали станции и спутники, но совсем не задумывались о том, что буквально у нас под ногами. Быть может, кайдзю — такое же ответвление эволюции, как и человечество, и Земля просто пытается избавиться от нас. Мы загрязняем планету, разрушаем экосистему... Может, она просто выпускает "антитела"? — Твоя теория весьма интересная, — Хенджин хмыкнул, — но нет. Сто процентов — нет. До пилотирования я часто тусовался в лабораториях у Сынмина, он просто помешен на кайдзю. — И что твой доктор Сынмин говорил о них? — Кайдзю не являются истинным врагом. Все они — клоны друг друга, — начал Хенджин, припоминая бессонные ночи, когда он наблюдал за всеми анализами и сборами данных Кима. Он не был безумным ученым, в общепринятом смысле по крайней мере, но он чуть ли не всю жизнь посвятил изучению нейронной связи, дрифта и непосредственно кайдзю, хоть и сам к дрифту оказался неспособным, — они спроектированы. Сынмин считает, нам нужно узнать, кто их сделал. — Тогда получается, что войны не избежать, пока Разлом не будет закрыт? — раздосадовано вздохнул Феликс, — но может быть, есть какой-то другой способ. Вдруг можно установить контакт? Понять их мотивы? — Ха, ты думаешь, с ними можно договориться? Это гигантские монстры, Феликс! Они не разговаривают, они разрушают. — Знаю, знаю. Но что если это просто из-за непонимания? Может, они посылают сигналы, а мы их не слышим? — сказал Феликс в ответ, ухмылясь, —теоретически… Доктор Готтлиб, в Сиднее, как-то упоминал, что у них есть что-то вроде иерархии. Разные классы, разные функции… — Он считает, есть какие-то кайдзю, которые более разумны? — Может нам стоило тогда посмотреть их глазами? — Феликс задумчиво прикусил губу. — Ты намекаешь на дрифт с кайдзю? — Хван замер, не веря в эту идею, — это безумие! — Однако, возможно, это наш единственный вариант для победы, а не вечной обороны, — Феликс выглядит до нельзя серьезным, за непродолжительное время Хенджин немного привык к блондину, но настолько сосредоточенным видел его впервые, — у нас нет хоть каких-то понятий о том, что может произойти в дрифте с кайдзю, но это не значит, что мы не должны попробовать. Гипотетически, конечно. Коридор гулко отзывался шагами, но Хенджин их не слышал. Он был поглощен внутренним вихрем, зародившимся после разговора с Феликсом. Слова пилота, как рой пчел, жалили разум, не давая покоя. Пальцы непроизвольно теребили тонкую ткань водолазки, оттягивая ее у запястий, словно пытаясь освободиться от сковывающих мыслей. Идея, брошенная Феликсом мимоходом, о потенциальной разумности кайдзю, зажгла в нем опасный огонь. Дрифт с этими чудовищами… безумие, чистой воды безумие. Так говорили все. Сынмин сам как-то говорил об этом и предупреждал о невообразимых последствиях, о риске навсегда потерять себя в хаотичном потоке чужой, враждебной мысли. Но под слоем ужаса, под липким страхом, пробивалась робкая надежда. Что если безумие – это единственный выход? Что если ключ к победе не в грубой силе, а в понимании? В проникновении в их сознание, в постижении их мотивов? Он видел их глаза во время боя, ощущал мощь и ярость, но что было за этим? Жажда разрушения? Инстинкт самосохранения? Или что-то еще, неведомое, пугающее своей чуждостью? Представить себя, погружающимся в этот океан хаоса, было почти невыносимо. Но мысль о том, что мир может быть спасен, если только он осмелится, – эта мысль горела внутри, как раскаленный уголь. Он чувствовал себя на краю пропасти, где с одной стороны – безопасное, но бесперспективное настоящее, а с другой – опасная, но полная надежды неизвестность. Пальцы снова вцепились в ткань водолазки, скручивая ее в тугой жгут. Нужно поговорить с Чонином и Сынмином. Выяснить все риски, оценить шансы. Даже если это самоубийство… Даже если это безумие… Он не мог просто сидеть сложа руки и смотреть, как гибнет мир, не попытавшись использовать все возможные средства. Теперь он был пилотом "Джинерет", защитником человечества. И если ради спасения мира нужно было заглянуть в глаза чудовищу, он был готов это сделать.  Перед ними появился Чонин — словно призрак ночи, угрюмый и измождённый, будто он не спал уже несколько суток. Его лицо было каменным, а глаза — полными тёмных водоворотов, в которых скрывалось множество тайн. Тяжело опираясь на свою трость, он сливался с тенью, которая не желала уступать свету. — Егерь "Джинерет" при следующей атаке будет в авангарде, — его голос звучал хрипло, как скрип доски, что давно не слышала ласки солнца, — пилоты "Либит" — под следствием военной полиции Корпуса Обороны. Он говорил, словно произносил приговор, и в его голосе чувствовалась усталость, скрытая за холодной строгостью. Внутри Хенджина всё зашевелилось — тревога, страх и неясное ощущение пустоты. Он не мог понять, что случилось с Минхо, и почему он и его второй пилот оказались отстранены. Его сердце сжималось от неясной боли, ведь он чувствовал, что за этим скрывается что-то большее, чем просто политические игры или военные распоряжения. Что же произошло с Минхо? За что его отстранили? Он представлял его — как свет, который вдруг погас, — и не мог избавиться от ощущения, что за этим стоят не только судьбы, но и что-то более глубокое, неуловимое и трагическое. — За что их отстранили? — Джисон самовольно покинул территорию станции, за ним выступил отряд Минхо, так же самовольно, Минхо напал на гражданского. — Минхо напал на кого-то? Вы серьезно верите, что он сделал это без причины? — Хенджин, я знаю, что Минхо поступил правильно. Но я не отдаю приказы. И на время я так же снят с должности координатора, так что по всем вопросам обращайтесь непосредственно к маршалу Чану. Хенджин не мигающим взглядом проводил удаляющуюся тень Чонина. Его глаза были полны тайн и тревоги, словно глубокие озёра, в которых отражался весь хаос ночи. Весь его облик — неподвижный, как статуя, что застыла в ожидании, — будто он мог видеть сквозь тень, сквозь слова и жесты, и чувствовать всё, что скрыто за маской усталости и суровости. Что же случилось за эту ночь, что всё перевернулось с ног на голову? Внутри его бушевали вопросы, и каждое их них звучало как тихий вздох ветра, что разносится по пустым коридорам разума. Он понимал, что многое изменилось. Что-то — или кто-то — всё разрушил, оставив за собой лишь шепот загадок и тайн. Он повернулся к своему спутнику, его лицо оставалось спокойным, но в глазах горел огонь решимости. — Мы должны найти Минхо и Джисона, — произнёс он тихо, но с твердостью, что не оставляла сомнений, — нужно распросить их о том, что произошло. В этом кроется ключ. Феликс кивнул, понимая, что сейчас их главная задача — выяснить правду, даже если она будет горькой. Они оба знали: за этим кроется больше, чем кажется на первый взгляд, и только правда сможет вернуть их к свету. Они разделились, Феликс пошел в их комнату с Ханом, а Хенджин - к Минхо, но все еще объединённые общей целью, — и в их сердцах зарождалась тихая надежда, что истина всё-таки выйдет на свет, даже если для этого придётся пройти через тьму. Хенджин стоял перед дверью комнаты Ли, словно закованный в лед. Его рука уже несколько раз тянулась к ручке, но он все откладывал, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Он стучал тихо, почти неуловимо, затем всё настойчивее, словно надеясь, что кто-то откроет. За дверью слышалось шуршание, приглушённые шаги и гул голосов — явно кто-то есть, и всё это говорило о том, что внутри происходит что-то важное, что-то, что он не должен видеть. — Твою мать, — прошептал он сквозь зубы, — что за хрень происходит? Он снова постучал, на этот раз с силой, и в порыве раздражения — почти отчаяния — толкнул дверь. Дверь приоткрылась чуть-чуть, и Хенджин, не раздумывая, толкнул её сильнее, заглядывая внутрь. Лучше бы он ушел сразу, когда дверь не открыли в первые минуты. Вся гостиная — будто прошёл ураган: сломанная мебель, разбитая посуда, осколки стекол из фоторамок — всё разбросано по полу, как после бури, которая уничтожила всё, что было. На ковре, словно среди обломков прошлого, облокотившись спиной на диван сидел Минхо. На его бедрах, обхватив руками за плечи, был Джисон. Его тело плотно прижато к капралу, и каждое его движение было наполнено страстью и желанием. Он страстно выцеловал шею Минхо, оставляя влажные поцелуи, которые медленно и уверенно растекались по коже, оставляя ощущение тепла и нежности. Впиваясь короткими ноготками в плечи и спину Минхо, он ощущал каждых его вдох, каждое движение — словно хотел оставить на себе след их близости, запечатлеть мгновение, которое было так хрупко и ценно. Джисон размеренно покачивался на бедрах Минхо, его движения были мягкими, но полными энергии и страсти. Минхо тихо стонал, от несильных укусов Джисона. Тот словно искал максимальную близость, каждое прикосновение и каждое движение — это выражение внутренней страсти, желание раствориться друг в друге. Его губы продолжали оставлять влажные следы по коже Минхо, а дыхание становилось всё более учащённым, когда он приближался к пику своей страсти. Минхо рывком потянул бедра Джисона на себя, сильнее и жестче, его руки крепко и уверенно обхватывали чужую задницу. Он отвечал на поцелуи и ласки, гладя руками по бедрам Джисона, его губы искрились страстью, а взгляд — горел желанием, словно он был полностью погружён в этот момент, в эту игру чувств и страсти. Хенджин резко прикрыл глаза, щеки его пылали пунцом. В воздухе витала тихая музыка их дыханий, и время будто остановилось, оставляя лишь их, запечатлённых в этом волшебном мгновении. Хенджин выбежал из комнаты, громко хлопнув. — Закрывайте дверь. Придурки! — Пилоты, следуйте в комнату связи, — голос Яна прогремел из колонок, расставленных по всему доку, — кайдзю четвертой категории был только что замечен в пятидесяти километрах от берега.