Fall in love

Грохот сирены оглушил Чонина, вырывая его из полудремы. Станция Дальневосточного рубежа содрогнулась, словно зверь, разбуженный от спячки. Красный свет залил казармы и ангар, отбрасывая зловещие тени на массивную фигуру "Либита"  — егеря, чья броня из сверхпрочного сплава была последней надеждой человечества, и которого он пилотировал вместе с Минхо.  — Кайдзю третьей категории! Чонин застегнул последний ремень пилотского шлема, его дыхание участилось. На экранах тактических дисплеев высветилась траектория движения кайдзю, неумолимо приближавшегося к густонаселенному побережью Индийского океана. Цена промедления – жизни миллионов. Невероятно, но кайдзю обошел Тихоокеанский рубеж. Сидней еще не оправился от разрушений, а монстр уже неудержимо направлялся к сердцу Индийского океана, словно ничто не могло его остановить. Чонина выбросило из тела почти до того, как дрифт смог вытеснить его надлежащим образом; он встретился с Минхо уже в то мгновение, когда контакт только состоялся: разум Ли развернулся вокруг и внутри его, а Чонин влился так же, как и всегда, именно туда, где разум Минхо раскрылся, оставляя место, соответствующее ему по своей форме. Чонин медленно вдохнул — так, как он делал только тогда, когда лёгкие напарника двигались вместе с его собственными. Внутри дрифта воздух ощущался другим. Словно действительно был предназначен для того, чтобы сделать жизнь достойной продолжаться.  — Хорошо, — сказал Минхо, ощущая, как тело томится от жара, а сердце утрудненно бьётся. Он открыл глаза, — у этого большого мальчика есть имя?   — "Лох-несс", — ответил маршал Чан, — три целых и восемь десятых тонн. Думаю, он может двигаться глубоко под водой. До сих пор он был медлителен. — Кусок торта. Народ, вы начинайте работать над медалью, пока мы будем им заниматься. — Самонадеянный ублюдок, — пробормотал Чонин, пальцы которого порхали по главной панели управления, — ты забыл ту часть, где речь шла об урагане?   — На самом деле, да, — правдиво ответил Минхо, — у меня были более интересные вещи, над которыми нужно было подумать. Минхо позволил Чонину поднять воспоминания о последних нескольких минутах, о другом рейнджере — Хенджине, как его видел сам Ли: о его расслабленном лице и растрёпанных волосах, когда тот только проснулся, о твёрдых мышцах, перекатывающихся под фарфоровой кожей. — Завязывай со своими озабоченными мыслями, — сказал Чонин, но его усмешка на губах Минхо была мягкой. Голова "Либит" опустилась для повторного присоединения к телу, так как его пилоты уже были на своих местах. "Либит" ожил, утробно зарычав гидравликой. Огромные поршни пришли в движение, и егерь, сотрясая ангар, двинулся к стартовой площадке. В связи с такого рода погодой, их не могли поднять; они вышли через гигантскую дверь базы и направились прямо к пляжу, а затем — в воду, продвигаясь вперёд с каждым своим шагом и деля каждый вдох на двоих. Ветер бушевал снаружи, шторм бичевал металлические конструкции базы. Природа словно чувствовала приближение неминуемой битвы. Это действительно был ураган. Ветер обрушивался на них со всех сторон: его было недостаточно, чтобы остановить их, но достаточно, чтобы затруднить передвижение. Их бедра начали болеть уже через пять минут нахождения там, но кайдзю все равно нигде не было видно. Из-за дождя и туч было слишком сложно разглядеть что-то на одних лишь камерах; они полагались на считываемые показатели, связав свое зрение вместе, чтобы информация протекала сквозь них обоих так, словно у них был один мозг на двоих. Так не было никаких задержек. Это было так же просто, как и думать самому.   — Вот наша лодка, — пробормотал Минхо. Она отчётливо светилась на радарах, несмотря на свой маленький размер. Рыбацкая лодка. На борту, наверное, было не больше десяти человек.   — Что они вообще делают здесь в такую погоду? — спросил Чонин, — извлекают выгоду с того факта, что больше никто не такой смелый, чтобы сейчас рыбачить? Или не такой глупый. Они, наверное, вышли в море до начала шторма и застряли по пути назад.   — Кто, к чёрту, бросает вызов урагану и кайдзю просто ради рыбы… Они умолкли, поскольку среди показателей появилось что-то другое — что-то размером с остров, движущееся так, как не мог ни один остров. Не говоря ни слова, Чонин задействовал лезвие, сжав пальцы на калибровочном устройстве правого полушария, словно на настоящем ноже. Он привык обращаться с ножами. Его жизнь разрывалась от воспоминаний о том, как он наносил ими удары и как ими ранили его самого, а его тело было испещрено шрамами. Они медленно шли сквозь пронзительный ветер, их ноги утяжелял вес егеря. На горизонте, среди бушующих волн, появилось оно – "Лох-несс". Чудовище. Воплощение кошмара, явившееся из глубин разлома. Змеевидное тело, увенчанное массивной головой с костяными наростами, было покрыто панцирем из органического материала, прочнее любой стали. Длинный, шипастый хвост извивался в воздухе, словно живой хлыст. "Лох-несс" был создан для разрушения, его биологическое оружие способно было пробить броню егеря, как картон. "Лох-несс" продолжал неторопливо плыть к ним, не смещаясь со своего пути ни разу, направляясь прямо к крохотной лодке. Как только они подобрались достаточно близко, Минхо наклонился вперёд обоими их спинами; он обвился левой ладонью "Либит" поперек всей лодки и поднял её — кротко улыбаясь, когда стала видна кабина, и он заметил напуганные лица людей, забившихся в неё. После этого кайдзю встал на свои ноги и заревел. Чонин сразу же прорезал лезвием его плечо. За драгоценные несколько секунд, что ушли у зверя на восстановление сил, Минхо опустил лодку позади них, направляя к берегу, надеясь, что они найдут способ добраться до суши, не потонув в процессе.   — Минхо, — сказал Чонин.   — Я знаю, — ответил он. Пушка в его ладони нагрелась, когда Чонин вдохнул их обоими лёгкими. В этот раз кайдзю сам бросился на них, и Минхо выстрелил ему в живот.   — Я ни хрена не вижу, — процедил Ян сквозь зубы, и существо, извиваясь, отдалилось сквозь воду. Он дышал глубоко и легко несмотря на то напряжение, что Чонин мог чувствовать в его хребте. Минхо расслабил собственную спину, перекатил собственными плечами, а вместе с тем — и принадлежащими егерю; Чонин вздохнул от этого, и в его желудке осела теплая благодарность.   — Мы будем в порядке, — после этого сказал Минхо, — просто следи за сигналами. Неважно, если мы не можем видеть.   — Я никогда не знаю, уверенный ты или просто глупый.   — Возможно, и то, и другое, — ответил Минхо, не думая ни о чем, кроме дрифта; ни о чем, кроме звука гулкого биения и красоты души Чонина. Ян фыркнул.   — Сейчас, правда, не вре… Минхо! Минхо не опоздал ни на секунду: огромная зубастая морда "Лох-Несс" врезалась в его руку, а не в бок, но чёткий звук треска кости выше его локтя принёс не успокоение, а чрезмерную, пронзительную боль, и Чонин закричал от неё, как и он сам.   — Чёрт! — прорычал Ян: он был взбешённым, каким бывал лишь когда его ранили, — ты, сука… В дрифте Чонин чувствовал боль и ярость чудовища. Он понимал, что "Лох-несс" тоже сражается за выживание, за свое место в этом мире. Но он знал, что не может позволить ему разрушить города и убить миллионы людей. Ян полностью забрал контроль от Минхо, в то время как Ли пытался заново сконцентрироваться. Чонин отступил назад и в сторону, махнул лезвием в их правой руке слишком поздно: кайдзю ухватил их за плечи и воткнулся своим шипастым хвостом сзади в их рёбра. Злость Чонина пением проходила сквозь Минхо, тлеющая, саднящая. Он ударил "Лох-Несс" их правым локтем так сильно, что это рассекло кожу монстра, похожую на настоящую кожу. Кайдзю взвыл в ночь, так громко, что это можно было услышать поверх шума урагана.   — Ты в порядке? — затаив дыхание, спросил Чонин, как только "Лох-несс" скрылся в волнах. Минхо втянул воздух, прежде чем ответить.   — Да, я… я думаю, это всего лишь моя рука.   — Твоя рука и наши рёбра. Чёрт побери! — они чувствовали боль при каждом вдохе. При каждом движении их плеч и спин, — он мертв? — негромко произнес Чонин.   — Не могу сказать, пока не получу визуальное подтверждение, — Минхо заставил себя прикоснуться к экрану перед ним; его разум был затуманен из-за боли в руке. Тем не менее, замешательство уже исчезало. Он был слишком знаком с таким типом травмы, чтобы та слишком сильно повлияла на него, — выглядит, словно он ещё двигается, — пробормотал Ли, следя взглядом за ярко-желтым очертанием на радаре.   — Как? Этот ублюдок уже выглядит, как швейцарский сыр.   — Инопланетяне, Ен-на, — ответил Минхо, но шутка не удалась — он был слишком серьёзным, — что ж, кайдзю, наверное, зайдет слева. Тебе следует поднять меч вверх.   — Если я это сделаю, а он нападет сзади, мы будем лёгкой добычей, — ответил Чонин. Это был не беззаботный спор. Возможность использовать только одну руку обостряла ситуацию до предела. Чонин похолодел от напряжения, словно натянутая струна, готовая лопнуть. Прежняя расслабленность исчезла без следа. Он держал меч опущенным, сконцентрировавшись на каждом движении. — Он выйдет на нас слева, — повторил Минхо. Его глаза так и не отрывались от широкого экрана смотрового щитка, того, сквозь который были видны лишь высокие волны. — Он знает, что мы ослаблены. Минхо ощутил, как Чонин ещё секунду посопротивлялся, а на его губах горело возражение. И все же, он слишком привык к тому, что Минхо оказывался прав. Слишком привык к тому, что слова Ли становились пророчествами. Слишком привык доверять Минхо полностью, каждой клеточкой их общей сущности. Он поднял лезвие. Направил его налево, подготавливаясь. Минхо также зарядил пушку, хотя и не мог поднять руку. В те секунды он все ещё наслаждался злостью, что Чонин ощущал за него, и неподдельным волнением о том, что Минхо был ранен больше, чем показывал; это было непохоже ни на что, что кто-то когда-либо мог бы почувствовать за такое жалкое существование, что было у него. "Лох-Несс" напал справа. Минхо совсем ничего не мог сделать. Заряженное оружие в его ладони было направлено на беспрестанные волны. Знание этого склубилось в нем, ускоренное страхом и пониманием, и его рот раскрылся: с предупреждением, с криком, с собственным испугом Чонина, что прошил его насквозь, как раз в тот момент, когда поднятый хвост с казалось тысячей шипов кайдзю обрушился ударом с неба и врезался прямо в них обоих. В ярости чудовище обрушило на "Либит" всю свою мощь. Когти "Лох-несс" вонзились в грудь егеря, пробивая броню, как масло. Система жизнеобеспечения затрещала, взвыли аварийные сирены. В кабину проникла ледяная морская вода. Чонин чувствовал, как боль пронзает его тело. Он знал, что это конец. Хвост "Лох-несс" словно кнут, обрушился на "Либит", сминая броню и обрывая провода. Егерь пошатнулся, потеряв равновесие. Боль была невыносимой. Чонину казалось, что его самого разрывают на части. Он чувствовал, как кости ломаются, как плоть рвется. В кабине "Либита" ад разверзся с каждой секундой нарастающей интенсивностью. Каждый удар кайдзю по егерю отдавался в теле Чонина, как прямой удар кувалдой по нервам. Когда когти "Лох-несс" впились в грудь "Либита", пробивая броню, Чонин почувствовал, как словно его самого разорвали на части. Боль была такой острой, что он едва не потерял сознание. Это была не просто физическая боль. Это было нечто большее. Нейронная связь с егерем означала, что он чувствовал каждую царапину, каждую вмятину, каждое повреждение, нанесенное "Либиту". Это была мучительная симфония разрушения, звучащая прямо в его голове. Металл сминался, провода искрили, системы отказывали – и все это Чонин ощущал на себе. Он едва ощутил буйство урагана, что ворвался в отверстие, проделанное монстром. Когти "Лох-Несс" вонзились в голову егеря; зверь раскрыл свою ладонь, обхватывая ею правую половину кабины, после чего расплющил ту, вжав в пол, забирая всё за собой. Забирая Чонина. Минхо так никогда и не почувствовал, как сам разрядил пушку, стреляя в сердце монстра. Не услышал собственного крика, потому что он вообще не кричал — он раскрыл рот, не издав ни звука, когда безжалостно убил кайдзю, и даже ярость двух жизней не могла скрыть тот факт, что его сердце резко замерло. "Лох-Несс" умер в полнейшей тишине. Волны унесли его тело, оттащив вместе с ним конечность, которой тот погрузился в голову егеря. Минхо видел тело Чонина, застрявшее под металлом; разбитый шлем, стекло из которого врезалось в его висок, заливая кровью пол; окрашенные в красный волосы, упавшие на закрытые глаза его напарника.   — Нет, — сказал Минхо. В пустом дрифте он открыл для себя агонию,  — нет. Нет, нет, нет, нет, нет…   — Минхо? Мы не можем увидеть Яна, что происходит… Минхо так и не ответил: он молил — и громко, вслух, и про себя, — а ужас, что растекался по его венам, ощущался сильнее, чем боль от пилотирования егеря в одиночку. Его спина саднила, колени подкашивались, а из носа на губы капала кровь; тем не менее, единственным словом в нем — и на языке, и в голове — было «Нет».   — Ен-на, — всхлипнул он. Егерь вокруг него дрожал. Стена, под которой застрял Чонин, скользнула из-за этого по полу, передвигая и Яна, и оставляя кровяной след на металле. Тот даже не дёрнулся.   — Минхо, — Сынмин, — нам не приходят сигналы о его жизненных показателях, — его голос дрожал, но Минхо не могло быть дела до этого, он едва мог заметить это вообще,— он дышит? «Я не знаю».   — Минхо, — вмешался маршал, — он все ещё внутри? Что ты можешь мне сообщить? Чонин резко подскочил на кровати, сбитый с толку оглушительным воем сирены. Сон мгновенно слетел, уступая место холодному ужасу. Код: Кайдзю! Четвертая категория! Он выскочил из койки, ощущая, как по телу бегут мурашки. Сердце бешено колотилось, когда он торопился по коридору, направляясь в командный центр. В голове лихорадочно мелькали мысли. Он должен отправить "Либит" на перехват. Но... в этот раз все будет иначе. Чонин остановился, переводя дух. На экранах уже отображалась траектория движения кайдзю – гигантская тень надвигалась на Манилу. Решение нужно принимать мгновенно. Он знал, что должен доверить "Либит" Минхо. Тот был лучшим пилотом, опытным и бесстрашным. Но... сам Чонин не сможет пилотировать с ним. Вместо него в кабину "Либита" сядет Джисон. Чонин колебался лишь мгновение. Он должен верить. Верить в Минхо, верить в Джисона, верить в то, что они смогут справиться. Это был его приказ. "Я верю, что у вас все получится," — прошептал он, глядя на экран, где приближался кайдзю. Он знал, что их судьба — в руках этих двоих. Кайдзю "Коготь" был уничтожен командной егерей "Либит" и "Джинерет" меньше чем за час. После душа повисла звенящая тишина. Минхо искоса поглядывал на Джисона, который неуверенно поправлял одежду. Влажные волосы прилипли ко лбу, а щеки предательски пылали. Что-то в этом смущенном взгляде, в этой легкой дрожи, выдавало его с головой. Сердце Минхо екнуло. Неужели он был первым? Эта мысль, словно ледяной душ, окатила его. Неловкость сковала движения. Вдруг он и правда перешел черту? Ему казалось, что все произошло по обоюдному согласию, по зову страсти. Но сейчас, глядя на растерянного Джисона, он чувствовал вину. Будто воспользовался его невинностью. Ирония ситуации обжигала. Ведь все произошло ровно наоборот. — Ты как? — Если ты думаешь, что я начну петь тебе дифирамбы, — Джисон злобно зыркнул на него из-под влажной челки. —Необязательно, — Минхо поправил ворот повседневной формы, —в следующий раз можешь просто подрочить. Джисон вспыхнул словно спичка. — Снимай штаны, я и сейчас могу, — он дернулся в сторону Минхо, дергая за его ремень. — Сейчас не надо. — Почему? —Я уже. Напряженная тишина, повисшая в воздухе после их близости, была нарушена грубым вторжением. Минхо и Джисон, все еще немного смущенные и растрепанные, внезапно оказались в эпицентре борьбы за ширинку и ремень, когда в душевую вошел рекрутер Со Чанбин. На его лице отразилось полное отвращение. Он скривился, словно увидел что-то крайне неприятное. — В следующий раз не могли бы вы уединяться в своих комнатах? — бросил он, и вышел, хлопнув дверью. Неловкость в душевой достигла апогея. Минхо старался не смотреть на Джисона, но образ его все равно стоял перед глазами. Смущенное лицо, пунцовые щеки, припухшие от поцелуев губы... и задница. Сладкая, манящая, к которой он только что прикасался. Этот образ врезался в память, вызывая неконтролируемые вспышки желания. Минхо не мог выбросить его из головы, и от этого становилось только неловче. — Встретимся в столовой! — крикнул Джисон, первым покидая душевые. Мысли о Джисоне все еще будоражили сознание, и Минхо понимал, что сон ему сейчас не грозит, несмотря на беспокойную ночь. Эмоциональное возбуждение не давало покоя. Идти в спальню, где его ждала тишина и, возможно, новые навязчивые воспоминания, было невыносимо. Он бесцельно побродил по общим комнатам, надеясь отвлечься, но тщетно. В итоге, словно магнит, его потянуло обратно к командному мостику. Чонин, как всегда, был полностью погружен в работу. Его присутствие, спокойное и сосредоточенное, казалось, успокаивало и немного отвлекало от бушующих внутри эмоций. Циферблат часов вновь обнулился, напоминая о бесконечном цикле испытаний и возможностей. — Ты никогда не бываешь спокоен, Хо? — Неправда, — Минхо хихикнул, — вот прямо недавно знаешь как расслабился. Минхо чувствовал себя неловко и виновато из-за того, что произошло с Джисоном. — Я... я думаю, что перешел черту, — признался он, глядя куда-то в сторону. Чонин внимательно слушал, не перебивая. Когда Минхо закончил, он немного помолчал, обдумывая слова. Затем мягко сказал: — Минхо, ты уверен, что Джисон не хотел этого? Ты же знаешь, он не из тех, кто будет делать что-то против своей воли. Минхо нахмурился, вспоминая события в душевой. Он помнил страсть, взаимное влечение. Но в то же время его мучила мысль о невинности Джисона. Чонин продолжил: — Если он тебе ничего не сказал и не показал, что ему это не нравится, значит, все было по обоюдному согласию. Не терзай себя виной. Лучше поговори с ним откровенно. Выясните все, чтобы не осталось недосказанности. Самое главное - это честность и уважение друг к другу. Чонин замолчал, давая Минхо время обдумать его слова. Его спокойный и рассудительный тон немного успокоил тревогу в душе Минхо. Возможно, Чонин был прав. Возможно, он зря себя накручивает. Минхо любил флирт. Флирт был для Минхо чем-то вроде стихии, родной и понятной. Он легко скользил по поверхности, обмениваясь колкими фразами и многозначительными взглядами. Это было для него способом проявить интерес, подразнить, поиграть. Он умел очаровывать, не переходя границ, и эта игра доставляла ему удовольствие. Флирт был его способом общения, его языком, и он владел им в совершенстве. Но он никогда не позволял себе переходить черту, особенно если не был уверен во взаимности симпатии. Уважение к другим было для него важнее мимолетного удовольствия. Именно поэтому его сейчас так мучила мысль, что он мог поступить неправильно с Джисоном. Он не хотел, чтобы кто-то чувствовал себя некомфортно или использованным в его присутствии. Иррациональное чувство вины не отступало, терзая Минхо. Он пытался логически объяснить себе, что все произошло по взаимному согласию, что Джисон сам проявлял инициативу. Он вспоминал, как Джисон активно отвечал на его прикосновения, как первым тянулся к нему за поцелуем. И, что самое важное, весь процесс в душе был направлен на то, чтобы доставить удовольствие именно Джисону. Но, несмотря на все это, мысль об использовании, словно назойливая муха, не давала ему покоя. Это было против его принципов, против его натуры. Он не мог понять, почему это чувство так прочно засело в его голове, отравляя радость от близости. — Хватит трепать нервы себе и другим, — Чонин неловко поднялся, — пойдем. Оставив позади командный мостик, Минхо и Чонин направились в столовую. Дневное солнце озаряло станцию сквозь большие окна, и в столовой царила оживленная атмосфера. Яркий свет ламп отражался от полированной стали стен и блестящих поверхностей столов. В воздухе смешивались ароматы разных блюд. Громкие разговоры, смех и стук приборов создавали приятный гул, наполняющий столовую жизнью. Кто-то обсуждал последние новости, кто-то делился впечатлениями от тренировок, а кто-то просто молча наслаждался едой, погрузившись в свои мысли. Несмотря на большое количество людей, в столовой чувствовалась атмосфера единства и товарищества. В самом углу столовой Минхо заметил Джисона, сидящего рядом с Феликсом. Тот, как заправский интриган, ехидно улыбался, не отрывая взгляда от Джисона. Присмотревшись, Минхо понял причину. Джисон выглядел растрепанным, словно после бурной ночи. Его волосы беспорядочно торчали в разные стороны, а на шее, словно яркое признание их страсти, алели засосы, оставленные Минхо. Засосы, которые теперь, казалось, кричали на всю столовую о том, что произошло между ними. Внимательно наблюдая за Джисоном, Минхо увидел, как тот что-то оживленно рассказывает Феликсу, жестикулируя руками. Феликс, в свою очередь, слушал с широко раскрытыми глазами и время от времени прикрывал рот ладонью, сдерживая смех. Судя по всему, Джисон рассказывал о том, что произошло в душе. Минхо не мог слышать их разговор, но по выражению лиц можно было догадаться, что речь идет о поцелуях и других моментах их близости. Он невольно покраснел, осознавая, что Джисон делится с другом их личными моментами. Чонин проследил за взглядом Минхо, прикованным к брюнету. Одиночество обволакивало Чонина, как густой туман. В отличие от Минхо, который, казалось, был рожден, чтобы выделяться, быть "белой вороной", Чонин тяготился этим. Открыться кому-либо было для него непосильной задачей. Даже с Минхо он находил отдушину лишь в дрифте, выпуская наружу все эмоции в егере, что, возможно, лишь усугубляло отстраненность Минхо в обычной жизни. Чонин ощущал себя призраком, блуждающим по миру живых. Он видел их, слышал их смех, но не мог к ним прикоснуться, не мог стать частью их мира. Одиночество окутывало его, делая невидимым, словно накидка-невидимка, превращая в стороннего наблюдателя чужой жизни. Это была боль отчуждения, боль непонимания, боль невидимости. Чонин не желал, чтобы его личная боль коснулась Минхо. Он был искренне рад, что Джисон нашел общий язык с Минхо в дрифте. Интуиция подсказывала Чонину, что только Джисон сможет по-настоящему сделать Минхо счастливым. И с этим Чонин готов был смириться. Зная, что Минхо счастлив, он обретал спокойствие. Минхо перевел взгляд на Яна, наклоняя по кошачьи голову к плечу. Чонин улыбнулся ему, опьянённый умиротворением и мощными болеутоляющими, циркулирующими по его телу.   — Я рад, — невнятно произнес он, — я рад, что это случилось со мной, а не с тобой.