Fall in love

Тревога взвыла, разрывая тишину станции. Красные огни заполонили все вокруг, превращая серые стены в пульсирующий ад. Информационные панели запестрели предупреждениями о приближающемся кайдзю – кодовое название: "Коготь". В воздухе звенело напряжение, словно натянутая струна вот-вот лопнет. Красные аварийные огни дергали нервными щупальцами света, окрашивая лица в багровые маски. В Центре Управления Дальневосточного рубежа царил хаос организованного безумия. Казалось, что сотни рук одновременно тянутся к рычагам, панелям и кабелям. Солдаты, в зеленых комбинезонах, мелькали между консолями, словно взбесившиеся муравьи в растревоженном муравейнике. Их голоса, усиленные микрофонами, перехлестывались, тонули в реве сирен и гуле генераторов. Рыжие вихри, вырвавшиеся из-под наушников, обрамляли встревоженное лицо Чонина, словно нимб огня. Волосы растрепались от постоянных касаний, от привычки нервно зачесывать их назад, когда ситуация выходила из-под контроля. Казалось, он только что проснулся, но сон остался лишь далеким воспоминанием, погребенным под слоем адреналина и ответственности. Под глазами залегли тени, выдавая бессонные ночи, проведенные на командном мостике. Но даже в этом состоянии усталости и взволнованности, в его движениях чувствовалась отточенность и уверенность. Пальцы, обычно нервно сжимающие трость, сейчас летали над клавиатурой, словно танцоры, знающие каждый свой шаг. Его губы шептали команды, порой неразборчивые, но каждая из них тут же воплощалась в жизнь на огромных мониторах перед ним. Взгляд, обычно мягкий и лучистый, сейчас был сосредоточенным, почти пронзительным, сканирующим ряды данных в поисках малейшей погрешности. Легкая испарина покрывала лоб, а на щеках играл нервный румянец. Чонин кусал губы, пытаясь сдержать поток вопросов, возникающих в его голове. Но, несмотря на очевидное волнение, в каждом его действии чувствовалась слаженность и профессионализм. Он работал, как хорошо отлаженный механизм, как часть единой команды. В его растрепанном виде, в его взволнованном взгляде, скрывалась сила, уверенность в своих знаниях и непоколебимая воля довести дело до конца. Рыжий вихрь, метавшийся по командному центру, был воплощением решимости, символом того, что даже в хаосе можно найти порядок, а в усталости – неиссякаемый источник энергии. — Кайдзю четвертой категории! На подходе к Маниле! — обозначил Чонин, даже не оборачиваясь к пилотам, — маршал отдал приказ задействовать "Либит" и "Джинерет". Джисон мгновенно напрягся. — Ну что, сладкий, давай покажем чему научились за месяц, — Минхо хохотнул, хлопая Хана по плечу и надевая шлем. В его голосе звучала нескрываемая взволнованность, смешанная с адреналином. — Только если ты пообещаешь мне вылизать очко, — ответил Хан, перебарывая волнение и с улыбкой фиксируя защелки на своем шлеме. — В прошлый раз на симуляции я чуть не вылетел из кабины, — Минхо первым вошел в егеря, занимая свое место, — так что это ты мне должен вылизать и не только. — Это потому что ты слишком отвлекался на мои красивые глаза, — отпарировал Джисон, подмигивая, хотя Минхо и не мог видеть его лица под шлемом. В полумраке ангара, под мерцающим светом ламп, среди гигантских шестерней и шипящей гидравлики, высилась фигура егеря. Не икона героизма, а рабочая лошадка, покрытая копотью и шрамами недавних сражений. Корпус "Либит", изначально стальной, теперь был испещрен сварными швами и следами ожогов, покрыт тусклой, выцветшей краской цвета мокрого пепла. Это не лоск парадных машин, а грубая, функциональная красота. Видно, что его не раз собирали заново, меняли детали, латали броню. На его плечах, словно татуировки, виднелись следы воздействия кайдзю-кислоты. Одна рука, усиленная гидравликой, сжимала огромный, развернутый кулак, готовый обрушить всю свою мощь на врага. В его тусклом, сером цвете не было ни блеска, ни пафоса, только утилитарная эффективность. Он был машиной войны, созданной для одной цели – уничтожать кайдзю. Его силуэт, угловатый и тяжелый, внушал не столько восхищение, сколько суровое уважение. Он был символом упрямой воли человечества, его отчаянной попытки выжить в надвигающемся хаосе. — Инициация нейронной связи за тридцать секунд, — привычный голос Чонина внушал уверенность. Он все еще с Минхо. Пусть и не в одной кабине.   В егере воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гулом систем. Минхо почувствовал присутствие Джисона в своем сознании, словно второе "я", дополняющее и усиливающее его. Почти месяц они тренировали нейронную связь, сражаясь с бесчисленными моделями кайдзю, учились читать мысли друг друга, предвосхищать действия. В симуляторе они были единым целым, две половины одного мозга, управляющие огромным механизмом. Но симулятор – это всего лишь симулятор. Минхо знал, что настал момент истины. Все часы, проведенные в виртуальной реальности, все мозоли на пальцах от контроллеров, все бессонные ночи – все это должно было окупиться. Он бросил взгляд на Джисона, стоящего рядом в нейрошлеме. Глаза Джисона были закрыты, на лице застыло выражение предельной концентрации. Он тоже чувствовал это – груз ответственности, вес ожиданий. Минхо глубоко вздохнул. Он верил в Джисона, верил в их связь, верил в "Либит", их егеря. Он верил, что сейчас, когда счет идет на секунды, они смогут показать ту стабильность, которой так упорно добивались. В конце концов, на кону стояло будущее. И они, два человека, объединенные одной нейронной связью, должны были его защитить. — Нейронная связь установлена. Коэффициент дрифта – 98 процентов, – доложил механический голос егеря. — Отлично. Пора выносить мусор, – пробормотал Минхо, и "Либит" ожил. Сегодня все прошло иначе. Вместо ожидания надвигающейся бури, Минхо ощущал спокойствие и уверенность Джисона. Они оба находились в полной гармонии, словно два идеально настроенных музыкальных инструмента. Они вошли в дрифт, и Минхо, к своему удивлению, не почувствовал ни малейшего намека на панику, ни тени тревоги. Вместо этого он ощущал лишь твердую решимость и четкий фокус. С каждым новым заходом в симулятор нейронная связь между ними крепла, словно закаленная сталь. Минхо становился все более чутким к малейшим колебаниям в состоянии Джисона, словно опытный штурман, читающий малейшие изменения в ветре и течении. Он научился чувствовать, как надвигается паническая атака, как шторм собирается в хрупкой душе Джисона, готовый захлестнуть их обоих. И он, словно капитан, умело направлял корабль в тихую гавань. Если в начале тренировок эти приступы отбрасывали его самого, ломали синхронизацию и подвергали дрифт опасности, то теперь Минхо с филигранной точностью умел их купировать. Чем больше они тренировались, тем сильнее укреплялась вера Минхо в их связь. И эта вера сама по себе стала его маяком. Минхо осознал, что его роль не просто в том, чтобы успокаивать Джисона, а в том, чтобы позволить Джисону быть самим собой, сильным и уверенным пилотом, способным вести "Либит" к победе вместе с ним. Егерь поднялся из дока, словно гигантский механический феникс, расправляя свои металлические крылья. Шаг за шагом, он двинулся к океану, оставляя за собой дрожащую землю. На горизонте показался "Коготь". Огромное чудовище, возвышающееся над волнами, как кошмар, воплощенный в реальность. Его тело было покрыто костяными пластинами, а длинные, острые когти сверкали в лучах солнца, словно лезвия гигантских ножей. —  Ну что, Джисон? Уже весь намок? —  спросил Минхо, чувствуя, как адреналин захлестывает его. — Если только спереди, —  ответил Джисон, и "Либит" вскинул кулак. — Вы просто мерзкие, —  Хенджин громко цыкнул в общий канал связи. Егеря и кайдзю столкнулись, словно титаны, оспаривающих власть над миром. "Либит", более массивный и бронированный егерь, первым пошел в атаку. "Джинерет", более маневренный и быстрый, под управлением Феликса и Хенджина кружил вокруг, словно хищная птица, выискивая уязвимости. Удары "Когтя" сотрясали "Либит", заставляя его содрогаться. Но Минхо и Джисон, словно единый организм, уклонялись от атак, контратаковали, танцуя смертельный танец в бушующем океане. —  Слишком близко, Джисон! Уходим! —  крикнул Минхо, чувствуя, как один из когтей кайдзю едва не задел кабину, —  перегруппируемся, — "Либит" резко ускорился, уклоняясь от следующего удара, а "Джинерет" резанула по кайдзю острым ребром тесака. "Коготь" взревел, выпустив в воздух струю ядовитой кислоты, которая расплавила песок и оставила дымящиеся кратеры. "Либит" принял удар на себя, его броня затрещала под напором, но он выдержал. Из его рук вырвался импульс плазменной пушки, опалив бок кайдзю. "Джинерет" воспользовался моментом. Пилоты направили егеря в стремительный маневр, уклоняясь от хлещущих когтей "Коготя", и нанесли серию ударов в сустав одной из его конечностей. Коготь монстра сломался, и из раны хлынула зеленая, зловонная кровь. Разъяренный, "Коготь" обрушил всю свою ярость на "Джинерет". Он хлестал когтями, пытаясь схватить машину, но Феликс с Хенджином ловко уклонялись, словно танцуя с самой смертью. В этот момент "Либит" воспользовался отвлечением и атаковал сзади. —  Правый клинок — на три часа! Левый — на девять! Бьем в самое сердце! —  командовал Джисон, направляя движения егеря с хирургической точностью. Минхо подчинялся беспрекословно, чувствуя, как их связь становится все сильнее, как они превращаются в единое целое, в смертоносную машину, созданную для уничтожения кайдзю. С глухим скрежетом цепной меч пронзил спину "Коготя". Монстр взвыл от боли, его тело содрогнулось в конвульсиях. Океан взбесился, превратившись в бурлящий хаос из пены и ярости. Удар за ударом, они пронзали тело "Когтя" клинками, нанося смертельные раны. Чудовище слабело с каждой секундой, его движения становились все более медленными и неуклюжими. Наконец, настал решающий момент. Минхо и Джисон нанесли сокрушительный удар одновременно, пронзая сердце кайдзю клинками. Чудовище в последний раз взревело, а потом рухнуло в океан, словно подкошенный гигант. Вода вокруг окрасилась кровью, а на горизонте засияло солнце, словно возвещая о победе. — Мы сделали это! —  закричал Джисон, его голос дрожал от радости. — Да, Джисон. Мы сделали это вместе, —  ответил Минхо, чувствуя, как усталость наваливается на него свинцовой тяжестью. В командном центре, где еще недавно царила гнетущая тишина, раздался оглушительный взрыв ликования. Красные индикаторы тревоги сменились зелеными огоньками безопасности, а напряженные лица операторов расплылись в улыбках. — "Коготь" повержен! – раздался уверенный голос Чонина. Когда двери ангара распахнулись и " Либит " с "Джинерет" въехали внутрь, встречающие их бросились вперед, чтобы приветствовать героев. Это был хаос объятий, поздравлений и слов благодарности. Столпотворение в ангаре, оглушающее ликование, но Минхо, все еще оглушенный, сразу же заметил его. Чонин, возвышающийся над толпой на командном мостике, но стоящий будто в стороне от всего, в тени триумфа, словно не желающий быть частью общего праздника. Его фигура казалась особенно хрупкой в этом вихре эмоций. Трость. Минхо не мог отвести от нее взгляда. Тяжелая, металлическая, она была единственной опорой для Чонина, свидетельством его жертвы, его вклада в эту победу и во многие другие. Боль сжала сердце Минхо – острая, нестерпимая боль за друга, за товарища, за человека, который отдал слишком много. Отбросив в сторону все поздравления и объятия, Минхо пробился сквозь толпу. Люди расступались, словно почувствовав его внутреннюю тревогу. Он подошел к Чонину, его лицо, все еще запачканное машинным маслом, выражало искреннее сочувствие и благодарность. —  Ен-на, —  тихо произнес Минхо, стараясь перекрыть шум ликующей толпы. Он протянул руку, не касаясь, словно боясь нарушить хрупкое равновесие, — Чонин, я... Слова застряли в горле. Как выразить то, что он чувствовал? Как отблагодарить человека, который рисковал всем, чтобы спасти их еще полгода назад? Существуют ли вообще слова для этого? Он просто положил свою руку на плечо Чонина, крепко, но нежно, передавая всю свою благодарность, всю свою поддержку, всю свою боль. Этого было достаточно. Чонин поднял на него свой взгляд, в котором читались усталость и грусть, но и гордость за друзей, за то, что они смогли сделать. — Ты знал, что мы справимся, да? —  тихо спросил Минхо, и в его голосе звучала надежда. Чонин слабо улыбнулся и кивнул: — Я всегда в тебя верил. Ты и Джисон... Минхо крепче сжал его плечо. — Без тебя ничего бы не получилось, Чонин. Все это – благодаря тебе. Он понимал, что слова – это всего лишь слова, но они были необходимы. Чонин заслуживал знать, что его жертва не была напрасной, что его вера в них оправдалась. И хотя ликование в ангаре продолжалось, для Минхо этот момент, тихого признания и благодарности, был самым важным. Моментом, который навсегда запечатлелся в его памяти. — Ну что, теперь ты поведешь меня в душ? —  спросил Минхо с игривой ухмылкой, замечая подошедшего к ним Хана. Джисон расхохотался. — Ты —  мудак, Ли Минхо,— он толкнул Минхо в плечо, не сильно, как всякий раз делал, смущаясь до розовых пятен по ключицам, —  иди, поможешь мне снять пластины. Минхо и Джисон обменялись взглядами, и улыбка тронула их губы. — Знаешь, Джисон, — сказал Минхо, когда они шли по коридору к душевым, — во время боя я почувствовал что-то странное. Джисон остановился, глядя Минхо прямо в глаза. — Как будто ты ночью опять трогал себя сзади? — Ты меня достал, — Джисон устало покачал головой, открывая дверь душевых, — я же не говорю о том, что у тебя уже мозоли на члене. — Смажешь тогда его получше? — предложил Минхо, подмигивая. Щеки Джисона порозовели. — Ты неисправим, — пробормотал он, но в его глазах читался интерес. Они вошли в душевую, Минхо, не говоря ни слова, закрыл за ними дверь, и щелчок замка эхом отразился от кафельных стен. Сразу стало тихо, как будто они отрезали себя от всего остального мира. Полумрак, проникающий сквозь матовое стекло двери, окутывал их, создавая интимную, почти мистическую атмосферу. В воздухе висела влажность, смешанная с ароматом мыла и чего-то неуловимо личного, принадлежащего только им двоим. Каждый звук казался приглушенным, а каждое движение – значимым. В этой тишине и полумраке, казалось, можно было услышать биение их сердец. "Сегодня я доберусь до этой сладкой задницы". — Что ты имеешь в виду под "смазать" , — спросил Джисон, поворачиваясь к Минхо спиной, призывая расстегнуть пластины сзади. Минхо подошел к нему, медленно проводя рукой по его спине. — Ну, ты бы мог взять масло, — он нежно поцеловал Джисона в шею, — налить его на свои нежные руки, — Минхо ткнулся губами в острое крыло лопаток, освобождая чужое тело от комбинезона дальше, — и мягко скользить по моему члену, — прошептал он ему на ухо, чувствуя как тело Джисона дрожит. Джисон обернулся, глядя на Минхо с нежностью и страстью. — Я думаю, что ты прав, — прошептал он в ответ, — я бы мог сделать что-то такое. Чисто по-дружески. Он притянул Минхо к себе и жадно поцеловал его, отдаваясь во власть чувствам, которые переполняли их обоих. Ли толкнул Джисона внутрь кабинки, поворачивая винтили. Вода обрушилась на них горячим потоком, Джисон торопливо расстегнул молнию комбинезона Минхо, ткань упала к ногам, обнажая разгоряченную кожу. Он провел ладонями по его плечам, чувствуя, как Минхо дрожит под его прикосновениями. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, позволяя воде омывать их, словно смывая все, кроме их взаимного влечения. Поцелуи становились глубже и требовательнее, языки сплетались в танце страсти, а руки исследовали каждый изгиб тел. — Знаешь, — прошептал Джисон, отрываясь от поцелуя, — ты мне все еще не нравишься. Минхо усмехнулся: — Дай мне десять минут. В полумраке комнаты, освещенной лишь мерцанием ночных огней за окном, каждый их взгляд, каждое движение было наполнено игрой и желанием. Минхо провел пальцами по щеке Джисона, нежно поглаживая кожу. — Ты такой красивый, когда смущаешься, — продолжил он, наклоняясь ближе, —интересно, насколько красным ты станешь, когда я... Джисон подался навстречу, и их губы встретились в легком, дразнящем поцелуе. Минхо отстранился, оставив между ними лишь тонкую нить напряжения. — Не торопись, малыш. Я хочу насладиться каждой секундой, — прошептал он, прижимаясь губами к шее Джисона, оставляя там легкий поцелуй. Руки Минхо блуждали по телу Джисона, вызывая мурашки. Это была игра, в которой оба наслаждались властью и подчинением, дразня друг друга, подталкивая к грани, за которой уже не будет возврата. Джисон чувствует поцелуи на груди, на сосках и ощущает мягкий игривый язык Минхо, пока его пальцы оглаживают пресс и талию. Он бессвязно мычит от горячих прикосновений к своему неопытному распалённому телу и в полузабытьи шире разводит ноги, чтобы Минхо удобнее вклинился между ними бедром. − Хан-ни… − шёпотом зовёт Минхо, точно искуситель прямиком из недр преисподней, вызывая волну мурашек по животу и бёдрам. Джисон, тяжело сглатывая, пытаясь выровнять пульс, отрывает ладони от глаз, чтобы взглянуть на сладкую успокаивающую улыбку Минхо. − Хочешь посмотреть? − На что?.. − Джисон уже начинает плохо соображать от наплывающего в голове тумана возбуждения, Минхо вместо ответа спускается перед ним на колени, целуя кратко красную головку напряжённого от недостатка внимания почти возбуждённого члена, и Джисон позорно скулит в тщетной попытке держать голос под контролем. Не очень-то получается, когда Минхо с лихорадочным румянцем и шальным блеском в глазах касается грубоватыми пальцами чрезмерно чувствительной головки. Естественная смазка пачкает его пальцы, и Хану даже не удаётся нормально вздохнуть от проскальзывающего по телу тока. Минхо блаженно облизывается, ощущая влагу на кончиках пальцев. Это он сделал с ним, он заставил его возбудиться и нетерпеливо ёрзать от клокочущего внутри желания. Тёплый прибой предвкушения от этих мыслей стекает от сердца к низу живота и всплеском отражается на дне зрачков, затопивших радужку. − На то, как я буду отсасывать тебе, − шелестит непослушный от возбуждения голос. − Мх!.. Минхо… − Джисон порывисто вскидывает бёдра, толкаясь в пальцы Ли. У Джисона нет сил, чтобы ответить, он может лишь сгорать-сгорать-сгорать от того, как мягко и полно Минхо касается языком головки его члена. Он лижет её, влажно целует, вбирает в рот и посасывает, вызывая дрожь в теле и желание сжаться в чувстве комфорта, которое дарят прикосновения Ли. Ноги предательски дрожат от напряжения, бёдра покрываются мурашками под прикосновениями горячих ладоней Минхо. Джисон хочет стыдливо свести колени, почувствовать больше, плотнее. Хорошо настолько, что его голова наконец пуста от мыслей и он может в полной мере ощутить тепло чужих прикосновений. − Ты знаешь, что я люблю, когда просят, − прошептал Минхо, его голос хриплый и низкий, словно прикосновение бархата. Джисон лишь улыбнулся в ответ, прикусив губу, и его глаза сверкнули в полумраке. Минхо влажно проводит языком по всей длине члена Джисона, кончиком языка проходясь по уретре и втягивая в рот возбуждённую плоть, обволакивая теплом рта. Хан загнанно дышит, нетерпеливо ёрзает и скулит от невозможности получить больше. Ли, будто читая его мысли, плавно вбирает его член на всю длину и замирает, уткнувшись носом в темные лобковые волоски, чувствуя у задней стенки горла головку чужого члена. Нужно немного расслабить горло для более свободного скольжения, а затем сухо сглотнуть. Джисон перекручивает в кашу, внизу живота всё горит наслаждением от того, что с ним творят. Он неосознанно разводит ноги шире и слегка вскидывает бёдра, Минхо даже не давится, лаская языком бархатную плоть, ещё раз сглатывает, заставляя Джисона вздрагивать и тихо стонать. Минхо безмерно тепло в груди от доверия Джисона. Тепло настолько, что становится тяжелее дышать и ещё тяжелее подавить улыбку. Он выпускает тёплую плоть изо рта наполовину и вновь насаживается, сосёт с особым чувством упоения и понимания, что делает приятно. Джисон от горячего безумия закатывает глаза к потолку и чувствует, как от собственного дыхания дерёт глотку. Боже, как приятно… − Ха-ах!.. Минхо… Минхо, стой… Пожалуйста, стой… Ли с влажным причмокиванием выпускает член Джисона изо рта, наконец получая возможность улыбнуться и посмотреть в глаза смущённому до красной шеи брюнету. У него припекает щёки и уши от восторга, и он улыбается ещё ярче, потираясь щекой о чувствительную плоть. Контраст лёгкой прохлады комнаты и горячего рта Минхо ещё больше плавит мозги Джисону. Ему нужно подышать. − Я могу сделать кое-что ещё, − говорит Минхо, немного отстраняясь, чтобы не получить коленом по лицу, − повернись ко мне спиной и обопрись локтями на стену. − Мгм, − Джисон встаёт, как просит старший, и его колени почти сразу разъезжаются, когда он чувствует на ягодицах сильную ладонь и влажный поцелуй. − Минхо? − Хан вскидывается, возвращая себе самообладание. − Всё хорошо. Я просто хочу сделать тебе приятно. Джисон задушено выдыхает, стон застревает в горле, когда Минхо лижет и слегка втягивает одно из его яичек. Этот парень вообще без тормозов?! Он планирует убить Хана?Ли сминает его задницу в широких ладонях, чуть разводя ягодицы, скапливает слюну на языке и размашисто ведёт им выше к ложбинке между упругими половинками. Волна жара пронзает тело, начинаясь с самого низа живота и взрываясь фейерверком ощущений в каждой клетке. Дыхание сбивается, превращаясь в короткие, прерывистые вздохи. Каждый толчок языка, каждая пульсация губ – это искра, поджигающая новые очаги наслаждения. Тело Джисона изгибается в непроизвольном ритме, стремясь навстречу источнику блаженства. Разум меркнет, уступая место первобытному инстинкту. Мир сужается до точки, где существуют только эти прикосновения, этот вкус, это неудержимое стремление к разрядке. Внутри нарастает напряжение, словно тугая пружина, готовящаяся распрямиться. И вот, в самый пик, когда кажется, что больше невозможно выдержать, приходит освобождение. Мощная, всепоглощающая волна оргазма прокатывается сквозь тело, вырывая стон из самой глубины души. Кажется, время останавливается, все чувства обострены до предела. И в этот момент абсолютной, безграничной близости, он чувствует себя по-настоящему живым.