Fall in love

Бетонный монстр, холодный и безжалостный. Ангар Дальневосточного рубежа возвышался над притихшей равниной, словно каменный истукан, хранящий мрачные тайны. Он пах железом, маслом и порохом – запахом, въевшимся в каждую щель, в каждую трещину в стенах. Огромные ворота, способные проглотить бомбардировщик целиком, сейчас зияли полуоткрытыми, впуская внутрь полосы бледного, предрассветного света. Они скользили по холодным стальным бокам егерей, выстроившихся в ряд, словно хищные звери, готовые к прыжку. Свет проникал в полумрак ангара, высвечивая паутину труб, кабелей и поддерживающих конструкций, тянущихся под самым потолком. Они напоминали кровеносные сосуды огромного, механического организма. С потолка свисали цепи подъемных механизмов, готовые поднять в воздух тонны смертоносного металла. Пол был покрыт масляными пятнами и следами шин, исчерчен дорогами тележек с боеприпасами. Под ногами ощущалась вибрация работающих генераторов, гул которых, казалось, проникал в самую душу. Вдоль стен стояли верстаки, заваленные инструментами и запчастями. Рабочие, в промасленных комбинезонах и с усталыми лицами, склонились над машинами, колдуя над двигателями и электроникой. Их движения были точными и отточенными, каждое действие – частью сложного ритуала подготовки егерей. В углу ангара, под тусклым светом лампы, сидел офицер, склонившись над картой. Лицо его было сосредоточенным и напряженным, глаза впивались в детали. Он был центром этой паутины, тем, кто направлял и контролировал эту смертоносную машину. Здесь, в этом ангаре, время словно замерло. Здесь не было места для эмоций, для сомнений, для страха. Здесь была только работа, только долг, только война. И чувство неизбежности, витающее в воздухе, словно предвестник грядущей бури. Ангар егерей был не просто зданием – он был символом силы, власти и готовности к обороне и уничтожению. Егерь "Либит" стоял в доке, возвышаясь над людьми, словно титан, выросший из стали и боли. Даже в бездействии в его массивной фигуре чувствовалась мощь, сдерживаемая ярость, готовая вырваться наружу. Он был не просто машиной, а воплощением надежды и отчаяния, выкованным в огне войны. Корпус, выкрашенный в тусклый темно-серый цвет, был испещрен шрамами – глубокими отметинами от когтей кайдзю, оплавленными следами плазменных атак, грубыми заплатками, свидетельствующими о бесчисленных битвах и победах, купленных дорогой ценой. Каждый шрам был историей, рассказом о мужестве и жертвах пилотов, отдавших все ради защиты человечества. Огромные ноги, устойчивые и сильные, напоминали лапы древнего хищника. Гидравлические поршни и сервоприводы, видимые сквозь щели в броне, мерно гудели, поддерживая колоссальный вес. Механические руки, способные крушить горы, сейчас были сложены в покое, но в их формах угадывалась смертоносная грация. Голова егеря, увенчанная сложной системой сенсоров и антенн, поворачивалась медленно, сканируя горизонт. Оптические датчики светились тускло-красным, словно глаза спящего дракона, ожидающего сигнала к пробуждению. "Либит" был больше, чем просто оружием, особенно для Минхо. Он был символом сопротивления, напоминанием о том, что даже перед лицом неминуемой гибели человечество не сдастся. – Когда ты сказал, что отведешь нас в тихое место, – Джисон неловко огляделся вокруг, поднимаясь вслед за Минхо на девятый этаж "галереи", служивший пилоту личным укрытием, – я и не мог подумать, что приведешь нас сюда. – Ты сказал, что нужно место, где чувствуешь себя спокойно, – Минхо подал руку Хану, помогая переступить металлические трубы, которыми был усеян смотровой мостик, – здесь чудесный вид на нашу крошку. – Да, – он почесал за ухом, прикусывая губу, – но егерь не вызывает у меня спокойствия. – Может в этом и проблема? – пожимая плечами, Минхо повернулся к перилам мостика, вглядываясь в свою малышку. "Либит" стоял неподвижно, словно древняя статуя, высеченная из гранита и стали. В его облике не было ни намека на суету или агрессию, лишь тихая, всепоглощающая мощь, источающая уверенность и непоколебимое спокойствие. Он был живым воплощением несокрушимости. Его огромные плечи, массивные и широкие, казались способными выдержать вес целого мира. Их плавные линии говорили о невероятной силе, заключенной внутри, готовой высвободиться в нужный момент. На плечах покоились небольшие ракетные установки, изящно интегрированные в конструкцию, словно крылья ангела, несущие не гибель, а защиту. Для Минхо "Либит" был оплотом спокойствия, внушающим уверенность лишь своим видом, напоминая о том, что даже перед лицом самых страшных угроз есть сила, способная противостоять им. Он был щитом человечества, стражем мира, и в его присутствии даже самый отчаянный мог найти утешение и веру в победу. Он был силой, заключенной в спокойствие, и этим был страшен врагу. Со стихийными бедствиями невозможно бороться, приближается ураган — придётся убраться с дороги. Но когда ты в Егере — ты можешь дать бой урагану. И победить. — Я не боюсь егеря, — Джисон оперся руками о перила, вглядываясь в темноту смотрового щитка егеря, откуда смотрел на мир сам, когда был в кабине, — я боюсь того, что происходит до. — Ты должен научиться доверять не только мне, — Минхо слышал тяжелый вздох Джисона по свою левую руку, — но и «Либиту» — Это сложно, — он склонил голову к сложенным плечам, — ты мне все еще не нравишься, Минхо. "С этим бы я поспорил", — пронеслась мысль в голове Ли, наводящая воспоминание о чужих сладких губах. Минхо стоял, прислонившись к перилам смотровой площадки, и украдкой любовался Джисоном. Ветер, гуляющий по верхним этажам ангара, играл с темными волосами Джисона, взъерошивая их и открывая высокий лоб. Непослушные пряди то и дело падали ему на глаза, и он с досадливым вздохом отбрасывал их назад рукой. Минхо не мог отвести взгляда. В этом простом жесте, в этой естественной непринужденности, было что-то невероятно притягательное. Ветер, казалось, нарочно дразнил его, то приподнимая волосы Джисона, обнажая тонкую линию шеи, то развевая их вокруг его лица, словно темный нимб. В тусклом освещении "галереи" лицо Джисона казалось особенно мягким и беззащитным. Его обычно озорные глаза были задумчивыми, устремленными куда-то вдаль. В них читалась легкая грусть, которая неожиданно тронула Минхо. Ему хотелось подойти, прикоснуться к этим темным прядям, успокоить взъерошенные волосы, развеять печаль в его глазах. Он хотел, чтобы ветер стих, перестал докучать Джисону, оставил его в покое. Но он остался на месте, боясь нарушить эту хрупкую, мимолетную красоту. Он просто смотрел, наслаждаясь моментом, позволяя себе тихое восхищение. Джисон перевел глаза с "Либит" на Минхо, встречаясь с ним взглядом. — Когда начались твои панички? — спросил Минхо, отводя взгляд первым, путь этот раунд будет за брюнетом. — Они были со мной всегда, сколько себя помню, — устало вздохнул Джисон. — Это не связано с тем лысым парнем? — Хан дернулся от острого тычка пальцем под ребра, и взгляд его стал тяжелее. — Это не связано с Клаусом, — он нервно поджал нижнюю губу, — мы не будем обсуждать. — Долго ты еще будешь делать вид, что я не бываю в твоей голове, — ситуация откровенно начинала бесить Минхо. — Ну раз бываешь, то смотри внимательно, — глаза Джисона кипели от раздражения, — как же ты меня бесишь, мудак. — Повторяй себе это, когда будешь опять надрачивать. Напряжение висело в воздухе, густое и почти осязаемое. Только что между ними проскочила искра – не романтическая, а электрическая, обжигающая. Ярость клокотала в глазах Джисона, отражаясь в тусклом свете. — Ты хоть хоть когда-нибудь фильтруешь то, что говоришь? — выпалил он, хватая Минхо за грудки куртки. Рывок был неожиданным и резким, и Минхо отшатнулся, ощущая, как спина болезненно ударяется о холодные металлические перила смотровой площадки. Ветер, казалось, затих, словно затаив дыхание, ожидая развязки. Минхо молчал, глядя в глаза Джисона. Он видел гнев, но под ним – растерянность и боль. И он знал, что виноват. — И где все твои колкости, а? — Джисон встряхнул его сильнее, но Минхо все равно не шевелился. Он просто стоял, принимая на себя бурю. — Раз у меня болит подбородок, то может ты покажешь мастер класс по горловому? — тихо, полушепотом, произнес Минхо, задевая губами чужое краснеющие ухо, его голос утонул в шуме ангара. Джисон усмехнулся, он сжал куртку Минхо в руках, его пальцы побелели от напряжения. Казалось, еще немного, и он сорвется, ударит. Но вместо этого Джисон притянул Минхо ближе, его лицо оказалось совсем рядом. Дыхание обжигало щеку. — Ты такой мудак, – прошептал Джисон, и в его голосе прозвучала мольба. Минхо закрыл глаза. Он знал, что должен извиниться за то, что затронул неприятную тему, за длинный язык. Но слова застряли в горле. Вместо этого, он просто притянул Джисона к себе. Их губы встретились – сначала грубо, отчаянно, словно пытаясь наказать друг друга. Но потом гнев отступил, уступая место другому чувству – тоске, облегчению, неосознанной потребности быть рядом, касаться, чувствовать. Поцелуй стал мягче, нежнее, словно исцеляющая мазь на свежую рану. Руки Джисона ослабили хватку на куртке Минхо, и он обвил ими его шею. Минхо углубил поцелуй, отвечая на его мольбу своим прикосновением, пытаясь передать все, что не мог сказать словами. Они целовались долго, жадно, словно пытаясь вобрать друг друга целиком. Ветер снова задул, развевая их волосы, но на этот раз он не казался враждебным, а наоборот – словно благословлял их примирение. Когда они, наконец, оторвались друг от друга, оба задыхались. В глазах Джисона больше не было гнева, лишь смятение и какая-то невысказанная нежность. — Почему ты даже не пытаешься быть любезнее? — прошептал Джисон, прижимаясь лбом к лбу Минхо. Минхо ничего не ответил, лишь крепче обнял его. Он знал, что они еще поговорят, разберутся во всем, но сейчас, в этот момент, им нужно было только это – быть рядом, чувствовать тепло друг друга, знать, что они все еще вместе. Он никогда не пытался строить из себя добрячка, ведь дрифт все равно показал бы всем его настоящего, со всеми шрамами и осколками битого стекла под ребрами. По юности мягкотелость могла сыграть с ним и Чонином злую шутку, а сейчас Минхо просто был таким, каким являлся, а сложные игры и интриги оставил Яну. — Я могу взять всю твою боль на себя, поэтому ты можешь больше не бояться. Джисон кивнул, отступая от него назад к перилам. — Как ты хочешь, научится бороться с паническими атаками, если не испытываешь их сам? — Мы просто доведем до них тебя, — Минхо хохотнул, прикусывая язык, когда тяжелая рука Джисона хлопнула его по плечу. — Я отказываюсь. — Тогда просто объясни, как ты справляешься с ними сам, — сердце Минхо все еще отдавалось шумом в ушах, но кровь так яросто не кипела, как в баре во время их ночной вылазки. — Паника всегда накатывает внезапно, словно цунами, — начал Джисон, отбивая ритм пальцами по металлическому ограждению мостика, — мир сужается до одной мысли: "Я задыхаюсь." Я долго искал опору, хоть что-то, за что можно зацепиться, чтобы не утонуть в этом океане страха. Нужно что-то, что вернет обратно к реальности. Но где это искать? В прошлом? В будущем? Все казалось зыбким, ненадежным. Минхо внимательно слушал слова Джисона, прокручивая те ощущения, которые у него возникали при инициировании нейронной связи. В их первый дрифт он и так видел, как Хан нервничал, а потом почувствовал, как вместе с чужими воспоминания под кожу проникают и чужие эмоции — волнение, беспокойство и тонна беспричинного страха. Значит, стабилизировать Джисона Минхо может, переняв его переживания, а чтобы успокоиться самому, нужно найти свой маяк. И вдруг, словно вспышка молнии, в его сознании возник образ самого Джисона. Его спокойное, уверенное лицо. Его теплые, заботливые руки. Его голос, звучащий рядом, поддерживающий и утешающий. Он и был его маяком. Минхо закрыл глаза, сосредотачиваясь на этом образе. Он вспоминал их совместные, пока немногочисленные, моменты – смех, разговоры, прикосновения. Он вспоминал его робость и нежность, которую чувствовал лишь рядом с ним. Ли знал, со стопроцентной уверенностью знал, что даже в самые темные моменты, когда паника захлестнет его с головой, ему нужно лишь вспомнить о Джисоне. Джисон и есть его дом. И он найдет дорогу домой. — Вас хрен найдёшь, — по металлическому покрытию мостика раздались тяжелые шаги, ботинок легко толкнул Хана в бедро, и в полумраке площадки Минхо различил лицо Феликса, — завтрак уже скоро закончится, вы идете? В столовой царил хаос. Грохот тарелок, звон столовых приборов, хор голосов, сливающихся в неразборчивый гул – все это давило на уши и без того напряженного Минхо. Он стоял, как вкопанный, с подносом в руках, на котором сиротливо покоилась порция риса и немного кимчи. Сегодняшний обед казался ему настоящим испытанием. Обычно все было проще, он ел, когда столовая была практически полностью пустой или с Чонином за самым дальним столом, где никому до них не было дела. Но сегодня Чонина не было, и его отсутствие ощущалось особенно остро. Минхо окинул взглядом столовую. Джисон сидел за одним из столиков, оживленно болтая с Феликсом. Их лица светились улыбками, они казались полностью поглощенными разговором. Минхо почувствовал укол ревности, глупой и неуместной, но от этого не менее болезненной. Подойти к ним, вклиниться в их беседу? Мысль казалась ему почти невыполнимой. В другом углу столовой Хенджин сидел один, скучающе ковыряясь в своем рисе. На его лице читалась неприкрытая тоска. Он жевал медленно, без всякого аппетита, словно выполняя неприятную обязанность. Взгляд Минхо невольно задержался на Хенджине. Он вспомнил, как часто они вместе тренировались, как поддерживали друг друга во время сложных периодов. Они не были близкими друзьями, но между ними было многое. Минхо вздохнул и решительно направился к столику Хенджина. — Можно? – спросил он, ставя поднос на стол. Хенджин поднял голову, удивленно посмотрев на Минхо. В его глазах мелькнула тень облегчения. — Конечно. Присаживайся. Минхо опустился на стул напротив Хенджина. Шум столовой вдруг показался ему немного тише, атмосфера – чуть менее давящей. Может быть, этот обед не будет таким уж плохим. Может быть, в компании Хенджина он сможет хоть немного отвлечься от своих мыслей и просто поесть в тишине. А может, и завязать непринужденную беседу. В любом случае, сейчас здесь было лучше, чем стоять посреди столовой, как потерянный, не зная, куда себя деть. Он взял в руки ложку и начал есть свой рис, ощущая, как спокойствие постепенно возвращается к нему. — Как у вас дела с Феликсом? — протянул Минхо, вглядываясь на калейдоскоп эмоций на чужом красивом лице. Вопрос повис в воздухе, словно хрупкий хрустальный шар, готовый разбиться от малейшего прикосновения. Сначала на лице Хенджина промелькнуло удивление. Брови слегка взлетели вверх, а рот приоткрылся в тихом изумлении. Глаза расширились, отражая замешательство и легкое недоверие. Затем, словно волна, нахлынул искренний восторг. Глаза засияли, в них заплясали озорные искорки. На щеках выступил легкий румянец, а уголки губ поползли вверх, образуя робкую, но невероятно обаятельную улыбку. Казалось, все лицо озарилось внутренним светом. В этот восторг ненавязчиво вплелась нотка влюбленности. Взгляд стал мягче, теплее, в нем появилось что-то сокровенное, личное. Он смотрел, словно видел перед собой нечто невероятное, что-то, что заставляло его сердце биться чаще. В уголках глаз залегли еле заметные морщинки, выдавая смущенную улыбку. Но затем, словно тень, скользнула грусть. Улыбка слегка померкла, взгляд стал более рассеянным, словно воспоминание о чем-то утраченном. В глубине глаз промелькнула легкая печаль, тоска по чему-то несбывшемуся. Это была мимолетная тень, но она придала взгляду глубину и загадочность. И все эти эмоции — удивление, восторг, влюбленность и грусть — сменяли друг друга на лице так быстро, так естественно, что создавали невероятную, завораживающую картину. Минхо временами завидовал такой чувственности и пылкости Хвана. Он был словно книга, в которой каждая страница рассказывала свою историю, историю чувств, которые кипели в душе. И в этой мимолетной смене эмоций читалось что-то большее, чем просто ответ на вопрос — читалась целая жизнь. — Отлично, — Хенджин потянулся за пачкой сока, ноготком отколупливая соломинку, он всегда принимался за бессмысленные действия, чтобы успокоить бурю эмоций в груди, — я если честно боялся пробовать дрифт, после нашего теста, — соломинка поддалась, освобожденная от упаковки, была направлена в отверстие в верхней части упаковки, — но Феликс прекрасный, с ним очень легко, и плюс он опытный пилот. — Рад слышать, честно, — Минхо улыбнулся такому искреннему ответу. В мире масок и притворства, прямота Хвана была глотком свежего воздуха. Он говорил то, что думал, чувствовал то, что чувствовал, без тени лицемерия. И эта открытость, эта честность, подкупала больше, чем любые красивые слова. Она делала Хенджина настоящим. — Минхо, что-то не так? — Ты мне лучше скажи, — Минхо поиграл бровями, откладывая палочки. — Не я тебя избегаю, — он затянулся из трубочки соком, — Минхо, я надеюсь, между нами и без секса останутся хорошие отношения. Минхо смотрел на него, отслеживая изменения в чужих эмоциях. Хенджин не боялся проявлять свои эмоции, будь то радость или печаль, он не стеснялся ни громкого голоса, ни глупого смеха. Сейчас в его глазах плескалась грусть, словно отражение пережитых потерь, но в них же светилась непоколебимая уверенность в себе, словно сталь, закаленная в огне. — Я знаю, влюбляться в тебя было глупо, но я большой мальчик, все хорошо, — Хенджин отставил пачку сока, беря в свою ладонь руку Минхо, — и я не хочу, чтобы меня поебывали за компанию с Джисоном, уж, прости. — Мы не трахаемся, — Минхо чувствует кончиками пальцев, как участился пульс Хвана, поглаживая большим пальцем его ладонь. — Вопрос времени, я уверен, — мягкая улыбка озаряет его лицо, и с сердца Ли как-будто падает тяжелый груз, мешающий ему нормально биться последние дни. Они сидели за столом, окруженные гулом столовой, но словно заключенные в свой собственный маленький мир. Хенджин рассказывает какую-то глупую историю, приправляя её экспрессивной жестикуляцией, и Минхо смеется, запрокидывая голову назад. Смех Хенджина был заразительным, искренним, он проникал в самую душу, заставляя забыть о всех проблемах. В этот момент, глядя на сияющие глаза Хенджина, на его счастливое, раскрасневшееся лицо, Минхо поверил, что они действительно останутся друзьями. Что-то важное зародилось между ними, что-то, что не сломается от времени или обстоятельств. Он действительно любил Хенджина, по-своему, тепло и нежно. Но в глубине души Минхо знал, что это не та любовь, которой заслуживает Хенджин. Хенджин заслуживал всепоглощающей страсти, преданности до последнего вздоха, любви, которая сожжет дотла и возродится из пепла. А Минхо мог предложить только спокойную гавань, тихую привязанность, надежное плечо. Это было достаточно для дружбы, но недостаточно для той бури эмоций, которую Хенджин жаждал ощутить. И эта мысль не была укором, это простой факт, правда, которую понял Хван намного раньше Минхо. — Так, что? Все хорошо? — спрашивает Хенджин, поднимаясь со своего места. — Все хорошо, спасибо, Джинни.