Fall in love

– С хуев я стал психопатом? – Феликс промакивает вату в спиртовом растворе и аккуратно прикладывает ее к разбитому подбородку Минхо. – Ладно, маньяк, – он шипит, отклоняя голову назад, пытаясь увернуться от длинных рук блондина, - смотри, как довольно щеришься. – Джисон теперь панички будет ловить, еще и когда ему кто-нибудь захочет отсосать, – Феликс обхватывает голову Минхо свободной рукой, держа в неподвижном состоянии, – заебал вертеться. В голове прояснилось довольно быстро, когда Джисон привел Феликса в ванную. Он поднялся, ощущая себя немного побитым, но целым. Стремнее было от того, что он все еще был нагим, хотя это больше не смущало, просто делало его более уязвимым. – Готово, – Феликс выкинул ватку, пропитанную кровью, и стянул перчатки. Минхо осторожно коснулся подбородка. Кожа была рассечена, неглубоко, и сквозь тонкую линию раны проступала капелька крови. Это было больше похоже на царапину, чем на серьезное ранение. Скорее досадное недоразумение, чем трагедия. Но даже такая мелочь заставила сердце на мгновение замереть, напомнив о хрупкости жизни. Пол в ванной был буквально улит его кровью, скорее всего из-за в целом возбужденного состояния. Он посмотрел на себя в зеркало. Подбородок был слегка припухшим, с небольшой красной полоской. Не геройский шрам, а скорее напоминание о собственной неуклюжести. Несмотря на это, он почувствовал облегчение. Могло быть гораздо хуже. Это было всего лишь небольшое рассечение, которое, вероятно, заживет без следа. Минхо вытер кровь, усмехнулся и пожал плечами. Жизнь продолжается. И даже падение в душевой не может остановить ее. Просто нужно быть немного осторожнее в следующий раз. Он не сомневался, что следующий раз точно будет. – Минхо, – Феликс позвал его, и в голосе было слишком много непривычной неуверенности, – что вас связывает с Хенджином? – А что он сказал на этот счет? Сердце сжалось в ледяной комок. Мысль о том, чтобы потерять его, друга, человека, ставшего частью тебя, резала без ножа. Минхо знал, это не страх одиночества, с этим у него все в порядке, это страх вновь как-будто оказаться брошенным и потерянным. В голове проносились обрывки воспоминаний – смех, слезы, общие победы и поражения. Каждая мелочь, каждая деталь их дружбы казались бесценными сокровищами, которые вот-вот могут быть навсегда утрачены из-за секса. Дружба с привилегиями не была чем-то особенным на станции, где большая часть рейнджеров была юной, а близости нет-нет да и хотелось. – Мы не говорили об этом, - продолжил Феликс, – я просто видел кое-что в дрифте. Минхо начал трахаться с Хенджином спонтанно, они так же сидели у него в комнате, потягивали один косяк на двоих и смеялись с какой-то ерунды. А потом чужие губы показались такими манящими, что Минхо не смог отказать себе в подобной слабости. Он был прост в своем ограниченном спектре эмоций. Всё произошло быстро и неожиданно. Горячий поцелуй, переросший в жаждущее прикосновение, затем рывок, от которого перехватило дыхание. Никаких слов, только жар и бешено колотящиеся сердца. Спонтанность пересилила смущение, и тела, поддавшись первобытному влечению, вжимались друг в друга, пытаясь раствориться. С Хенджином было удобно, они всегда понимали друг друга и то, чего обоим хотелось, но никогда не озвучивали, что перешли на какой-то иной уровень отношений. Думал ли так Хенджин? Минхо понимал, что жизнь без него будет неполной, не такой яркой и радостной. Хенджин был по-необыкновенному красив, высокий, стройный, с переливом складных мышц под тонкой фарфоровой кожей, громкий в своих эмоциях и страстный на стоны. Джисон был совсем другим – с несуразными беличьими щеками, которые хотелось покрывать поцелуями, с неровной верхней губой, в которую хотелось вцепиться, тощий и неловкий, он смущался от глупого флирта, но был остер на язык и строил из себя самого доминантного доминанта из всех, хотя, Минхо уже оценил, член у него был максимально удачный для принимающего. Возрастающий с каждым днем интерес к Джисоновой заднице становился одной из проблем, итак уже существующих в отношениях между Минхо и Хенджином. Минхо понимал это. – То, что было в дрифте, остается в дрифте, Феликс, – Минхо надел спортивную кофту, принесенную Джисоном, разглаживая невидимые складки, – если тебе это важно, обсуди непосредственно с Хенджином. Военная база, словно шрам на теле земли, врезалась в пейзаж своей угрюмой функциональностью. Бетонные плиты, выгоревшие под палящим солнцем, тянулись до самого горизонта, образуя безликую равнину, нарушенную лишь угловатыми силуэтами ангаров, казарм и общежития для пилотов. В воздухе висел запах машинного масла, солярки и чего-то неуловимо гнетущего. Ритмичный гул генераторов, словно биение искусственного сердца, заполнял пространство, заглушая звуки природы. Над взлетной полосой, словно хищные птицы, возвышались боевые вертолеты, готовые в любой момент взмыть в небо. Солдаты, одетые в камуфляж, словно тени, скользили между зданиями, их лица, выветренные и суровые, хранили печать постоянного напряжения. В их взглядах читалась готовность к бою, к жертве, к беспрекословному выполнению приказа. Вечером, когда солнце садилось за горизонт, станция погружалась в полумрак, освещаемая лишь редкими прожекторами. Минхо за десяток лет уже выучил каждый поворот и каждый закуток станции, что мог бы дойти до любой точки с закрытии глазами и завязанными руками. Первый пункт своего выдуманного распорядка дня Минхо мог считать практически выполненным, в душ он сходил, как смог. Следующим стояло – доставать Чонина. На командном мостике его сменил помощник, так что, не обнаружив мальчишку на привычном месте, Минхо направился к нему в комнату. Комната Яна ничем кардинально не отличалась от комнаты любого другого офицера, исключая персональный душ, оборудованный под его потребности и трудности с травмированной ногой. Чонин полулежал на кровати, глаза его быстро бегали по строчкам в раскрытой книги, лицо было расслабленное, и от него веяло некой безмятежностью, которую он никогда не показывал вне своей обители перед посторонними. Он перевел взгляд с рассказа на вошедшего без стука Минхо, хитро прищуриваясь, и губы его расплылись в широкой довольной улыбке. – Тебя только за смертью посылать, – он отложил книгу на прикроватную тумбочку, и, помогая себе руками, скинул ноги с кровати, – нормально старик отсыпал? – Весьма, весьма, – Минхо взял Чонина подмышки, опуская того на пол, сам присаживаясь рядом. На полу мир становится ближе, проще, понятнее. Это как сбросить оковы высоких стульев и чопорных диванов, позволить телу растечься в свободной, непринужденной форме. Здесь нет правил, нет ограничений, только тихий комфорт близости друг к другу. Твердь под тобой ощущается как надежная опора, как связь с чем-то древним, первобытным. Вытянув ноги, ты словно отпускаешь все заботы и тревоги дня, позволяя им утечь сквозь пальцы. Жар чужого бедра приятно согревал, а разница в росте не ощущалась вовсе. – Что с лицом? – хрипло спросил Чонин, выдыхая смольный дым через кольцо губ. – Поскользнулся, – Минхо перенял из чужих тонких пальцев косяк, тоже затягиваясь. – Хан рассказал как, – Ян тихо смеялся, и его глаза образовывали два ровных полумесяца, – столкнулись, когда он выбежал из душа. Минхо и Чонин обменялись взглядами, полными ожидания и безмолвного понимания. – И даже не помог. – Прости, я плох в минете, – Чонин продолжал широко улыбаться, и это не могло не радовать Минхо. – По маршалу и не скажешь, – он прильнул к младшему, утыкаясь носом в рыжие волосы. – Отъебись. Дым, поднимаясь к потолку, как призрачные видения, закружился вокруг них, создавая атмосферу волшебства и легкости. Каждый вдох приносил с собой чувство расслабления, которое медленно окутывало их, как теплый плед в холодный вечер. Смех наполнил пространство, когда Минхо, задыхаясь, попытался рассказать свою версию событий в душе, но слова путались в его устах, как будто они тоже были под влиянием чего-то волшебного. Время потеряло свое значение, и мир вокруг словно растворился. Они сидели, окруженные облаками дыма, и делились своими мыслями, мечтами и страхами. Каждый разговор становился глубже, каждое слово – значимее. Они говорили о жизни, о любви, о будущем, о том, что волнует их сердца. Смех и серьезность переплетались, создавая уникальную симфонию их дружбы. – Он все еще не хочет говорить о Саппоро, – сказал Минхо после нескольких минут молчания, откидываясь головой на мягкую перину кровати. – Я бы тоже не стал, – Чонин прилег на его плечо, прикрывая глаза, – мы были детьми в океане горя. Успокойся, он не винит тебя. – Джисон обижен, иначе мы бы не провалились туда. – Минхо, – тихо прошептал Ян, – я уже говорил, тебе предстоит многое узнать. И Саппоро не самое значимое. Слова надолго заняли ум Минхо. Он прокручивал свои воспоминания о том дне, когда он впервые увидел кайдзю и идущие за ним разрушения. До дрифта с Ханом они не были такими четкими и ясными, просто как одна из ячеек в календаре с неровной подписью о кончине их с Чонином родителей. Но теперь он помнил, и чувство вины периодически накатывало на него. Под чужой на грани слышимости шепот, он уснул. И снился ему тот день. Холод пронизывал до костей, несмотря на отчаянное желание согреться. Слезы замерзали на щеках, оставляя соленые дорожки на грязных лицах. Три маленьких силуэта метались между деревьями, словно испуганные птицы, гонимые бурей. Лес, обычно приветливый и полный жизни, сейчас казался враждебным и чужим. Колючие ветки царапали лица и руки, корни предательски цеплялись за ноги, но страх гнал их вперед, не давая остановиться. Каждый шорох, каждый треск сухих веток под ногами, отдавался в сердцах оглушительным ударом. В горле пересохло, а дышать становилось все труднее. Ноги отказывались слушаться, но они бежали, бежали изо всех сил, отчаянно надеясь оторваться от того, что бушевало в городе. Вдалеке раздался рев, от которого леденела кровь. Это был не животный рык, а нечто более чудовищное, зловещее, словно из самой преисподней. И снова они прибавили шаг, бежали, как загнанные звери, подгоняемые ужасом. Вслед за ревом доносились приглушенные звуки взрывов, сотрясая землю под ногами. Далеко позади рушился их мир, их дом, их прошлое. Осталась только тьма леса и чудовище, преследующее их по пятам. Они плакали, захлебываясь слезами, перемешанными со страхом и отчаянием. Они не знали, куда бегут, что их ждет впереди. Они просто хотели выжить, спрятаться, чтобы этот кошмар закончился. В их маленьких сердцах теплилась слабая надежда, что кто-то их спасет, что кто-то остановит монстра и вернет им мир, который они потеряли. Но пока они бежали, бежали без оглядки, в кромешной тьме, преследуемые ревом чудовища и звуками разрушения. Они – трое осиротевших детей, потерянных в лесу, бегущих от апокалипсиса. – Я принесу еще хвороста, – Минхо поднялся с бревна. Они смогли остановится только, когда окончательно выбились из сил, и кроме тихого шелеста листьев высоких деревьев их ничего не окружало. Чонин грелся в красной курточке мальчика, которого Минхо тоже утащил за собой из города, но им все еще было ужасно холодно. Отец часто брал его с собой в походы, и сейчас, как никогда прежде, Минхо был ему благодарен, что умел сам разводить костер и мало мальски заботится о себе и о других. – Я с тобой, Хо, – Чонин вцепился в его руку, отказываясь отпускать. Минхо виновато повернулся к сидевшему брюнету, было неправильно оставлять его одного, но кто-то должен был следит за костром, пока тот окончательно не потух. – Идите, я посторожу, – мальчик неловко улыбнулся, продолжая греть руки возле пламени, – только не оставляйте на долго. – Мы скоро вернемся, обещаю. Минхо было восемь, и он не знал тогда, что не сдержит обещание. Они с Чонином отойдут совсем недалеко от их импровизированного убежища, где их найдут солдаты Корпуса обороны. – Там еще мальчик, там, – солдат силой удерживал Минхо за руку, не позволяя выбраться. Грузовик остановился, выплевывая в промозглый воздух облако дизельного дыма. Двое солдат, лица которых застыли в выражении усталой суровости, вытащили из кузова ребят, среди которых были Минхо и Чонин. Корпус обороны перевез их в Сеул. Мальчики, одетые в обноски, слишком большие для их худеньких тел, жались друг к другу, словно пытаясь защититься от леденящего ветра и враждебности окружающего мира. Сиротский дом возвышался перед ними, как мрачная крепость – обшарпанные стены, выбитые стекла, угрюмые, недобрые взгляды из окон. Это был мир, лишенный тепла и уюта, мир, где выживал сильнейший. Солдаты, бросив короткий взгляд на мальчиков, не говоря ни слова, развернулись и уехали, оставив их на пороге нового, безрадостного дома. Внутри было холодно и голодно. Другие дети, такие же потерянные и брошенные, как и они, встретили их с настороженностью и враждебностью. Место под солнцем нужно было завоевывать, каждый кусок хлеба – отвоевывать. Жизнь без родителей оказалась жестокой и беспощадной. Никто не заботился о них, никто не обнимал, не успокаивал. Только голод, холод и постоянная борьба за выживание. Драки за хлеб стали обыденностью. Маленькие руки, исцарапанные и окровавленные, сжимались в кулаки, готовые защитить свой скудный паек. Минхо дрался не от злости, а от голода, от отчаяния, от страха умереть. Ночи были самыми тяжелыми. В холодных, сырых комнатах, они с Чонином лежали, прижавшись друг к другу, и вспоминали своих родителей. Теплые объятия, ласковые слова, запах домашней еды – все это казалось далеким сном, несбыточной мечтой, и постепенно беспокойство и вина перед мальчиком, которых еще ждал их у кострища исчезали в суматохе тягостных дней. Каждый день был испытанием, каждое утро – началом новой борьбы. Но даже в этом аду, в этих нечеловеческих условиях, в их сердцах теплилась слабая надежда. Надежда на лучшее, надежда на спасение, надежда на то, что когда-нибудь этот кошмар закончится. Они были сиротами, брошенными и забытыми, но они были живы. И это давало им силы бороться, выживать, не сломаться. Солнечные лучи нетерпеливо проникали сквозь неплотно завешенные шторы. Минхо жмурился, стараясь отогнать надоедливые лучи, но сон уже был потерян. Тело от долгого сидения на полу неприятно ныло, рядом и во всей комнате было пусто. Сегодня ему посчастливилось выспаться. Минхо осмотрел себя в зеркале – подбородок наливался синим, но выглядел не так плохо, как казалось когда пол душевой затапливало кровью, волосы слежались и висели неопрятными паклями, под глазами залегли тяжёлый тени, он выглядел сильно помятым, но отчего-то безмерно удовлетворённым. На нем все еще была спортивная кофта с именной вышивкой «Хан Джисон», он ткнулся носом в воротник, вдыхая приятный запах геля для стирки и самого парня. Нужно было вернуть ее. – Ты научишь меня бороться с паничкой, – вместо приветствия сказал Минхо, протягивая кофту. Джисон осоловело глядел на него, принимая протянутую вещь, из-за приоткрытой двери в свою комнату, он кивнул, понимая что альтернативный ответ все равно не будет принят.