Fall in love

Ветер, израненный осколками памяти, метался по руинам города, словно неприкаянная душа. Он свистел в провалах окон, когда-то гостеприимно смотревших на мир, теперь зияющих черными, бездонными глазницами. Каменные скелеты зданий, некогда гордо возносившиеся к небу, обломками костей торчали из пепла, напоминая о былом величии. Здесь, где когда-то кипела жизнь, теперь царила мертвая тишина, прерываемая лишь скрипом сорванных петель и жалобным стоном проржавевших труб. Пыль, вездесущая и удушающая, толстым слоем покрывала разбитые мостовые, некогда лощеные и сияющие. Она въелась в лица каменных статуй, превратив их в безликие маски скорби. Она проникала в каждый уголок, напоминая о том, что осталось – прах. Здесь, на этом пепелище, робко пробивалась жизнь. Среди обломков, словно осколки надежды, пробивались сорные травы, цепляясь за разрушенные ступени, словно упрямо стремясь возродить былое. Единичные цветы, яркие вспышки цвета на сером фоне, с отчаянной смелостью тянулись днем к солнцу, напоминая, что даже в самом безнадежном месте есть место для красоты и веры в будущее. И ветер, все так же мечущийся по руинам, казалось, приносил шепот ушедших – детский смех, обрывки песен, тихий разговор влюбленных. Это были призраки прошлого, вечно блуждающие среди руин, напоминая о том, что город был, и, возможно, когда-нибудь, снова будет. Минхо украдкой взглянул на шагающего рядом Джисона, стараясь обходить выбоины в дороге и не цепляться за колючие кусты. Он, узнав что можно прогуляться до города, был готов выдвигаться в тот же момент, прямо в форме пилота. Оказывается, Тихоокеанским было запрещено покидать станцию и бывать в новом Сан-Диего. Минхо не стал уточнять, что и их выход не является таким уж откровенно санкционированным. Если все проходит гладко и без лишнего шума, значит этого и не было. Они шли молча, от самого поста с караулом до руин старого города, все еще помнявшего разруху, оставленную от битв с кайдзю. На Джисоне была его толстовка. Хан был чужим, но до боли знакомым. Запах – смесь табака, старой книги и чего-то неуловимо личного, только его. Минхо втянул его глубоко, словно глоток свежего воздуха после долгого пребывания в душной комнате. Она была велика ему, рукава неуклюже свисали ниже запястий, но это лишь усиливало ощущение тепла и защищенности. Словно Минхо сам обнимал его, нежно и крепко. Плечи тонули в мягкой ткани, и каждый раз, когда он двигался, то наверняка ощущал легкое прикосновение ткани. Толстовка была старая, потертая, с выцветшим принтом какой-то музыкальной группы, о которой он никогда не слышал. Но именно эти потертости, эти маленькие несовершенства делали ее такой особенной, такой родной. В них читалась история – их общая история, пока еще не написанная, но уже ощущаемая каждой клеткой тела. Минхо смотрел на Джисона и видел не постороннего в своей одежде, а частичку Хана, поселившуюся в его жизни. Чувствовал себя ближе к нему, словно прикасался к его душе. Это было странно, почти безумно, но безумно приятно. Мешковатая толстовка скрывала очертания фигуры Джисона, делая его каким-то нескладным, но в то же время, Минхо никогда не чувствовал себя таким уверенным, таким настоящим, видя Хана. Было что-то особенное в том, что брюнет с легкостью принял одежду Минхо. Казалось, это был не просто кусок ткани, это было обещание – обещание близости, обещание тепла, обещание любви. И это обещание согревало его лучше любого солнца. — Когда зайдем в Сеул-1, никому не говори что из рубежа и держись рядом, — негромко сказал Минхо, завидев неоновые вывески и подсвеченные ворота нового города. Джисон кивнул, ухватившись пальцами за рукав толстовки Минхо. Этот невинный, почти детский жест вводил Ли в ступор и выбивал землю из-под ног похлеще любого кайдзю, даже четвертой категории. Джисон казался ему таким же странным, каким Минхо сам казался большинству рейнджеров. Он был остер на язык, наглым и высокомерным, но в тоже время создавал обманчивое впечатление некой несамостоятельности и беспечности. — Не хочешь поговорить о Саппоро? — О том, что вы, как я понял, с господином Яном не вернулись за мной? — колко подметил Джисон, но так и не разжав рукава чужой толстовки, — не сегодня, мудак, сегодня давай повеселимся. — Между прочим мудак ведет тебя показывать ночной Сеул-1. Губы сами растянулись в улыбке при виде что-то бурчащего под нос Джисона. Мысль о том, что они вообще-то не шли веселиться, а пополнить запасы обезболивающего и вернуться сразу назад на станцию, как-то сама собой отсеялась. Минхо не выбирался в город на прогулку уже очень давно, лет с двадцати, когда наконец прошел запоздавший пубертат. На станции и без вылазок в целом было все необходимое, а чего не было, значит было и не особо нужным. Бадяжный алкоголь сменился редкими перекурами под ненавязчивые мелодии из радиоприемника, стремные знакомства с местными на уютные вечера в узком кругу, тепло и мягкость проституток и проститутов на упругость одного конкретного тела. В те редкие дни, когда Минхо выбирался в город, с ним всегда шел Хенджин. Он прикупал себе новые вещицы для своих бесконечных хобби, которые, как бы ухищренно Минхо не подменивал накладные, не привозили в поставках. Но Хван больше болел не по Сеулу-1, а по тому, что было настоящим Сеулом, со всеми шрамами бойни и кладбищем призраков. Они часами гуляли по разрушенным районам, которые когда-то очень давно были Хенджину домом. "Надеюсь, Хенджин не узнает", — Минхо честно не хотел окончательно портить отношения с ним, а придумывать оправдания, почему сейчас в его левую руку вцепился Тихоокеанский не хотелось. Начать думать об этом означало пытаться объяснить, хотя бы себе, вспыхнувший интерес, а этого не хотелось, Минхо привык плыть по течению. "Это Чонин виноват." Ночь обволакивала Сеул-1, как саван, скрывая его уродство в глубоких тенях. Луна, свидетельница былого величия, теперь брезгливо освещала лишь остовы зданий, пронзенные сквозняками разрухи, в которых то тут, то там ютилась жизнь. Звезды мерцали над головами ликующих толп. Разбитые витрины, словно зияющие раны, отражали тусклый свет неона, множа унылые пейзажи постапокалиптической пустоты. Разрушенные машины, брошенные посреди улиц, покрытые ржавчиной и пылью, напоминали о хаосе, что поглотил этот мир. Когда-то они мчались по улицам, полным жизни, теперь же служили лишь безмолвными памятниками ушедшей эпохи. Здесь, в этом пире во время чумы, люди по-прежнему создавали ощущение, что время не замерло. Ночной Сеул-1 был кладбищем надежд, местом, где прошлое сталкивалось с настоящим, и где будущее казалось невозможным. Но даже в этой кромешной тьме, в сердцах выживших, еще теплилась искра надежды – надежда на возрождение, надежда на новую жизнь среди руин. — Выпьем за возрождение "Либит"! Толпа, занимающая больший участок проезжей части когда-то одного из самого густозаселенного района, разразилась в воодушевленном крике, повсюду слышались восхваления и радость. Минхо разжал кулак Джисона, выпутав свой рукав, и переплел пальцы их рук. Им предстояло пройти дальше, и не хотелось, чтобы тот потерялся. — Откуда они знают? Гром толпы накатывал волнами, обдавая их жаром ликования. Они шли сквозь нее, то и дело задевая кого-то, но сцепленные руки давали ощущение безопасности. Лица – море лиц, искаженных радостью, озаренных отблесками неона и отражением восторга перед егерем, которого они видели лишь издалека. Глаза горели, улыбки сверкали, руки взмывали в воздух в едином порыве восторга. Джисон всматривался в каждого, пытаясь понять, что за этим стоит. Что за чувство способно заставить их забыть обо всем, раствориться в этом коллективном безумии. Он видел в их глазах надежду, веру в светлое будущее, единение, которого так не хватало в серых буднях. — Кто-то из солдат слил, — Минхо наклонился ближе к Хану, опаляя чужое ухо горячим дыханием, — они всегда все узнают. Толпа была как одно целое, как единый организм, дышащий общей радостью. Их энергия была заразительна, Минхо тоже видел в этой радости что-то искреннее, настоящее. Что-то, чего он сам давно не испытывал. Зависть? Возможно. Но скорее – удивление. Удивление тому, как легко люди способны отдаться порыву, забыть обо всем, поверить в чудо. Может быть, подумал он, может быть, и он когда-нибудь сможет разделить это чувство. Может быть, и он когда-нибудь сможет ликовать вместе с ними. — Нам сюда. Минхо притянул Джисона ближе к себе, придерживая его и пропуская вперед внутрь бара. Их встретил едкий, характерный для таких мест, запах – гремучая смесь пролитого алкоголя, пота, машинного масла и тлеющего мусора – он бил в нос, заставляя поморщиться. — А тебе есть чем платить? — Джисон притормозил у дверей, вглядываясь в буйство красок помещения. — Конечно, — что-то точно было в убийственном смущении брюнета, заставляющее Минхо из раза в раз припадать в пламенном шепоте к чужому уху, — я же не зря привел тебя с собой. — Мудак, — Хан несильно ткнул его в грудь, рассоединяя их руки, его лицо озарила улыбка, яркая и одновременно простая, ровно такая же, какую он подарил Минхо в дрифте. — Повторяешься, сладкий, — Минхо ткнулся лбом в чужой, вызывая тихий, приглушенный музыкой, смех, — Чонин передал свечи зажигания. Едва уловимое хихиканье Хана путалось в его черных, цвета вороньего крыла, волосах, разбивалось об уголки чуть прищуренных глаз, отдавалось где-то в, как верил Минхо, его небьющемся сердце. Ему хотелось раствориться в этом смехе, быть не здесь, не сейчас и одновременно везде и всегда. — Не теряйся, котеночек, я сейчас, — отпрянув, Минхо пошел в сторону бара. Тени, одетые в вычурную одежду, с испитыми лицами и безумным блеском в глазах. Они двигались в полумраке, словно раненые звери, ища утешения в танце, в дешевом алкоголе, в мимолетных прикосновениях. От былой грации и лоска не осталось и следа – лишь отчаянное желание забыться, вырваться из цепких объятий постапокалиптической реальности. Барная стойка, когда-то лоснившаяся лаком, теперь была покрыта трещинами и пятнами. За ней стоял бармен – старик с изрытым морщинами лицом и потухшим взглядом. Он наливал мутную жидкость из бутылок, не спрашивая, что хотят, и не заботясь о цене. Лишь бы платили – патронами, едой, чем угодно, что могло продлить его существование еще на один день. В углу, под мерцающим стробоскопом, двое отчаянно целовались, словно завтра не наступит никогда. Рядом, несколько человек играли в кости, ставки – куски плоти кайдзю, ржавые патроны, обрывки воспоминаний. На сцене, заляпанной кровью и грязью, полуголая девушка с выбритой головой выла в микрофон, пытаясь перекричать шум музыки и слившейся с ней толпы. "Silent Cry" был клеткой, полной отчаяния и надежды. Местом, где выжившие пытались хоть на мгновение забыть о том, что их ждет снаружи. Местом, где музыка, алкоголь и объятия служили единственным спасением от безумия. Местом, где смерть и жизнь сплелись в танце, под хриплые ритмы конца света. — Чем можем служить, капрал? — просипел бармен, не прекращая протирать бокалы. — Зачем же так официально, До Ун, — Минхо присел на пустующий барный стул, принимая с благодарностью выпивку. — Вы сегодня без господина Хвана, — бармен обвел усталым взглядом помещение, — жаль, он — услада для глаз среди всей черни. — Да, — крепкий алкоголь обжигал горло, но давал потерянное чувство легкости, — господин координатор интересуется, сколько Вы готовы предложить за это, — Минхо передал в руки бармена тканевый мешочек с принесенными свечами. — Думаю данная ставка удовлетворит его, — мужчина передал Ли сверток, который тот сразу же спрятал во внутренний карман толстовки, перепроверять или взвешивать не имело смысла, они знают друг друга слишком долго, чтобы именно сегодня начать обманывать, — Вам бы, капрал, лучше следить за Вашим новым мальчиком. Мало ли кто уже в курсе, кто Ваш второй пилот. Минхо опрокинул третью рюмку желтоватого горького пойла, оборачиваясь, чтобы проследить за взглядом бармена. В полумраке клуба, освещенном лишь пульсирующими вспышками стробоскопов, он увидел Джисона. Сначала просто силуэт, двигающийся в такт музыке. Потом – плавные, завораживающие движения, притягивающие взгляд, как магнит. Джисон танцевал среди беснующихся теней, в центре танцпола, словно освобожденный от всех земных оков. Его тело – гибкое, сильное – извивалось, подчиняясь ритму. Он касался себя, медленно проводя руками по груди, животу, бедрам, словно лаская невидимого партнера. Его движения были одновременно вызывающими и уязвимыми, дерзкими и нежными. Он то отбрасывал голову назад, запрокидывая шею, то опускал взгляд, загадочно улыбаясь. В его танце была и сила, и грация, и какая-то первобытная, животная чувственность. В животе Минхо все сжалось в тугой узел. Он почувствовал, как кровь прилила к паху, как участилось дыхание. Он не мог отвести взгляд от Джисона, словно был загипнотизирован. Каждое его движение отзывалось в нем волной возбуждения. Он видел, как блестела от пота его кожа, как напрягались мышцы, как горели его глаза. Он хотел прикоснуться к нему, ощутить эту энергию, эту страсть. Он хотел, чтобы этот танец был посвящен только ему. Его взгляд был прикован к его губам, приоткрытым в полуулыбке. Ему казалось, он слышит его дыхание, чувствует его запах. Он тонул в этом танце, в этой атмосфере похоти и влечения. Желание накрыло его с головой. Он хотел, чтобы музыка стихла, чтобы клуб опустел, чтобы остались только они вдвоем, наедине с этой неудержимой страстью. Он хотел, чтобы этот танец никогда не заканчивался. — Котеночек, нам пора, — Минхо полуобнял Джисона за талию, подходя со спины, тот опрокинул голову ему на плечо, открывая вид на бархатную блестящую шею. — Пару минут, — выдохнул ему в губы Хан, не открывая глаз, — не будь уж настолько мудаком, Минхо. Джисон развернулся в руках Минхо, вставая к нему лицом к лицу, их тела, словно притянутые магнитом, сблизились в ритме музыки. Не было ни неловкости, ни колебаний – только чистая, первобытная страсть, освобожденная полумраком. Они танцевали близко, но не касались друг друга, дразня и соблазняя. Их взгляды горели, дыхание участилось. Минхо видел, как напрягаются мышцы Джисона, как капли пота стекают по его шее. Он чувствовал его энергию, его желание, его голод. Постепенно, они начали касаться друг друга – сначала случайные прикосновения рук, потом легкие касания бедрами, потом – страстные объятия. Их движения становились все более откровенными, все более вызывающими. Они извивались, сплетались, отдавались ритму, словно потеряв рассудок. Минхо провел рукой по его спине, ощущая каждый позвонок под тонкой тканью толстовки, прижался к нему ближе, чувствуя его тепло, его силу, его запах. Джисон уткнулся носом в его шею, вдыхая аромат пота и мужского одеколона. Их губы были совсем близко. Они дышали друг другу в лицо, предвкушая поцелуй. Напряжение росло с каждой секундой, пока не достигло своего пика. Их губы встретились – нежно, робко, но с каждой секундой все более страстно, все более требовательно. Минхо почувствовал его вкус – солоноватый, терпкий, опьяняющий. Хан ответил на поцелуй, отдаваясь ему полностью, без остатка. — Теперь нам точно пора, — Минхо оторвался от чужих, покрасневших и распухших губ, они блестели от слюны в переливах неонового света. Джисон долго смотрел на него темным, глубоким взглядом, пока не кивнул. — Об этом мы тоже говорить не будем. Минхо был более чем солидарен. Они о многом договорились молчать, пока дрифт все не скажет вместо них, и молчание сопровождало их вплоть до общежития. Комната встретила Минхо успокаивающей темнотой, пустотой и прохладой не закрытых окон. Обо всем он подумает завтра.