Черный Бархат

      Понятное дело, Венеру интересовали деньги, какие еще могут быть варианты? Ее интересовали деньги, и именно ради них Венера перенесла кусочки пластиковой куклы к их квартире, откуда Вельветт еще не успела вывезти свои вещи. Ради денег Венера расчистила кровать соседки и положила на нее голову, из-за денег она принялась раскладывать кусочки тела по простыни в том порядке, в каком они должны были соединяться, и лишь ради денег, само собой, попыталась собрать разломанные шарниры или склеить друг с другом остальные обломки. Это все Вельветт не сильно удивило; куда большее недоумение у нее вызвали люди, встреченные ими по пути: равнодушные прохожие, без интереса глядевшие на полуобнаженную девушку, тащившую в руках что-то, напоминающее кусок обугленного пластика, извращенцы, попытавшиеся предложить свой вонючий отросток, ублюдки, кричавшие вслед обидные фразы, и бессердечные пёзды, открыто интересовавшиеся, кто же так хорошо выебал девчонок, что одна из них потеряла голову. Пожар в казино Акаги был виден издалека, и все эти конченные уроды просто не могли не заметить его и не понять, откуда шла девушка в рваной форме крупье, и почему ее подруга находилась в таком печальном состоянии; и все равно бессовестные выблядки позволяли себе высказываться, ехидничать, тыкать пальцами и хохотать. Потому что это ад. Потому что просто так сюда не попадают. Каждая собака, ползающая по задворкам Пентаграм-сити, когда-то совершила преступление достаточно серьезное, чтобы быть приговоренным к вечности в этой дыре. Так какое право они имеют смотреть вот так, свысока, почему не чувствуют никакого единства с жертвами чужой жестокости? Неужели каждый и всякий здесь — жесток?..       Венера собрала то, что можно было собрать, и печально взглянула на оставшееся; Вельветт, вынужденная молчать, грустно смотрела на нее со своей подушки и продолжала мучить саму себя вопросами. Почему Венера? Почему ад? Почему Вайолет?..       — Кхм, — Венера прочистила горло, и этот тихий звук показался раскатом грома в безмолвии комнаты. — Тебе, наверное, интересно, зачем я тебя спасла.       Вельветт закрыла глаза, как бы говоря: нихуя ты умная, и как тебе это в голову-то пришло? Меня же каждый ебаный день спасают какие-то соседки-наркоманки, о чем базар...       — Только я сама не знаю, что на меня нашло, — продолжила говорить Венера, нервно кусая края своих листьев. — Это было, наверное, просто проявлением моей дурости. Моей бесконечной, безмерной тупости...       Вельветт пошевелила правым запястьем и с удивлением обнаружила, что те места, где были вновь соединены шарниры, довольно быстро приходили в нормальное состояние — должно быть, сила душ, полученных от Акаги, ускоряла и без того усиленную регенерацию грешницы.       — Мне просто захотелось... я не знаю... захотелось... почувствовать? Хоть раз в жизни ощутить, что я способна на какой-то нормальный поступок. Когда весь мир уже поставил на мне крест, — Венера отошла к своей кровати и упала на нее, прямо поверх кучи вещей. — Да и я сама. Я ведь ни капельки в себя не верю. Там, в казино, когда они начали хватать меня и рвать одежду, я думала только о том, не удастся ли выручить денег. Плевать на страх, плевать на унижение. Что я есть? Бесполезная кукла, которую за ниточки дергает зависимость. Ой, ничего личного, конечно, не обижайся на куклу...       Она замолчала, и Вельветт молчала тоже, печально глядя в серый, пыльный, жуткий потолок. Рука двигалась уже довольно сносно, да и ноги постепенно начинали возвращаться в нормальное состояние; с лицом проблемы продолжались, но, наверное, и ему скоро станет легче...       — И когда я тебя увидела, такую... разобранную, — Венера громко, но невесело рассмеялась. — Мне показалось... мне подумалось... почудилось...       Вельветт скосила глаза на нее и вопросительно пошевелила бровью; Венера плакала, сжимая голову в ладонях, как в тисках.       — Хотя бы раз в жизни, пусть даже почти случайно... всего один раз... хоть кому-то... хоть тебе, — всхлипывала она. — Со мной-то все понятно. А ты — ты, кажется, можешь жить...       Вельветт закатила глаза, но это был весьма наигранный жест, вымученный и театральный; на самом деле ей тоже захотелось плакать.       — Живи, Вайолет. В тебе есть какое-то это пламя, какая-то такая способность, помимо того, что ты со шмотками делаешь, нет, другое; на тебя и посмотреть приятно, и как ты сияешь — как алмаз...       Истерика накрыла ее окончательно, размазывая черные от туши слезы по лицу, смачивая ими и так уже грязные рукава; Вельветт вдруг ощутила невыносимую необходимость встать, подойти ближе, обнять и утешить, но пока что тело позволило лишь слегка пошевелить рукой, что, само собой, Венера даже не заметила.       — Что я такое? Что? Что от меня осталось? — причитала она. — Знаешь, мою первую дозу мне принес один кавалер. Я не хотела принимать, я мечтала только выйти нормально замуж и родить троих детей, как минимум троих, а о веществах и знать не могла. Но я так его любила, так любила, господи блять, ты себе даже не представляешь, какое это было чувство! Если мы были не вместе, мне было плохо. Если он уходил куда-то, а это случалось часто, ведь он был совсем не моего круга, я локти кусала от ревности. А вещества означали, что мы сможем быть вместе. Что он не просто придет, сунет и уйдет, а останется рядом. Пусть в угаре, пусть не воспринимая реальность, но здесь, рядом со мной, у моего плеча — и это все, что меня интересовало.       Вельветт закатила глаза, на этот раз искренне — сколько их вот таких, этих Венер, ходит по аду? Наверное, десятки тысяч, и в истоке каждой из их историй непременно стоит чей-нибудь вонючий хуй. Такова жизнь. Таковы бабы. И жаловаться тут совершенно не на что. Сама...       Нет, сама не виновата.       — А потом в какой-то момент, я даже не понимаю, когда именно, опиум заменил мне его, полностью и абсолютно, — жаловалась Венера. — Я и поняла-то это не сразу. Я поняла только тогда, когда мой милый словил передоз, а я была рядом, держала его за руку, наслаждаясь приходом; и я должна была закричать, позвать соседей, послать за доктором, начать его откачивать, помочь, сохранить его жизнь, но я...       Вельветт вздохнула, лучше Венеры зная, что будет дальше; окончание истории повисло в воздухе:       — Но я убежала. Мне было страшно потерять свободу. Страшно потерять возможность употреблять в свое удовольствие. Понимаешь, Вайолет? Я просто бросила его там, валяться в пене, дергаться, задыхаться... встала, надела панталоны, кое-как нацепила платье и ушла. До сих пор помню эти панталоны так, словно это было вчера. Ах, эти гребанные панталоны... А потом, когда уже меня саму нашел мой конец, ангелы спросили: "Чувствуете ли вы вину за это? Вы оставили детей без отца, а жену без мужа". А я думала только про... ты не поверишь... ты не поверишь, Вельветт, нет-нет, никогда... да что же я такое? Что я?! Из дня смерти своего возлюбленного я четко помню только собственные грязные панталохи!..       Убедившись, что способность двигаться почти вернулась, Вельветт пихнула локтем кровать, повернулась на бок, выкинула другую руку в сторону и поймала в плохо гнущиеся пальцы ножницы, удачно оставленные в куче мусора между кроватей. Венера рыдала, безутешная, напуганная, и сама себя хватала за изуродованную грудь, вспоминая, видимо, прикосновения оверлордов во время сегодняшней заварушки и слепо веря, что та боль может заглушить текущую.       Ножницы показались ужасно тяжелыми и почти выломали едва прижившийся шарнир в запястье, но Вельветт сильнее стиснула и так сжатые зубы и заставила руку согнуться, чтобы поднести лезвие к лицу. Взгляд упал на металл, грязный, покрытый пятнами ржавчины, скрипучий и блеклый; затем вторая рука легла на первую, словно опасаясь, что той храбрости не хватит сделать необходимое, и плавным, несколько наигранным движением ножницы оказались прижаты к пластику на лице. Медленно, словно в слоу-мо, одно из лезвий пронзило плоть и проскользнуло в рот, холодное и шершавое; на языке разлился вкус железа, похожий на давно забытый привкус крови от прокушенной щеки; затем руки будто сами собой взялись за кольца и сперва чуть-чуть развели в стороны, а потом резко свели вместе. Тонкий пластик оказался между лезвий и затрещал, Вельветт замычала от боли, как корова на скотобойне, зажмурилась от рвущихся наружу слез, развела руки и свела снова, продолжая пытку. Слезы затекали в открывшуюся рану, жгли и рвали, боль накатывалась волнами с каждым движением ножниц, а затем притуплялась, но не утихала полностью, прекрасно зная, что ей предстоит вернуться. Все нутро, естество на каком-то неискоренимом животном уровне продолжало сопротивляться такому обращению с самой собой; но Вельветт не останавливалась до тех пор, пока лезвия не коснулись противоположного уха. Может, немного перестаралась. Ну, ничего страшного.       Она со стоном выдернула ножницы из своего лица и уронила на колени, схватилась изломанными ладонями за щеки и несколько секунд качалась вперед-назад, обливаясь слезами, воя и переживая боль, казалось, решившую на прощание ударить с двойной силой.       Но затем истерика прекратилась, и взгляд остановился на Венере, за собственной истерикой даже не заметившей, что сейчас произошло. На колени плавно опустился немного влажный фиолетвоый цветок.       — Может, шанс еще есть?       Венеру тряхнуло от испуга; она уставилась на Вельветт, растерянная, сконфуженная, и нервным, очень неуместным жестом поправила свои лианы на голове.       — Что?       — Я говорю, может еще можно все изменить? Для тебя, — из-за неровного разреза на лице слова выходили какими-то косыми, с шипением, со странным выговором, и язык, казалось, распух и не хотел двигаться, но теперь Вельветт как никогда знала, что должна говорить. — Сделать так, чтобы больше никто не решился тебя обидеть. Стать чем-то значимым, вернее, конечно, кем-то, кем-то особенным...       Венера смотрела тупым, коровьим взглядом, и не то чтобы не понимала, что ей говорят, но явно не хотела подпускать эти слова к сердцу.       Вельветт не собиралась сдаваться.       — Подумай: они называют это место адом, но мне оно таким не кажется, — сказала она, усиленно отгоняя от себя воспоминания о доме Хауса и о горящей духовке Акаги, о капризном тоне Педигри и сальных намеках Валентино, обо всех тех ублюдках, кому она позволила себя коснуться, выебать и бросить. — Они говорят, что это ад, но в каком таком аду я могла бы пережить сегодняшнее падение?       — Это не благо, — возразила Венера. — Тебе, наверное, очень больно.       И она была чертовски права; но на это Вельветт лишь уверенно улыбнулась.       — В этом мире мы можем трахаться в свое удовольствие, не опасаясь, что потом придется воспитывать орущее чмо на протяжении всей жизни, — напомнила она. — И насколько мне известно, гонорею тут тоже не подцепишь...       — Ну да, вирусы из мира живых здесь не распространены, — согласилась Венера. — Есть свои, другие...       — И ты можешь делать все, что тебе захочется, выбрать любую новую профессию или поменять ее раз пятьдесят за свою вечность, если только копье экзорцистки тебя не настигнет! Представь, какие перспективы, какие шансы...       Венера медленно повесила голову, с таким видом, словно все восторженные слова Вельветт создавали скорее давление на нее, чем вдохновляли; понимая, что поражение совсем близко, она подалась вперед, едва не выпав из бедренных шарниров, и вынула свой последний козырь:       — В конце концов... разве можно назвать адом место, где нет месячных?!       И тут Венеру пробрал смех — в яблочко.       — Это правда, — уступила она. — Когда из тебя каждый месяц не хлещет кровавая Ниагара, живется получше.       — Ладно бы только хлестало, хотя я прокладки вынуждена была менять каждый час-полтора, особенно ночью неудобно было, — согласилась Вельветт. — Так ведь этим цикл не заканчивается! Сначала ты воешь от боли, кусаешь подушку и застирываешь кровавые пятна, каким-то, блять, образом появляющиеся даже на футболке! Потом какое-то время живешь нормально, заебись, вполне пристойно, а затем хуяк! И ты готова выебать каждый столб, засматриваешься на жопу соседа, красишь губы в красный... а затем: приветики! Все бесит, нет никаких сил, хочется только спать и смотреть мелодрамы...       Венера прыснула и покивала головой:       — До просмотра мелодрам я не дожила, но в остальном, все так!       — А сильнее прочего меня вот что удивляет, — Вельветт заметила, что одна ее нога выпала из шарнира, и нагнулась, чтобы попытаться поднять; Венера подскочила и сделала это сама, встав для этой цели на колени между постелей. Интересный ракурс. — Вот мы, женщины, такие из-за своих циклов. А почему же мужики отбитые на голову круглый год?       Рассмеявшись, Венера вставила колышек шарнира на место и озабоченно посмотрела на Вельветт, когда та подпрыгнула и зашипела от боли.       — Это очень больно? Чинить руки-ноги?       — Где-то на полторы менструации потянет, — ответила Вельветт, жмурясь. — Все равно спасибо за помощь.       — Вайолет, — Венера осталась сидеть на полу, положила голову на колено соседки, прижалась влажной от слез, холодной из-за специфики этого тела щекой, — ты правда веришь, что я могу измениться? Что могу слезть с веществ? Честно?       Вельветт улыбнулась от всего сердца и хотела ответить положительно; но слова вдруг застряли в горле. Пришло осознание: если она скажет "да", это будет своего рода обещание, туманное обещание помощи, поддержки и заботы на трудном пути реабилитации. Вельветт придется сидеть рядом с этой конченной женщиной, пока ту будет колотить на ломках, стирать ей обосранные и заблеванные простыни, терпеть истерики, рукоприкладство, удерживать от выхода из дома за очередной дозой; и все это вполне вероятно кончится так, что Венера возьмет эти самые ножницы, грохнет соседку во сне, перерезав ей горло, и стащит все деньги Акаги, чтобы хорошенечко проставиться. У этих ведь совсем нет никакой благодарности. У этих нет понимания. Как-то это даже называется, по-умному: необратимые изменения личности?.. Даже если у Венеры действительно есть шанс, почему ее зависимость должна быть заботой соседки? Из-за спасения? Да, из-за спасения; Венера спасла Вельветт жизнь, и по-хорошему надо бы вернуть должок.       Наклонившись, Вельветт осторожно провела ладонями по лианам Венеры и нежно погладила их пальцами, очень стараясь излишне резкими движениями не доломать себе руки; затем чуть сильнее наклонила голову и прижалась губами ко лбу, пахнущему травой, но шарниры в бедрах не выдержали, и с тихим треском туловище упало ниже, так что мимолетный поцелуй нашел уже не лоб, а губы. Поцелуй Венеры на вкус был соленый, как кровь, как слезы, а ее руки, оказавшиеся вдруг на спине Вельветт, прикасались так трепетно, как ни одни из тысячи до этого.       Взгляды встретились; Вельветт приняла решение.       — Конечно, ты можешь измениться. Главное, чтобы это желание шло из самых глубин тебя, — сказала она на всякий случай. — Но не обязательно начинать сейчас. После сегодняшних потрясений тебе надо немножечко расслабиться.       Венера за плечи помогла ей поднять туловище, и рукой Вельветт нащупала свой импровизированный рюкзак, нашла в нем несколько купюр и протянула соседке; и уже по тому виду, с каким Венера принимала деньги, становилось ясно, что спасения для нее нет. Если только ценой чужих жизней. А Вельветт такую цену платить не намерена.       — Спасибо. Может, тебе тоже захватить чего?       — Разве что ибупрофен, — Вельветт завалилась на бок и устало выдохнула, убедившись, впрочем, что заветный рюкзак лежит под ее телом, и незаметно вытащить его не выйдет. — Хорошего вечера тебе, дорогая.       — И тебе, — ответила Венера, жадно рассматривая купюры и уже едва понимая, что говорит. — Увидимся... увидимся!       И поспешила к выходу, даже не поправив разорванную на груди рубашку; Вельветт закрыла глаза и провалилась в сон, продолжая, впрочем, чувствовать странную солоноватость на губах.