Черный Бархат

      Вайолет двигалась в ритме своего бушующего сердца: удар — засунула в сумку документы, прямо всей папкой, не разбираясь, что из этого — айди, а что — бесполезные школьные бланки; удар — сверху полетела пара трусов, какой-то старый, давно застиранный лифчик, носки, подобранные с пола, смятое летнее платье и шорты, в кармане которых, кажется, поселился паук. Еще удар — поверх всего лег томик Шекспира, подаренный Уолтером в преддверии восемнадцатилетия. На обложке были золотые буквы, очень красивые, а под ней скрывалась короткая запись, буквально две строчки: "От Уолтера" и: "С наилучшими..."       Утерев слезы рукавом кофты, Вайолет повесила сумку, показавшуюся ужасно легкой, на плечо, шагнула к выходу из комнаты и припала к стене коридора, напряженно вслушиваясь в звуки из кухни. Он был там; до нее доносился звон посуды, шипение сковороды на огне и легкий запах жареной котлеты для бургера, которые он поглощал в нездоровых количествах. А еще пахло сигаретами, но эта вонь была совершенно привычной, нормальной частью жизни; если повезет, вредная привычка даже сыграет ей на руку, и вечная дымная завеса, пожиравшая дом, скроет ее маленькое преступление.       На цыпочках Вайолет двинулась вдоль стены, замирая едва ли не на каждом шаге. Сердце колотилось в груди так сильно, что и на кухне, наверное, можно было бы услышать, если бы не шипело масло в сковороде, въедаясь в мерзкий ледяной полуфабрикат. Вот дверь кухни, последняя опасность на пути к свободе; тут Вайолет замерла, желая убедиться, что он не смотрит в коридор и не поймает ее на горячем; но стоило взгляду упасть на грузную фигуру, стоявшую к кухонной тумбы, как в душе что-то перевернулось. Она увидела его широкую спину, валики жира на шее, лысый череп, всегда словно намазанный маслом, как если бы избытки жареных полуфабрикатов выходили через кожу; увидела покрытые редкими, будто лобковыми, волосами руки, державшиеся за грязно-бурую столешницу, широкие, как раз по размеру раны на ее губе, и мощную задницу, обтянутую тонкими, просиженными шортами, все еще небесно-синими. Увидела — и не смогла забыть; это тело, тяжелое, как мешок, и такое же неповоротливое, причинило ей слишком много обид и боли, чтобы его можно было оставить позади. Он должен знать. Должен понимать, кого потерял, и почему это случилось, чтобы не смел даже подумать, что Вайолет сбежала с каким-нибудь ёбырем или попала под машину. Нужно ему сказать. Она приняла решение. Она его умнее. Она переиграла.       Вайолет вошла в кухню, чувствуя, как подошвы кед прилипают к плитке пола, и встала, широко разведя ноги. Он оглянулся через плечо, тяжелый, мутный взгляд его черных глаз без капли интереса скользнул по ее фигуре, задержался на нижнем крае юбки, обшитом люрексом, и снова вернулся к котлете в сковороде. В его глазах что котлета, что женщина были один и тот же полуфабрикат. Вайолет втянула носом жирный, влажный воздух кухни и на выдохе произнесла:       — Я от тебя ухожу.       Он никак не среагировал, только потянулся за кухонной лопаточкой, лежавшей в груде грязной посуды в раковине.       — Я ухожу. Навсегда. Уезжаю в другой город.       А все-таки что-то в ее словах сумело пробиться через слои жира и добраться до его мозга; темные глаза снова уставились на Вайолет, и теперь она почувствовала себя совершенно голой, но к счастью это состояние давно перестало ассоциироваться со слабостью.       — Просто хотела, чтобы ты знал. Я тебя ненавижу. Ты уёбок, конченный уёбок. Всегда им был и всегда им будешь. Пока.       Она развернулась, намереваясь уйти, и даже не поскользнулась на грязном полу; но кухня была такой крошечной, что от дверей она могла чувствовать запах немытого мужского тела, и телу этому не составило никакого труда дотянуться и схватить за плечо.       — Куда намылилась?       — От тебя подальше! — Вайолет дернулась, еще веря, что сможет выбраться. — Пошел нахуй!       Рука дернула, пол ушел из-под ног, словно на катке; Вайолет увидела потолок, люстру, заполненную изнутри мухами, собственную сумку, в которой лежал драгоценный томик Шекспира, единственное сокровище, которое действительно хотелось забрать с собой; а в следующее мгновение в лицо прилетел большой, тяжелый кулак. Кожа на костяшках натянулась почти до белизны, пальцы лоснились от жира; боль растеклась по всему лицу, заливаясь за щеки и уши, и слезы брызнули из глаз.       — Ты че? — рявкнул он, занося руку и тут же обрушивая следующий удар, не давая даже вдохнуть. — Ты че, ты че, ты че?!       Сопротивляться не было смысла, а все-таки она сопротивлялась: кричала, срываясь на визг, дергалась, пыталась пнуть его или укусить, царапала ногтями, но в ее теле никогда не было достаточно силы, чтобы превозмочь его напор. Удалось только дотянуться до лица и оставить царапину под глазом; боль выбесила его еще сильнее, и, схватившись уже не за плечо, а за волосы, он развернул Вайолет и со всей силы приложил лицом о металлическую плиту, близко-близко к злосчастной котлете, так, что через боль и запах крови она даже сумела почувствовать капельки горячего масла, попавшие на кожу; а затем последовал удар, удар и еще удар, до тех пор, пока не поблек мир; а вместе с ним ушла и боль.       Голубые небеса разверзлись, и из их прозрачной пелены выглянуло существо, кажется, сотканное из чистейшего света. Над его головой сиял нимб, тоненькое тело окружали нежные, сверкающие одежды, белые, как чистая новая скатерть, а на лице, практически человеческом, застыла дружелюбная, широкая улыбка, казавшаяся такой же уместной, как дерьмо на обеденном столе.       — Подошла ваша очередь, — провозгласил он, выставил в сторону руки, и между стройных ладоней возник некий пергамент, кажется, покрытый настоящим золотом. — Мисс... Мисс Тёрни.       Услышав свою фамилию, Вайолет немножечко пришла в себя и принялась оглядываться в попытках осознать, куда это она попала, и что с этим делать. Последним воспоминанием была ванная комната, ее собственная ванная комната, ее потолок, потрескавшийся от влажности, старая, шершавая ванна под спиной и — ощущение тесака, врезавшегося в плоть, и тепло собственной крови. Да, это она помнила лучше всего — кто-то рубил ее, как свинью после забоя, и очень хотелось закричать, но не выходило; а в следующее мгновение перед глазами развернулись бескрайние небеса и вот, не успела она отойти от столь резкой перемены, как сверху спустилось существо. С крыльями. Ангел?       Ангел!       Вокруг, куда ни глянь, светило небо, такое чистое и безоблачное, что хотелось все заблевать, просто чтобы привнести немного естественности. Белая масса, на которой Вайолет сидела, кажется, являлась облаком или по крайней мере чем-то очень похожим; правда, понять, что сидит именно она, было сложновато: почти все ее тело скрывало белое одеяние, похожее на робу волшебника, но торчащие из рукавов руки явно принадлежали кому-то другому, хотя и двигались вслед за ее желаниями. А тут еще этот ангел. Объяснит ли кто-нибудь, что происходит?       (Как долго она сможет делать вид, что не понимает?).       — Мисс Тёрни, — повторил ангел, вдумчиво читая текст на своем золотом пергаменте. — Восемнадцать лет! Жертва убийства. С особой жестокостью! Да, вы понаделали немало необдуманных поступков, но такой бэкграунд повышает ваши шансы на небеса. Не стоит переживать. Сейчас вы предстанете перед Страшным судом, но страшно не будет: ангелы обсудят ваши поступки, к чему они привели, а что привело к ним, и после определят, в какой из двух миров вы попадете. Поэтому, мисс...       Вайолет спустила ноги с облака, все еще поражаясь тому, каким легким, практически невесомым казалось тело, и послушно сделала два шага к небесному созданию.       — Сэр, а вы правда ангел?       Его улыбка стала немножечко шире, чудо, что от такого усилия не потрескались щеки.       — Еще какой. А что, не похож?       Впрочем, улыбка угасла сразу же, как только Вайолет схватилась за край его одеяния; господин ангел, возможно, думал, что его начнут умолять о прощении и милости, но вместо этого она дернула ткань вверх, обнажая свет, из которого было соткано его тело.       — А я всегда хотела узнать, есть ли у ангелов хуй!       На ощупь ангельское тело было таким же невесомым, как и настоящий свет; вес ее проступка, впрочем, как вскоре выяснилось, переместил чашу весов.