Черный Бархат

      Мягкие шаги раздались в комнате, и по звуку можно было почти со стопроцентной уверенностью предположить, что пришел Хаскер. Вот его ноги коснулись пушистого красного ковра, и шаги на некоторое время прекратились; Вельветт старалась не трястись от ужаса и все равно, кажется, дергалась, как жертва электрического стула. Постояв на месте некоторое время, Хаскер прошелся туда-сюда, вероятно, осматриваясь, после чего его шаги приняли вполне конкретное направление — кровать с опущенным алым пологом. Вельветт практически кожей ощутила его близость, не увидела, но почувствовала, как он остановился перед постелью, вгляделся в полог, рассмотрел очертание фигуры на той стороне и резко дернул в сторону; их взоры встретились, и Вельветт обмерла, осознавая, что, возможно, глядит в лицо своей погибели.       Что в это мгновение увидел Хаскер? Девушку в алом платье, испуганную и дрожащую, бледную настолько, насколько позволял пластик; она сидела в постели, накрыв бедра рубиновым одеялом, и была такой беззащитной, такой нежной, ранимой; бежать отсюда некуда, выскочить не получится, и вся ее жизнь, вся судьба теперь находится в руках мужчины с револьвером, в руках Хаскера; целая жизнь!..       Наверное, он подумал, что она пришла на встречу к Акаги, готовая приласкать его после рабочего дня. А может, даже понял, что ее сюда привело желание обокрасть хозяина — ведь замок на стене был открыт, хотя и совершенно не интересовал и так уже богатого оверлорда. Как бы там ни было, Вельветт была беззащитной, полностью отданной на волю Хаскера, а он, в свою очередь, пьян и зол, и не было ни единой причины сомневаться в том, что ей настал конец; но не нашлось ни моральных, ни физических сил на какие-то решительные действия или попытки себя защитить, выболтать или выторговать свободу.       Хаскер медленно поднял руку с пистолетом; дуло направилось сперва на живот Вельветт, затем на грудь, плавно перешло на голову и — раздался выстрел, а затем второй и третий, но пуля не вошла в ее тело — пуля отправилась к потолку.       — Что, нашел? — раздался чужой голос из коридора. Хаскер посмотрел на Вельветт, причем не равнодушно, не с интересом, а как-то странно, сочувственно, ласково, как отец, и повернулся в сторону двери, крича:       — Нашел шлюху, а самого нет. Выстрелил в нее пару раз, чтобы не пиздела, можешь посмотреть, да только вид теперь не очень приятный.       — Да ладно, я же тебе верю, — раздалось в ответ. — Наверное, эта тварь выскочила на улицу, может, проходы в вентиляции знает, кто его разберет?       Хаскер подарил ей еще один взгляд, мимолетный, но такой же многозначительный, развернулся на пятках и стремительно, решительной походкой отправился прочь.       — Давай подожжем всю эту лавочку? — громко предложил он, явно стараясь говорить так, чтобы Вельветт услышала. — Разведем костер побольше и сделаем со зданием то, что хотелось бы сделать с хозяином...       Дверь хлопнула, и Вельветт начала усиленно соображать: если они и правда собрались устраивать пожар, в чем не стоит сомневаться, надо валить отсюда, и Хаскер наверняка крикнул это, чтобы предупредить ее и дать фору; но ведь все еще есть дело, от которого нельзя отворачиваться!       Она откинула в сторону красное покрывало и взглянула на бледного Акаги, голова которого лежала на ее колене.       — Эй, живой?       Он захрипел, выражая согласие, и приоткрыл один глаз.       — Это хорошо, — одобрила Вельветт, скидывая его голову с себя. — Контракт.       Он вопросительно приподнял бровь.       — Контракт! Мы условились, что если я тебе помогу, твои души принадлежат мне. И не выпендривайся, времени нет!       Он указал на рану на своем плече, намекая, что жизнь прямо сейчас покидает его тело, и может это даже досадное недоразумение, что Хаскер не поможет ему поскорее стать частью города, прекратив боль; Вельветт закатила глаза, показала лягушке кулак, а второй рукой проникла в рану, заставив того забиться в истерике — впрочем, немой, выдать свое местоположение преследователям он все-таки не планировал.       Ощущение было такое странное, как будто протыкаешь пальцами еще теплый яблочный пирог: густая, влажная масса, в которой ощущаются какие-то кусочки, комочки, уплотнения; перебирая их пальцами, Вельветт прислушивалась к звукам из коридора и ждала хоть какой-то намек на начавшийся пожар, но пока что до слуха доносились только крики и переговоры оверлордов, да тяжелое дыхание Акаги ухудшало слышимость. Мешкают? Тянут? Ищут?..       Пальцы наткнулись на металл, отличить его от живой плоти оказалось на удивление легко. Искусственными ногтями Вельветт подцепила пулю и вытащила, сунула под красную подушку; Акаги заливался слезами и прокусывал губы, вцепился липкими пальцами в ее бедро, но на глубине его глаз как будто бы нашлось место облегчению. Впрочем, его пытка еще только начиналась.       Прижав палец к губам, Вельветт создала из своего платья длинную плотную нить с острым концом, нагнулась к ране и пронзила ее край, начиная зашивать. Она никогда прежде не проводила каких-то подобных манипуляций с людьми, но тяжелое рабство в ателье матери научило неплохо орудовать с иголкой, а здесь не нужно организовывать какую-то ювелирную работу и заботиться о внешнем виде шва. Просто стянуть края, просто остановить кровотечение, а потом Акаги выберется в безопасное место и сможет найти врача, который почистит плечо от осколков кости и зашьет нормально. Вельветт обещала, что не даст ему умереть, а не что будет как-то особо заботиться о его состоянии...       Акаги дергался, что не помогало делу, выгибался в спине и заливался слезами, но цель, тем не менее, была достигнута — зашитая нитками накриво рана перестала кровоточить.       — Удовлетворен? — шепотом спросила Вельветт. — Ты будешь жить. Может даже долго. Если только не предашь меня, потому что тогда...       Она потянула за необрезанный край нити и заставила Акаги взвыть, но к счастью, на этот звук никто не среагировал. Наверное, оверлордам уже было не до поисков главного обидчика — они разводили огонь.       Упав обратно на подушки, Акаги сперва взглянул с ненавистью, но затем лягушачье лицо разгладилось, расслабилось, и рука дрогнула, безвольно падая рядом с бедром, а в воздухе над ней возник контракт. Вельветт, не отпуская края нити, связавшей Акаги с жизнью, взглянула на текст и бегло пробежалась по основным пунктам: Акаги передавал ей во владение следующий список душ, договор окончательный, заключен с согласия обеих сторон... перо для подписания возникло тут же, и Вельветт, здраво понимая, что сейчас каждая минута на счету, поставила свою подпись.       Поставила, и в ту же минуту почувствовала, как меняется что-то в теле, как во все члены затекает странная легкость, непривычная сила заполняет пластик, делая стойким, крепким и плотным. Вельветт была сильной. Могучей. Властной.       Вельветт хотела большего.       — Помоги... мне встать, — прохрипел Акаги. — Это тоже часть нашего договора...       — С превеликим удовольствием, — прошипела она в ответ. — Но не раньше, чем ты откроешь для меня дверь в платяном шкафу.       Акаги откашлялся и спросил, устало глядя на нее:       — Ка-ком шкафу?       — Ты что, не смотрел "Хроники Нарнии"? А еще такой старый! — возмутилась Вельветт. — Дверь в хранилище свое открой, мудила!       — А пососать тебе не завернуть?       Это было его роковой ошибкой; Вельветт вдруг ярко прочувствовала то, какими ничтожными и слабыми выглядели обычные грешники в глазах оверлордов — ведь теперь она владела душами, а он был совершенно опустошен, и потому ничтожен; и нагнулась, схватила за горло, тряхнула как следует, впечатывая затылок лягушки в кровать. Акаги вновь зашелся в кашле, отчего на его губах выступила кровь, застонал, закатил глаза; на мгновение Вельветт испугалась, что он откинется раньше времени, и тогда, наверное, условия контракта не будут соблюдены, и она потеряет все, но уже в следующее мгновение взгляд раненного немного прояснился, и он уставился на обидчицу озлобленно, но и осознанно.       — Хорошо, сука, — процедил он сквозь зубы. — Помоги дойти до замка.       Не отваживаясь поставить его намерения под сомнение, она схватила его за локоть, подняла, стараясь, впрочем, не причинять лишней боли, потому что кому это теперь нужно; и закинула эту руку себе на плечо, чтобы удобнее было нести.       Дверь в коридор стояла закрытой. Хаскер обеспечил ей возможность выбраться незамеченной.       Вот ведь идиот, этот Хаскер, даже конченный, можно сказать, ебанутый на всю голову добряк; и зачем ему это все понадобилось?..       Акаги шел довольно бодро, что подтолкнуло Вельветт к мысли о возможном лукавстве с его стороны, да и не настолько глубоко засела та пуля, покоившаяся теперь в кармане красного платья. Пятна крови на ковре, замаскированные его новым цветом, уже высохли и потемнели, но теперь, наверное, их можно было бы списать на кровь убитой в кровати девушки, о которой Хаскер всем наболтал; а платье придется выкинуть, тем более, что синий смотрелся на Вельветт все-таки немного лучше, но с теми деньгами, что она добудет из хранилища, ей наконец-то удастся купить себе любое количество брендированных нарядов, и теперь не поддельных, а настоящих, прямо из бутика, работницы которого будут елейно заглядывать в глаза и подносить "кофий"...       Трясущаяся рука Акаги набрала код на двери, и та поддалась, пропуская Вельветт внутрь. В глаза тут же ударило сияние золота с полочек, в животе свернулся комок от одной лишь мысли о том, сколько денег тут можно найти; она весьма деликатно отпустила Акаги и прошла вглубь помещения, принимаясь без разбору хватать с полочек все, что попадалось на глаза, и запихивать в тут же созданный мешок. Если набрать слишком много золота, с тяжелым грузом можно не успеть убежать. Как хорошо, что купюры почти ничего не весят! А как работают ценные бумаги, есть ли смысл их тырить, или они только на имя владельца могут денег выдавать?...       Акаги сидел позади, на полу, приходя в чувства или откидываясь, об этом Вельветт старалась не думать. Новые души заполнили тело силой, добавили прыти, помогли обрести желание жить и сражаться, но всерьез переживать из-за лягушки она не стала бы, даже стань в одночасье самой могущественной оверлордкой в аду. Пусть там делает себе все, что хочет, а Вельветт интересуют деньги, деньги и ничего кроме денег, и даже если Акаги даст деру, ему же хуже, в его состоянии да без помощи не выбраться...       Скрипнула дверь, и Вельветт в ужасе оглянулась, осознавая, что в хранилище стало на удивление темно. Мешок с награбленным выскользнул из рук и больно упал на носки туфель — дверь была закрыта.       — Эй, мудила! — она бросилась туда, попыталась отворить, но изнутри ручки не было, и это по крайней мере объясняло, почему же Акаги никогда не затворял, позволяя любовницам спокойно изучать внутреннее убранство своего хранилища. А теперь дверь была закрыта, и в воздухе словно бы показались первые нотки запаха пожара — а бетонные стены с полочками подозрительно напоминали стенки духовки...       Вельветт принялась колотить по железной двери, кричать и ругаться, но вряд ли Акаги ждал с той стороны и прислушивался, наверняка уже куда-то уползал, спасая свою жизнь и злорадно хихикая с того, как удачно ему удалось обмануть женщину... запер в хранилище, обрек на жестокую смерть в горящем доме, и все золото мира бы не сумело подсластить ей такую незавидную судьбу; не надо было идти за деньгами! Убежала бы сразу, и к этому моменту, возможно, уже была бы на дороге к дому, без денег, но с душами...       А с другой стороны, к черту! Она сделала, как посчитала нужным, и ни за что не станет в себе сомневаться. Сомнениями делу не поможешь. Делу могут помочь только решимость и готовность действовать!       Вельветт бросилась к столу, бегло осматривая лежавшие на нем вещи в надежде, что сможет найти какой-то секретный ключ, способный отпереть дверь. Или схему, на которой можно найти другой выход. Или еще какую-то зацепку, намек, надежду; но на столе были только бухгалтерские документы и купюры, резко утратившие ценность (и все равно парочку из них Вельветт запихала за вырез платья).       А запах пожара, сперва едва ощутимый, становился все ближе и ближе, обступая со всех сторон. Воздух прогревался и плавился, стоять становилось все тяжелее, и в какой-то момент захотелось лечь прямо на пол и уснуть, но Вельветт интуитивно, нутром понимала, что кто заснет посреди пожара, тот уже не проснется. Итак, пластиковую женщину можно бить, ломать и калечить, она все это переживет; а что будет, если ее поджечь? Пластик вообще-то плавится и при этом воняет — ах, вот почему запах такой резкий, что режет глаза! Это ее собственное тело, ее плоть; вот и руки уже стали странно мягкими, гнутся от малейшего давления, и голову держать с каждой секундой все труднее, и платье словно бы сделалось слишком свободным. Она тает. Как ведьма из детской книжки, только ей для этого не нужна вода — ей нужен огонь.       До волос дотянулся легкий, прохладный ветерок, назло забравшийся в здание, чтобы сделать пожар еще мощнее и смертоноснее; и Вельветт вдруг осознала: в комнате было окно.       Единственная связь с улицей, единственный путь к спасению: крохотное окошко под самым потолком, через которое взрослой женщине ни за что не пролезть, даже такой миниатюрной, как она. Но если женщину как следует поплавить...       Других вариантов все равно не было, голова начинала болеть от одной лишь попытки продумать иной план, а может причиной были жар и дым, пропитавшие, кажется, все до единой новенькие души, заставлявшие тело двигаться даже в плачевном состоянии; достав из-под чехла мобильного телефона цветок фиалки, она засунула его в рот, надеясь, что не потеряет по пути, а затем, опустившись на пол, уперлась спиной в стол и сдвинула ближе к стене с окном, ощущая, как из-за столешницы прогибается вопросительным знаком спина и проваливается внутрь шарнир. Стоять прямо было уже почти невозможно, но Вельветт пересиливала мягкость, шаг за шагом пробираясь к цели, волевыми усилиями заставляя тело двигаться, ругая себя мысленно самыми грязными словами за слабость. Двигайся. Иди. Борись. Ты выберешься, найдешь этого Акаги и разобьешь ему ебало, и плюнешь как следует в рану, с удовольствием, с наслаждением, с чувством...       Стол ударился о стену, и Вельветт выдохнула, чувствуя себя опустошенной и обессиленной; но надо двигаться дальше. Она слишком далеко зашла, чтобы остановиться и принять смерть. RedVelvetteCake способна на большее, это вам любой ее фанат с радостью скажет!..       Она забралась на стол, морщась от ощущения того, как мягкие от жара колени неприятной массой расплываются по столешнице, и более твердый колышек шарнира ударяется о дерево. Чтобы дотянуться до окна все равно пришлось встать на ноги, отчего тело слегка просело, еще убавив в росте; к счастью, мешок, набитый деньгами, вполне неплохо подошел в качестве стремянки. Забравшись на него, она достала до окна, схватилась руками за нижнюю часть рамы и выдохнула, собираясь с силами для рывка. Но не оставлять же деньги?       Адреналин так бил по мозгам, что собственные силы явно достигли какого-то скрытого рубежа, о существовании которого раньше Вельветт не имела понятия: хватило одного мысленного импульса к мешку под собой, чтобы из него появились длинные ручки, зацепившиеся за спину, и сам мешок обратился в рюкзак, по-прежнему набитый вполне настоящими деньгами. За окном тоже чернел дым, тянущийся к небесам, и жар лизал пальцы; но там хотя бы был шанс выжить, а здесь — только беспросветная тоска и страшная смерть индейки в духовом шкафу...       Вельветт вздохнула, резко согнула локтевые шарниры и вытолкнула свою голову в крошечное окошко.       Человек ни за что бы там не пролез, даже ребенок; но пластик к этому моменту стал податливым и мягким, и голова Вельветт сжалась, а из глазницы вывалился и полетел к земле глаз, но зато она оказалась снаружи. Здание стояло в огне, языки пламени лизали стены и стекла окон нижнего этажа, почти дотягивались до спальни Акаги, но тут судьба смилостивилась и преподнесла еще один дар: как раз под окном, из которого она выглянула, пожар был самую малость легче, и это дарило хотя бы шанс на спасение.       Вельветт оттолкнулась ногами от стены, перевалилась животом через раму, с трудом протащив сквозь небольшое отверстие рюкзак с деньгами и выпала наружу, запоздало осознав, что ей предстояло пролететь с четвертого этажа, а после еще и встать и побежать, спасаясь от пламени. Наверное, это самоубийство. Но лучше уж так... Лучше уж так.       Падение вышло ужасно коротким, Вельветт даже не успела его толком осознать и прочувствовать; а затем ее голова встретилась с асфальтом, и все тело смялось, как горячая карамель, а затем разлетелось на части, издав жалобный, усталый треск, почти полностью поглощенный пламенем. Рюкзак упал сверху и слегка придавил шею, выломав шарнир; тяжелыми волнами по телу разливалась боль, с каждой секундой становясь сильнее, острее, ярче, но в некотором роде эта боль была благословлением — она означала, что Вельветт жива.       Нужно двигаться, уходить, спасаться! Левой руки, кажется, уже нет, ее размозжило об асфальт, и получается только кое-как двигать отдельными кусочками пластика. Но правая вполне чувствуется; Вельветт постаралась подвигать пальцами и подтащить ее к своему лицу, но рука наткнулась на что-то и увязла, возможно, расплавившись; вывалившийся немногим ранее глаз смотрел теперь в противоположную сторону, и это мешало воспринимать окружающий мир. Пошевелить ногами? Бесполезно, они в разных местах и едва отзываются на команды головы, а сама голова деформирована настолько, что нижняя и верхняя челюсти слились в единую мягкую массу, и сдвинуться с места зубами не получится. На шее все еще чувствуется тяжесть денег, но с минуты на минуту появится кто-нибудь, увидит ее, заберет рюкзак и убежит, оставив Вельветт погибать возле пылающего здания...       И не успела она об этом подумать, как кто-то действительно появился: из-за угла, спотыкаясь, вышла фигура, и в ней Вельветт сперва узнала свою погибель, а затем — Венеру, что, по сути, было тоже вариантом ни в чем не лучшим.       Странно обнимая себя за плечи, Венера на нетвердых ногах подошла ближе, явно заметив разбросанные по асфальту куски Вельветт, и остановилась рядом, сверху вниз глядя на выпавший глаз. Ее рабочая одежда была разорвана, грудь обнажена, а местами на растительном теле появились заломы от чужих грубых прикосновений, из которых вместо растительного сока сочилась человеческая кровь; взгляд Венеры сделался спокойным, совсем слегка угрюмым, почти даже равнодушным, а выражение лица никак не удавалось расшифровать, но в том, что она смотрела на Вельветт и понимала, кто перед ней, не могло быть сомнений.       Захотелось заплакать, забиться в истерике, хотя бы просто позвать на помощь, но с расплавленным лицом это было сложно сделать. Венера медленно наклонилась, оторвала от плеча одну руку, открыв вид на измятую грудь с вырванным соском, и двумя пальцами подняла глаз, приблизила к лицу; Вельветт увидела ее, заглянула в самую глубину, в самое нутро, но совсем не поняла, что же там находилось такое, что заставило эту бесполезную наркоманку и стерву аккуратно опустить глаз в карман, а не забросить обратно в пожар.       Поплавленный пластик сохранил удивительную чувствительность; Вельветт ощущала то, как Венера поднимает ее, кусочек за кусочком, и распихивает по карманам, за пазуху в брюки, всюду, давлением деформируя разбитое тело еще сильнее, но хотя бы не пытаясь уничтожить; и в последнюю очередь она подняла голову, не сдержав гримасы страха при виде того, в каком она была состоянии, да повесила на плечо рюкзак, бросив поверх купюр пару кусочков тела.       Безумно хотелось засыпать ее вопросами: зачем, почему, для какой корыстной цели, из какого человеколюбия? — но даже если бы магическим образом изуродованная челюсть в это мгновение встала на место, Вельветт все равно не нашла бы в себе сил на то, чтобы заговорить.       Венера развернулась и медленно побрела прочь от казино Акаги, оставив это великолепное и стильное здание догорать в мстительном пожаре.