Черный Бархат

      Украденного как раз хватило на аренду квартиры. Вельветт по-хорошему восхищал тот факт, что в аду заключались договора и можно было даже требовать соблюдения своих прав в каком-то там суде; владелец недвижимости, бес, разъяснил ей, что система существует в основном для адорожденных, но в случае чего и грешница может обратиться за защитой. Несмотря на его искреннейшие заверения и очень честные маленькие глазки, Вельветт казалось, что ей на это рассчитывать не стоит, и первым делом после передачи бесу залога она навсегда распрощалась с этими деньгами и дала себе моральное разрешение громить квартиру, как ей захочется; но за исключением этих не слишком приятных размышлений, дела шли великолепно.       Подумать только, она наконец-то может съехать!       Конечно, первые дни она еще оглядывалась и дергалась от каждого шороха, ожидая, что сеньор заявится сам или пошлет кого-нибудь наказать воровку, хотя и надеялась, что он напился достаточно, чтобы совсем ничего про вчерашний день не помнить; однако дни шли, а неприятных гостей на пороге все не было, и в конце концов она сама уверовала в то, что кража сойдет ей с рук. Наверное, проснувшись с голым членом, Валентино решил, что у них был секс, после чего он отрубился, а потом кто-нибудь обчистил его карманы, может быть, даже кто-то из его сучек; а может эта сумма, изменившая всю жизнь Вельветт, была для него такой незначительной, что не хотелось тратить свое время? Не важно; главное, что уже через пару дней после их встречи Вельветт стояла на пороге собственной квартиры, держала в руках ключи с новеньким красивым чипом и чувствовала себя как минимум королевой мира.       Стоило, впрочем, задуматься о том, что делать с работой. Оставаться у Акаги небезопасно — обманывая посетителей, она с каждым днем забивала по новому гвоздю в крышку своего гроба, и теперь, когда дела только-только начинали налаживаться, совсем не хотелось снова оказаться в комнате у какого-нибудь Хауса и потерять все вместе со своей после-жизнью. От Акаги надо уходить.       Но если уходить, то с песней!       Для этого важного дня она выбрала ярко-синее, васильковое платье, с корсетом, туго затянутым на спине, сверкающей юбкой-бутоном и глубоким вырезом, дополненное темными чулками, закрывающими маленький незаживающий шрамик от копья экзорцистки, и туфлями на высоком каблуке. Как работнице, ей не запрещалось проводить время в казино в свой выходной, а местный бармен был даже не прочь предоставить чужие бокалы для снимков; усевшись за барную стойку, Вельветт составляла из этого мусора приличную композицию для фотки и вполголоса обсуждала с барменом свое недавнее видео с рум-туром, довольно неплохо залетевшее.       Лишь бы случайно не сказать, что снимала она не свою квартиру, а какой-то притон для посуточной сдачи!       Из игрального зала донесся шум, и Вельветт узнала голос Хаскера — это не могло быть предзнаменованием ничего хорошего. Обменявшись взглядами с барменом, она встала, подхватила чей-то недопитый коктейль, делая вид, что это у нее есть двадцать баксов на стакан паршивого алкоголя с сахаром, и выплыла в зал, чтобы оценить обстановку. Первая мысль оказалась самой верной: Хаскер стоял у покерного стола и кричал на Венеру, испуганно хлопавшую глазами и невнятно что-то мычавшую в ответ; в одной руке он держал меченую карту, причем сжимал именно тот угол, где тончайшей иглой была сделана отметина, и заплетающимся от выпивки языком вопил о том, что заметил, что с него хватит, и что он требует вернуть все несправедливо проигранные деньги, а иначе, иначе, иначе...       Вельвет прижалась плечом к дверному косяку и едва не отпила из своего бокала, вовремя спохватившись и поморщившись от отвращения. За спиной раздались шаги, и пришлось освободить проход; в зал влетел Акаги, напряженный и испуганный, быстро оценил обстановку и принялся орать на Венеру, филигранно изобразив возмущение по поводу ее бесчестности. Вельветт бы засмеялась, не поливай они дерьмом ее соседку; какой бы конченной наркоманкой Венера ни была, а когда ты несколько месяцев пользуешься одной душевой кабиной и спишь в полуметре от другой женщины, начинаешь что-то к ней чувствовать. И хватает же наглости — сначала сам собственноручно пометил нужные карты, а теперь орет, преисполненный праведного гнева!       Венера посмотрела в ее сторону, Вельветт поймала этот взгляд и сочувственно улыбнулась уголками рта — как бы жаль ей ни было, лезть под горячую руку своего оверлорда она не собиралась.       — А ты? — вскричал Хаскер, ударив ладонью по столу и почти впечатав в столешницу несчастную карту. — Как будто бы они все этой хуетой не под твоей протекцией занимались?!       Акаги испуганно отступил и воздал руки к потолку, словно ища у равнодушных небес защиты от несправедливого обвинения.       — Я ничего не знаю! Ты же, Хаскер, понимаешь, я — честный человек...       — Жаба ты ебаная! — воскликнул тот, грозно хлопнув крыльями; Вельветт заметила, как одно полосатое перо выскользнуло со своего места и мягко опустилось на пол.       — Я лягушка!       — Ты их этому учишь! — вскричал Хаскер, и Акаги, не сдержавшись, испуганно вздрогнул. — Понабрал безмозглых девиц и пользуешься тем, что отказать тебе они не могут из-за условий контракта, а как только пахнет жареным, спускаешь на них всех собак...       — Ты с ума сошел, — отбил Акаги. — Хаскер, это очень серьезное обвинение, и если ты продолжишь в том же духе, я буду вынужден попросить убраться...       Хаскер сделал едва уловимое движение правой рукой, и в следующее мгновение Венера с визгом спряталась под стол — перед ее лицом возник револьвер.       — А я буду вынужден применить силу, — низким от ярости голосом заявил Хаскер, переводя дуло с перепуганной девушки на Акаги. — И поверь, мне это в радость...       — Ты не смеешь угрожать мне оружием в моем заведении.       — О, да, конечно, как я не подумал, — мягче отозвался Хаскер, — угрожать я и правда не смею.       И грохнул выстрел, после чего Акаги опустился на колени, держась за плечо; Вельвет дернулась, уставилась в ужасе на кровь и впервые, кажется, осознала, насколько серьезная заварушка началась.       — Ты выстрелил! Ты выстрелил! Ты выстрелил! — перейдя на визг, твердил Акаги. — Ты реально в меня...       — С радостью сообщаю, что припас для тебя серебряные пули, — очень спокойно продолжил Хаскер. — Конченный ты мерзавец...       Вид крови одновременно шокировал и отрезвлял Вельветт; проморгавшись, она живо представила себе, что случится, если Акаги сегодня встретит погибель, как это может обернуться для нее и каким образом ситуацию можно использовать в свою пользу; главное — действовать быстро и решительно.       Бросив телефон на ближайший стол, она ломанулась прочь из игрового зала, на ходу вынимая рабочую карту из кармана платья и прижимая к уху второй телефон — тот самый, что Педигри любезно ей отдал. С этого аппарата на первый шел звонок, благодаря чему Вельветт могла следить за ситуацией в зале, и вряд ли кто-нибудь заметит забытый смартфон, уж точно не в том хаосе и безумии, что вот-вот должны начаться. Тем не менее, мешкать нельзя. У нее есть минут пятнадцать, пока Хаскер будет наслаждаться мучениями Акаги, а потом он убьет его и, вполне вероятно, пойдет искать свои деньги, наверняка в первую очередь направившись именно в спальню; значит, Вельветт должна быть быстрее.       Она взлетела на нужный этаж, словно на крыльях, и остановилась у двери, за которой провела не одну веселую ночь, удовлетворяя похоть хозяина. Путь преградил электронный замок, однако безмозглая лягушка уже давно дала Вельветт права доступа в свои покои, уверовав, что она будет ходить туда только для ебли; она ведь такая тупая, эта девочка-блогерка, только и может, что воображать и прикидываться, а так, чтобы попытаться провернуть ограбление — никогда...       В телефоне она слышала выстрелы, крики и голоса: Хаскер, Акаги, кажется, Хаус, еще кто-то, и с каждой минутой все яснее становилось, что не просто так именно сегодня Хаскер решил заговорить об обмане в казино — скорее всего, несколько оверлордов сговорились, чтобы прикрыть эту лавочку, и зал, вполне вероятно, был заполнен недружелюбно настроенными обманутыми грешниками; Акаги — не жилец.       Спальня открылась, впуская Вельветт в себя, и первым же делом она помчалась к заветной картине, сорвала ее со стены и припала к кодовому замку. Взять как можно больше — и деру!..       Сорок восемь-семнадцать — ошибка. Сорок восемь-шестьдесят семь — ошибка. Руки начали дрожать от предвкушения, голова кружилась из-за невероятного возбуждения; сорок восемь-тридцать семь — ошибка. Вельветт в ярости принялась колотить по железной панели и орать в кулак, захлебываясь истерикой — эта жаба сменила, сменила, сменила ебаный код!..       В ногах тут же появилась какая-то слабость, и пришлось опуститься на пол, очень стараясь не расплакаться, как малышка. Все зря! Все напрасно! Все те разы, когда она позволяла противной липкой лягушке тыкать в свое тело вонючим хуем, все эти ночи, когда она выделывала перед ним гимнастические пируэты, словно ебаная артистка четырежды ебаного цирка Дю Солей; все это было спущено в трубу из-за того, что гребанная лягушка сменила хуев код от хуевой же двери!..       В телефоне раздались вопли: "По потолку, он уходит по потолку!", но Вельветт к ним не прислушалась; а в следующее мгновение звонок прервался, и вот это не заметить уже было нельзя. Удивленно глянув на свой смартфон, она снова набрала номер второго аппарата и услышала оповещение, что тот выключен или вне зоны действия; может, кто-то случайно упал на этот стол и сломал телефон? Нет, каковы шансы, что в огромном зале кто-нибудь по чистой случайности грохнет именно ее мобилу?       Кто-то определенно сделал это нарочно; но даже если бы среди пьяных стрелков внизу нашелся достаточно внимательный ублюдок, какое ему дело до попыток Вельветт подслушать перестрелку?       Похуй на деньги; надо делать ноги, пока жива!       Она поднялась с колен, покачиваясь, взялась за стенку, пытаясь справиться со слабостью, вдруг напавшей на все тело; дверь в спальню отворилась, и сперва Вельветт решила, что это сквозняк, ведь на пороге никто не стоял; на ковер упала капля крови, расплылась по ворсу и впиталась в материал, оставив бурое пятно. Затем упала вторая, третья; узор, рождаемый ими, напоминал абстрактный сон при высокой температуре.       Медленно подняв взгляд, Вельветт взвизгнула: по потолку полз Акаги.       — Ты что здесь делаешь? — гаркнул он. Она быстро представила себе открывшуюся его глазам картину: она стоит рядом с дверью в хранилище, полотно, скрывающее замок, лежит на полу...       Акаги тоже все это осознал и плюнул сквозь зубы:       — Ну ты и блядина!       Однако напасть не попытался; его пиджак насквозь пропитался кровью, левая рука почти не слушалась, так что ползти приходилось на трех конечностях, да и в лице он был какой-то бледный, если так можно сказать о человеке с зеленой кожей; очевидно, его довольно сильно задело, и по этой причине предательство Вельветт оказалось на последнем месте в списке неотложных проблем.       Дверь спальни осталась приоткрытой, и поэтому из коридора донеслись звуки: крики, топот, выстрелы; Акаги смог сбежать, но это не значило, что его преследователи не отправились по следу.       Вельветт быстро переглянулась с бывшим начальником, оценивая его вид; он уже едва держался на потолке и вот-вот собирался упасть, предоставив себя на растерзание...       — Хочешь жить?       Он широко распахнул глаза, словно вдруг разучился понимать речь.       — Че?       Вельветт сделала шаг ближе, запрокидывая голову до щелчка в шее.       — Хочешь жить? Я тебя спасу. Но цена будет высока, — быстро произнесла она. — Ты отдашь мне все свои души. Их все равно заберут, если ты умрешь, правильно?       Шаги в коридоре казались уже совсем близкими, закрывать дверь уже поздно; жизнь Акаги измерялась секундами.       Он отлип от потолка, тяжелым мешком упал к ногам Вельветт присосался пальцами к ее лодыжке, заглядывая снизу вверх в глаза, весь преисполненный мольбы и ужаса; впервые кто-то вот так смотрел на нее.       — Я согласен.       В душе что-то перевернулось, взорвалось; и расцвело.