Черный Бархат

      В итоге этот мудак все-таки представился: его звали Хаус.       — В честь доктора? — спросила Вельветт, забираясь в дорогущую машинку, в которой все, от белоснежного салона до сверкающей приборной панели, пахло богатством и элитой.       — В честь кошки, — пояснил Хаус. — Хотя к кошкам я не имею никакого отношения.       Вельветт весело посмеялась, хотя шутка показалась ей совершенно бестолковой.       Машина тронулась настолько мягко, что это даже не чувствовалось, и лишь по движению города за окнами Вельветт догадалась, что уже едет; Хаус сидел так близко, что она могла улавливать коленом тепло его ноги, и пыталась убедить себя, что ситуация вполне ясна, понятна и прозрачна: он хочет ее трахнуть, и если взамен Педигри оставят в покое, то она готова устроить ему такую поездку, какой этот зеленый еще не переживал ни в этом, ни в другом мире...       Хаус открыл мини-бар, спрятанный в спинке переднего пассажирского сидения и сам вытащил оттуда бутылку, протягивая спутнице. Вельветт обожала такие сладкие коктейли, а это еще и был ее любимейший Секс на пляже, которыми она могла питаться, как качок — протеином; но само появление ее любимого напитка в машине оверлорда сразу показалось подозрительно удачным совпадением. Что из той истории могло быть ложью? Все! Правда ли Хаус — предыдущий оверлорд Педигри? Они с Вельветт встречались довольно открыто, целовались на лестнице и все такое, кто угодно мог рассказать, что они вместе, даже тот же Хаскер со своими умными глазами наверняка уже что-то заметил. Если бы Педигри и правда прессовали, разве он не рассказал бы Вельветт, ну хотя бы случайно, проговорившись? Мужчины могут быть довольно откровенны, когда хотят секса; в какой-нибудь момент определенно проскользнуло бы что-нибудь вроде: "Ты такая сексуальная, что я даже забываю о своем бывшем начальнике, который до сих пор сосет из меня деньги...".       Хаус выразительно посмотрел на нее, и Вельветт со сладкой улыбкой на лице забрала коктейль и сделала вид, что пьет.       — Куда поедем, папочка?       — Немножко покатаемся по городу, — машина сделала резкий поворот, и Вельветт поняла, что понятия не имеет, куда ее уже завезли. — А потом остановимся в моем доме и немного отдохнем.       — Вместе? — игриво спросила она, покачивая плечами.       — Если тебе такое интересно, я мог бы даже пригласить пару друзей.       — Никто не сравнится с тобой, — ласково сказала она, — лучше позови подруг.       — А, не боишься конкуренции?       Она откинулась на спинку, расставила в стороны колени и слегка изогнула грудной шарнир, будто у нее между лопаток начался страшный зуд; выражение лица Хауса, впрочем, было весьма восторженным.       — Конкуренция поможет тебе понять, что я вне ее. Обещаю, после этой ночи ты и думать забудешь о моем Педигри.       — "Твоем"! Как бы тебе этого ни хотелось, твоим он никогда не будет. Сначала эта туша принадлежала мне, теперь — Акаги, — разглагольствовал Хаус, и Вельветт даже начинала думать, что и в самом деле разговаривала именно с тем, за кого этот мужчина себя выдавал. Возможно, эта часть истории все же не была полной ложью. — Да и ты тоже. Собственность Акаги.       — Он не будет против сдать меня в аренду, — заверила она; машина довольно резко тормознула, и Вельветт вскрикнула, одновременно уронив бутылку так, чтобы содержимое расплескалось по салону. — Блять, блять, блять, Хаус, извини, я тебе насосу на химчистку...       Он оглядел лужу холодным, но яростным взглядом, пронзил им же лицо Вельветт, а когти на его правой руке оставили глубокие рытвины в обивке сидения; но голос звучал сладко:       — Ну что ты, это водитель виноват. Резковато тормознул.       — Да, не дрова же везет, — она поставила бутылку на столик мини-бара и постучала себя липкой от коктейля рукой по лбу, — а пластик.       Открылась дверь с ее стороны, и чьи-то мощные руки впились в плечи с такой силой, что послышался громкий треск.       — Хаус! — вскрикнула она, в груди, впрочем, чувствуя поразительное спокойствие. Так и знала. — Какого хрена?!       Две высокие собакообразные фигуры вытащили ее из машины и поставили на ноги, словно настоящую куклу; в первые дни в аду она принимала таких созданий за грешников-псов, но со временем научилась отличать людей от адских гончих, и эти двое явно относились к последним. Выше ростом, иначе пахнут, загривки мокрые от пота, на губах полупрозрачная пена слюны, глаза маленькие, погруженные в складки век, злые и абсолютно нечеловеческие. Неплохо Хаус зарабатывал — заставить работать на себя адорожденных было не так-то просто.       — Что за хуйня?! — разозлился он, выскакивая с противоположной стороны автомобиля, и если бы у Вельветт было сердце, оно пропустило бы удар от промелькнувшей мысли, что все могло оказаться досадным недоразумением; однако надежда прожила секунду. — Я сказал катать нас подольше, она ничего не выпила!       — Она и не стала бы пить, — заявило существо, вылезшее с водительского сидения; прежде Вельветт не обращала внимания, но теперь осознала, что это был рыбодемон с круга Зависти, и на пару мгновений замерла, выпучив на него глаза — такие редко забредали в Гордыню, выделенную для грешников.       — В смысле, не стала?!       — Девочка сразу поняла, что ты мудила, — заявил рыбий; с рыбочелом, встреченным Вельветт у ворот райского посольства, его роднили плавники и цвет кожи, но при этом человеческого в нем было столь же мало, сколь много его осталось в том грешнике. Неуловимая разница в движениях, в мимике, во взгляде; эффект зловещей долины.       Вельветт отвела глаза.       — Ну и похуй, — фыркнул Хаус, обходя машину. Гончии крепко держали жертву за плечи, вдавливая пальцы до деформации пластика, хотя она и не пыталась сопротивляться или вырываться, молча ожидая, что будет происходить дальше. — Смена плана, деточка.       — Смена плана произошла, когда машина остановилась вопреки твоему приказу, — спокойно произнесла Вельветт. Руки ей пока не связали, и пальцами она могла чувствовать тяжелый твид модных костюмов гончих; если надо будет, сумеет превратить пиджаки и брюки в что-нибудь из секс-шопа и выиграть себе немного времени. — Хули тебе нужно?       — Мне нужны мои деньги.       — Какие в жопу деньги? Деньги Педигри?!       — Твой дружок гол, как сокол, — строго сказал Хаус, будто отчитывал нерадивую ученицу. — Выкладывай, как Акаги нас дурит, и если будешь хорошей девочкой, мы тебя выебем и отпустим.       — А если я буду плохой? — фыркнула она, пытаясь потянуть время, чтобы придумать план.       — Все равно выебем, — признал Хаус. — Но не отпустим, а продадим сеньору Валентино.       Пришлось признать:       — Мрачные перспективы. Только вы проебались. Я ничего не знаю. Ни о каких кражах. Дурилку, правда, одного вижу перед собой...       Из-за выбора слова оба гончии хохотнули, и выдалась отличная возможность предпринять попытку к бегству с перспективой быть пойманной и переломанной пополам; но Вельветт рассудила, что если бы у Хауса были реальные обвинения против Акаги, он бы сразу направился к нему, а не тратил время на девочку-крупье; значит, ничего кроме подозрения и каких-нибудь незначительных ситуаций, он на руках не имел, и можно спокойно все отрицать, а если удастся вырваться, то о попытке похищения получится удачно рассказать Акаги, подняв в его глазах свою ценность как союзницы. Значит, нужно немножко помучиться, но никого не провоцировать, а то и правда есть опасность оказаться у какого-нибудь сеньора на привязи; изображаем невинность и врем в три короба. Как будто в первую ночь с новым пацаном!       — Тащите ее в дом, — равнодушно распорядился Хаус. — Мы выбьем из тебя признание, Вельветт, нравится тебе это или нет.       — О, а я люблю пожестче, — заявила она, хохоча, хотя на деле смеяться не хотелось.       Ее подняли за локти, больно вывернув шарниры, и потащили в дом — высокое алое здание с чистыми, сверкающими окнами, втиснутое в ряд точь-в-точь таких же зданий, из-за чего понять, что это за улица, было практически невозможно. Идиотский Пентаграм-сити с его идиотскими одинаковыми улочками! Кажется, где-то на спорных территориях, но точно не определишь...       Дверь открыл другой работник, по виду все-таки грешник, и Вельветт втащили внутрь. Холл тоже не представлял собой ничего интересного; старый, довольно чистый лифт закрыл двери за спиной Хауса и уверенно потянул пленницу вверх. Она пыталась считать этажи, но на восьмом сбилась из-за того, что ее довольно сильно тряхнули, будто догадавшись об отчаянных попытках понять, где находится и как отсюда бежать. К этому моменту надежды на спасение уже все равно почти погасли, и Вельветт повесила голову, уповая теперь только на то, что долго мучить существо, которое особо и не сопротивляется, окажется скучноватым занятием.       После короткой прогулки по пропахшему чистотой и жестокостью коридору они очутились в однокомнатной квартире-студии, судя по виду, не жилой, а недавно снятой в аренду: все чистенькое, но старое, попользованное; посередине помещения кресло с подлокотниками, вероятно, привезенное специально для этого вечера, кровати нет, только бархатный диван спинкой к окну, единственная дверь, наверное, ведет в ванную — значит, можно ожидать пыток водой.       Пластиковые ноги неприятно скрипели по ламинатному полу; ее швырнули на кресло, тут же прижали запястья к подлокотникам и привязали веревками, а ноги оставили свободными — недальновидно! Если хорошенечко пнуть... то разозлишь своих палачей еще сильнее и получишь дополнительный удар.       Хаус встал напротив, скрестил руки на груди, пару мгновений гипнотизировал ее суровым взглядом, а потом размахнулся и врезал по лицу, так, что перед глазами заскакали звездочки.       ("Посмотри, что он со мной сделал, Уолтер! Мне нужна помощь! Как мне быть?".       "Подумай, может ты чем-то его спровоцировала? Может, ты неправильно себя вела? Знаешь, нас на психологии учили, что в любом конфликте виноваты двое...").       Вельветт сплюнула несуществующую слюну и гневно посмотрела на Хауса; по лицу, кажется, поползла трещина.       — Я ничего не знаю!       — Дорогая, ну ты же не полная дурочка, не дурочка с переулочка, — Хаус наклонился вперед и заправил прядку ее волос за ушко, издевательски-нежно. — Чем дольше ты изволишь упрямиться, тем дольше эти молодчики будут с тобой играться...       Молодчики пахли псиной, стучали пушистыми хвостами по ногам и фыркали, будто бы даже немного в нетерпении, дожидаясь, когда же им разрешат притронуться к пленнице; Вельветт сделалось противно и от них, и от себя, и колени предательски задрожали.       — Хаус, я клянусь тебе...       Он поднял руку и ударил еще раз, теперь с другой стороны; Вельветт показалось, что в нижней челюсти сдвинулся с места зуб, но пока еще держался.       — Тупая сука! Ты думаешь, я тут целый день планирую провести, слушая твои глупости?!       ("Тупая сука! Пригодного в тебе только пизда, да и та уже раздолбана, как ведро...").       Вельветт уронила голову на бок, всхлипнула, не в силах сдержать слезы, но все равно упрямилась:       — Ничего не знаю...       — Тебе дважды врезали, и вот ты уже сопли на кулак мотаешь, как мелкая, — возмутился Хаус. — Зачем это геройство? Кого ты защищаешь? Акаги? Ну и дура! Он бы тебя под нас подложил, не колеблясь, дай мы ему достаточную цену.       И ведь он был прав, без сомнений; Акаги, его общество, его деньги, все это не стоило и капли той боли, что Вельветт испытывала сейчас; а тем не менее, отступить и признать свою ложь она...       Не могла.       — Что я сделаю, если я не знаю?!       — Слушай, кукла! — злился Хаус. — Хаскер тебя видел. Видел прекрасно, что ты прячешь карты в лифчике...       Вельветт едва сдержалась, чтобы не засмеяться — ничего этот котяра не видел! Ничегошеньки!.. Впрочем, какая-то веселость в ней все же проскользнула, и Хауса это определенно вывело; вспыхнув, он схватился за ее левое запястье, выламывая шарнир, а один из гончих подал ему длинную спицу, вроде тех, какими бабушки вяжут внучатам шарфы, только потоньше; Вельветт с ужасом представила себе, что сейчас произойдет, и стиснула зубы, сместив выбитый еще сильнее. Если им будет приятно, она, конечно, повопит от боли; но ее дух им не сломать!       Спица плавно погрузилась под ногтевую пластину на среднем пальце левой руки, медленно, почти нежно проникая все дальше между пластиком ногтя и пластиком пальца; сперва пластина отделилась посередине, побелела даже через слой лака, затем плавно начала отделяться по краям, прихватывая с собой маленькие кусочки мягкого пластика, а затем ноготь щелкнул и отлетел полностью, упав на пол; Вельветт хохотала сквозь слезы.       — Это что за хуета? — обескураженно спросил Хаус.       — Это накладные но-ногти, — пояснила она. — А своих-то у меня и нет!       Веселье продлилось пару секунд; осознав свое фиаско, Хаус занес руку и вонзил спицу в локтевой шарнир, и вот от такого руку пронзила боль настолько сильная, что Вельветт дернуло, будто на электрическом стуле, и из горла вырвался вопль, больше похожий на свист закипающего чайника, чем на звуки, издаваемые человеческим существом. Удовлетворенный эффектом, Хаус начал двигать спицу, словно ковыряясь, и каждое малейшее движение ощущалось во всем теле резкой, жгучей, ужасной болью; Вельветт выла, заливалась слезами, сучила ногами, так что Хаус даже наступил коленом ей поперек бедер; а когда он вытащил спицу, причинив еще больше боли, то поломанный шарнир развалился, и рука повисла на колышке, едва державшемся за сустав. Скосив глаза, Вельветт с ужасом увидела, что пластик в этом месте весь поцарапанный, и каждая царапинка пульсировала словно ожог.       — Готова говорить? — спросил Хаус, приближая спицу к правому плечу.       Вельветт вздохнула, скрипнула зубами и ласково произнесла:       — Я тебе... уже все сказала. Я ничего...       Спица вонзилась в плечо, вспоров и пластик вокруг шарнира; жалобный визг ударил в окна, слезы вновь забурлили у глаз, а Хаус яростно долбил шарнир, даже немного покраснел от натуги, и крошечные пластиковые кусочки разлетались в стороны, опадая легкими пылинками на пол. Левая рука еще немного двигалась; правая, скорее всего, отнимется полностью.       — Бесполезная блядина, — произнес Хаус, выпрямляясь; Вельветт уронила голову на противоположный бок и безучастно наблюдала за тем, как по руке стекают слезы. — Парни, принимайтесь за нее.       Она услышала, как гончие расстегивают штаны, и закрыла глаза, морально готовясь к тому, что боль не прекратится.       Игла вонзилась в шею, скользя пламенем по голове, лицу, даже ушам; кто-то дернул за волосы, ударил затылком о спинку кресла, и по инерции выбитый зуб все-таки выскочил со своего места, а затем скользнул в горло, и, протолкнутый членом, прошел дальше.