Черный Бархат

      Скоро она совсем утратила понятие о времени и количестве. Кажется, появлялись новые, словно происходила пересменка, но по сути, все они были одним-единственным сферическим мужиком в вакууме, который приносил боль, отвращение и отчаяние, и в этой пытке не было ничего нового. ("Открой рот, закрой глаза и постарайся получить удовольствие").       Этот урок она усвоила еще в детстве: если тебе больно, убеди себя, что боль приносит кайф, и проблема разрешится. Тебя не насилуют, они воплощают твои эротические фантазии; тебя не бьют, вы просто играете в бдсм, тебя не унижают, ты просто восхитительна, а для любого мужчины естественно желать уничтожить что-то прекрасное. Иногда этот самообман работал, и когда парни в школе засовывали руки ей в трусы, Вайолет могла убедить себя, что это признак восхищения; но почему-то потом, дома, посреди ночи, она просыпалась и рыдала от отчаяния, от горя, от мерзкого, липкого ощущения, покрывавшего тело, как пот, и приходилось тратить целые часы на попытки уверовать в свою философию. Ей не больно. Ей не страшно. Ей приятно.       Не приятно, не приятно, не приятно.       ...порой из тьмы пытки появлялось лицо Хауса, и он требовал: "Скажи, скажи, скажи", и иногда Вельветт даже хотелось ответить правду. Но дать ему сломать себя? Проиграть, признать, что парочка отбитых наглухо ублюдков способны сломать ее? Вайолет как-то раз за ночь удовлетворила всю футбольную команду; Вельветт с этим тоже справится, пусть потом и придется месяц пи́сать, корчась от боли.       "Я ничего не знаю, ничего не знаю, ничего не знаю".       Наконец, пытка закончилась, а может взяла паузу, радоваться рановато; продрав глаза, Вельветт увидела Хауса, нервно курившего у открытого окна, и уловила запах табака, и сама захотела закурить, а лучше вылакать бутылку водки, проблеваться и уснуть. Хаус, почувствовав на себе ее взгляд, обернулся, и что-то проскочило в его лице ("А вдруг она и правда не знает?"); но этот свет просуществовал лишь мгновение, после чего мучитель развернулся и небрежно махнул рукой.       — Выставьте ее нахуй.       — Стой, — прохрипела Вельветт, — дай хотя бы умыться...       Рядом кто-то засмеялся, и в лицо ударило очередной струей; семя затекало в глаза, но они были стеклянными, и потому не щипало, только склеивались накладные ресницы; кто-то тыкался внизу, но там все было настолько разбито, что член мог случайно выскочить наружу через живот.       Хаус смерил ее презрительным взглядом и неопределенно махнул в сторону ванной.       А как идти? Уже не уверенная, есть ли в ней еще хуи или нет, она попыталась подвигать ногами, услышала треск шарниров и застонала от боли, заплакала, но нащупала изломанными руками пол и поднялась на локти. Вокруг растекалась малоприятная лужа, волосы, те, что не успели вырвать, налипли на тело и забились в сочленения, левая икра лежала отдельно, правая была переломана пополам, но еще вполне ощущалась. Кое-как удалось соединить левое колено и перевязать липкими прядями, которые валялись рядом; после Вельветт завалилась на четвереньки, рыгнула, выпуская загнанный в живот воздух вперемешку с семенем, и на четвереньках поползла в сторону двери в ванную. Кто-то шлепнул по ягодице, схватил и потянул в сторону, и из ануса хлынуло, как после клизмы; но к этому моменту даже на такое было уже плевать.       Как животное, на четвереньках, она добралась до ванной, чистого совмещенного санузла, с блестящим фаянсом и запахом ванильного диффузора; взялась руками за край раковины, поднялась, выломав окончательно левое запястье; увидела призрак своего отражения в зеркале, разрыдалась, отчаянно, жалобно, как ребенок, и сунула голову под струю прохладной воды из крана. Сперму из волос теперь хуй вымоешь, легче вырвать все волосы и понадеяться, что отрастут новые. А что делать со сменой на работе? В таком виде ее точно даже на порог не пустят, а может и уволят; как теперь найти человека, который ее подменит, если нет сил не то, чтобы кому-то звонить, даже просто сфокусировать взгляд на чем-то одном не выходит?..       Дверь ванной открылась, и кто-то зашвырнул телефоном Вельветт прямо в лицо.       — Хаус говорит, чтобы ты закруглялась и уебывала, — произнес гончая, презрительно рассматривая то, что осталось от девушки, еще вчера такой прекрасной. — Немедленно.       Едва гнущимися пальцами она подхватила телефон и отодвинула крышечку чехла, с ужасом заглядывая туда, готовая к финальному удару; но засохшие фиолетовые лепестки оказались на своем месте.       — Поняла, — прохрипела она. — Уебываю.       Из одежды остались только какие-то лоскутки, но сейчас об этом думалось в последнюю очередь. Она выбралась из ванной, подворачивая левую ногу, глянула еще раз на то место, где ее пытали, на Хауса, нервно курившего уже которую сигарету подряд у окна, а затем молча направилась к выходу. Как же хотелось что-нибудь спиздануть, что-нибудь восхитительное, хлесткое, красивое, чтобы все сразу поняли, что она — святая Мария, невинная, оскверненная, чистая, а все вокруг — какие-то пидорасы, непонятно чем занимавшиеся всю ночь; но ни одного слова не шло на ум.       В коридоре было пусто, и хорошо, а то из Вельветт, кажется, что-то текло на пречистенький пол, и совсем не хотелось, чтобы это кто-нибудь видел; в лифте тоже никого не встретилось, зато внизу, на первом этаже, попался другой жилец, но скользнул по ней совершенно невидящим взглядом и просто вытолкнул из лифта, спеша зайти сам. Наверное, забыл выключить утюг дома, вот и торопился. Захотелось смеяться: от нее остались только кусочки пластика, склеенные чьей-то вонючей спермой, а это чмо волнуется за ебаный утюг, или плиту, или еще что-то такое мелкое; вот бы ей сейчас такие же проблемы!..       Путь до выхода из дома занял вечность; на улице она ощутила запах свободы, взглянула на красное небо, опять залилась слезами, не веря, что выжила, что выбралась, что ее отпустили; а потом взор остановился на краю небосвода, там, где обычно висел кусочек рая, словно издеваясь; и не без труда Вельветт удалось понять, что означал золотой свет, по которому вниз спускались темные крылатые фигуры.       Истребление.       Выходит, она провела в той квартире гораздо больше времени, чем ожидала; и даже не заметила!       Прислонившись к стене ближайшего здания, Вельветт наблюдала за спуском ангелов с небес и смиренно ждала, когда же за ней придут.       А ведь ангелы должны быть чем-то светлым, несущим облегчение, спасение и свет; ангелы хранят, ангелы выводят из зарослей заблудших детей и наставляют на путь истинный, дают советы, продвигают волю божью! Ангелы — творения чистейшего света и доброты. Да, иногда они являются в образе пылающих кустов, глазастых колес и всякой такой ерунды, но это же просто шикарные спецэффекты, а в ядре, в корне дела ангелы ведь добрые — правда?       Если есть экзорцистки, значит, создатель всего, господь и так далее, желает грешникам смерти? И кто тогда Вайолет такая, чтобы с ним спорить?..       Кто вообще она такая? Что из себя представляет? Не зря все-таки ей досталось кукольное тело: всю свою жизнь она делала то, что от нее хотели другие, безропотно исполняла волю и слушалась всякого, кто имел кулак достаточно большой, чтобы хорошенечко вломить. Вот, например, Хаус. Он сказал сесть в машину — и она села. Пара ложных угроз, два-три удара, и Вайолет уже послушно раздвинула ноги. В ней нет ничего, ни капли силы, ни крупицы смысла; она просто кукла, и сильные мужики всегда будут ставить ее в красивые позы и напяливать на пластиковое тело сексуальные шмотки. А на большее и рассчитывать не стоит. О большем не надо мечтать.       Может, и неплохо умереть от меча экзорцистки — по крайней мере, эту смерть она выберет себе сама и примет без страха, без колебания; без лишней боли.       А с другой стороны, почему Хаус спросил, обманывает ли Акаги, а Вельветт твердила, что не знает? Разве не должна была она сдаться и выдать все? Разве не написано ей на кукольном роду покорно подчиниться и с застывшей поперек ебала дружелюбной улыбкой сделать то, что ей прикажут? Что это было за упрямство, откуда взялась та железная уверенность, что Акаги нельзя сдавать? Он ведь даже не ее настоящий начальник, про договор-то они забыли, оба, дружно, в одночасье...       В голове переключился тумблер; почему это Вельветт должна отдавать свое тело на растерзание? Опять, только что едва-едва выбравшись из лап ублюдков, и снова отдаться, на этот раз бабам с копьями? Сколько можно?..       Да и ее ли это мысли, те, что вьются в голове, как назойливая мошкара? Совпадение ли, что озвучены они голосом ее отца? Случайно ли, что чувство, переполняющее при приближении шагов экзорцистки, так похоже на утробный, звериный страх, сопровождавший звуки его шаркающей походки: топ-клац-страх, топ-клац-страх, топ-клац...       Только ему она все-таки не далась, взбунтовалась, не позволила превратить себя в покорную рабыню; так почему теперь решила опустить руки? Хаус не сделал с ней ничего такого, что может сломать женщину. Мужчины в сути своей слабы, вершина их способностей — запихивание своего отростка в неподходящие дыры, а затем, понимая, как мало на самом деле им подвластно, они же и придумали, что каким-то образом этот отросток оскверняет женщину. Потому что акт продлится секунды три, на большее эти ублюдки не способны, а вот осуждение от окружающих должно быть длительным. Кори себя, Вельветт, ешь себя, Вайолет, вырвавшаяся из рук мучителей, мучай себя сама, и подставь грудь под удар экзорцистки. Мы не в силах тебя сломать — сломай себя сама. Это их вечное кредо — в нас силы нет, но в тебе-то найдется, вот и используй ее против себя самой...       Прикоснувшись к разорванным кускам одежды, Вельветт обратила их во что-то вполне приличное и медленно опустилась на асфальт. Нахуй. Похуй. Наплевать. Сила, что в ней еще осталась, тот маленький огонек, что еще не полностью затух в груди, должен быть использован для того, чтобы развести пожар, способный уничтожить Хауса и Акаги вместе взятых, а вовсе не для привлечения экзорцистки. Не после того, что она уже пережила. Не после цветка фиалки, лежащего между задней крышкой смартфона и чехлом...       Схватившись за голову, она медленно потянула ее вверх, морщась от боли из-за разъединения уже едва державшегося шарнира, а затем осторожно положила на асфальт и несильно оттолкнула от себя, и перед глазами закрутился неприятный калейдоскоп. Руки и ноги и так были уже разломаны, их разделить оказалось очень легко, а потом движениями пальцев и стоп она смогла слегка расползтись в стороны, чтобы усилить эффект насильственной смерти. Разве бы сумела грешница сама вот так рассыпаться? Конечно, нет, здесь уже прошли экзорцистки и уже убили эту душу. Поэтому новым тут делать нечего. Новым следует пройти дальше. А Вельветт следует жить.       Лежа на щеке, она смотрела недвижным стеклянным глазом в небо и ждала, когда же ее найдут.       Ждать пришлось недолго: из-за угла вышла ангела и сразу же направила лезвие копья на куски тела, но затем увидела, в каком оно было состоянии, и опустила оружие. Пятна спермы, оставшиеся на пластике, конечно, немного нарушали легенду, но может эта кукла в принципе всегда так выходит из дома, да?       Экзорцистка подошла ближе. Высокая, мускулистая, красивая женщина; черный костюм обтягивает тело, подчеркивая крепкую, стоячую грудь, слегка приподнимая вкаченные ягодицы, выделяя плавную линию бедра и смягчая рельефность рук, голова закрыта шлемом со сверкающими как гематит черными рогами, но так в некотором роде даже лучше. Ангела наклонилась, заставляя ткань врезаться в кожу под мышками и между бедер и заблестеть от натянутости, потыкала кончиком копья пластиковую ногу — нога не шевельнулась. Ангела огляделась по сторонам, то ли разыскивая выживших, то ли высматривая товарку, совершившую эту убийство; вокруг было тихо, все грешники сидели по домам и подвалам, опасаясь за свое существование, но может, это тело выбросили из окна, а затем экзорцистка, сделавшая это, продолжила осматривать здание? Ведь это возможно, правда? Давай, подумай об этом, давай...       Экзорцистка развернулась, бросила на неподвижное лицо Вельветт презрительный взгляд и пнула ее голову с таким размахом, что даже воздух засвистел. Зачем? Если она убеждена, что перед ней труп, к чему вот это бессмысленное осквернение? От ангелов, даже призванных убить, ждешь, что, по крайней мере, они не станут прибегать к ненужной жестокости. Но не от экзорцисток. Они гнилые. Им самим в аду место...       Мир завертелся, а закрыть глаз было нельзя. Асфальт, небо, асфальт, небо, асфа-небо, асфабо, ас-бо, калейдоскоп, калейдоскоп; Вельветт потеряла из виду свое тело, но все еще чувствовала его, ощущала каждым миллиметром пластика ботинок экзорцистки, равнодушно наступившей на кисть руки. Голова врезалась затылком в бетонное крыльцо другого дома, но Вельветт смогла не вскрикнуть; главное, ее маленький блеф удался, и ангела, похоже, и правда решила, что перед ней уже мертвая грешница.       Своего тела Вельветт теперь не видела, зато экзорцистка как раз была на обзоре. Широкая спина, стройная шея, мускулистые плечи, мозолистые руки, крепко державшие древко. Почему все до единой они были женщинами? Неужели и небеса не верили в то, что мужчинам можно доверить столь тяжелую, жестокую, опасную работу? Но разве сам творец — не мужчина? Или наоборот, в ад ссылают только тех, кого меньше жалко — девушек — а ангелы мужского пола отдыхают в райских кущах, пьют вино и едят крошечные сладкие яблочки, наблюдая за тем, как их женщины выполняют всю грязную работу? Вельветт затошнило, что было довольно интересным ощущением, учитывая отсутствие ниже головы шеи, пищевода и желудка. Хотя иногда ей казалось, что желудка в принципе нет — ведь кукольное тело не нуждалось в посещении уборной, и еда словно бы растворялась в нем, бесследно, как в промышленной печи...       Вельветт — промышленная печь!       Она очень старалась не смеяться, пыталась не выдать блеском глаз своей веселости, но получалось едва ли; впрочем, на счастье экзорцистка уже перестала обращать внимание на ее останки и прошла в дом. Может, искала свою выдуманную подругу, а может надеялась найти внутри пару перепуганных и ссущихся от страха за свою жизнь мобов. Вельветт осталась лежать как можно неподвижнее, здраво рассудив, что до закрытия портала в небесах предпринимать что-либо крайне неразумно. Хотелось есть, чесалась нога, но все эти чувства приходилось игнорировать; на третьем этаже дома открылось окно, и оттуда вылетело несколько кусков чьего-то тела, упав мягкими кучами на пластик Вельветт. Экзорцистка продолжала свою кровавую жатву.       Вельветт жалела, что не додумалась закрыть глаза, а теперь закрывать нельзя.