Черный Бархат

      Ну, и куда теперь податься?       Остановившись за углом, она насадила запястье обратно на шарнир и зашипела от боли, с которой сочленение вновь встало на место, но нашелся и плюс: рука выглядела и двигалась совершенно нормально, как если бы никакой травмы не было. Выходит, она теперь разборная, как какая-то дешевая подделка под лего; а еще ад явно не кажется приветливым местом. Огромный город, миллион возможностей, да, без сомнений; но если за каждой дверью скрывается мудила, то какой от этих возможностей прок?..       И была еще одна проблема, ничуть не менее неприятная: несмотря на то, что ее тело было сделано из пластика, где-то в животе уже успело зародиться неприятное чувство пустоты, сопровождающееся бульканьем и легким гулом, будто от сожранного в пьяном угаре кита — Вайолет определенно хотела есть. Это что же, в аду тебе еще и приходится думать о естественных потребностях? А если ей желудок дали, а вагину — нет, то разве ж это справедливо? Лучше бы наоборот...       Стоит озадачиться поисками пропитания.       Выбирая дорогу наугад, она брела по улицам, и постепенно пустынные кварталы сменились оживленными, но это никак не улучшило ситуацию. Мимо протиснулся мужик, которого она даже рассмотреть не успела, схватил за сиську и расхохотался так, словно был не взрослым, а грудным младенцем, причем крайне голодным; какая-то парочка дрочила друг другу в углу и довольно однозначными фразами предложила присоединиться, в витрине одного из заведений сидела пара скучающих женщин, одарившая крайне неприветливым взглядом. Да, люди здесь были, и со временем их необычный внешний вид стал пугать гораздо меньше, чем поначалу; но все как один были конченными мудаками, и потому каждая встреча приносила только отвращение и углубляла горе, а надежды никакой не рождалось.       В отчаянии Вайолет попыталась даже с кем-нибудь заговорить: выбрала более-менее прилично одетую женщину на улице и остановила, сбивчиво разъясняя, что только что пала и еще не знает, куда деться; но в ответ услышала такой ворох отборной брани, что вынужденно убежала, опасаясь, как бы дама не перешла от слов к действиям. А впрочем, некоторые из оборотов неприветливой тетки стоит запомнить и использовать в своей речи — очень уж хорошо она завернула!       Прошло несколько часов, и даже небо окрасилось в более темный цвет, а пустота в желудке стала совсем невыносимой; остановившись посреди улицы, Вайолет привалилась к стене ближайшего дома и устало вздохнула.       В стороне сверкала витрина магазина, кажется, продуктового; кража не была чем-то новым или непривычным, но сейчас под рукой не было объемной сумки или длинной юбки, в которых удавалось прятать косметику и бутылки, да и подружки, способной отвлечь кассира, не имелось. А с этим тоненьким пластиковым телом даже упаковку сандвича под балахон не запихаешь, слишком будет очевидно; значит, украсть не получится. Находя в сложившейся ситуации даже некоторую иронию, Вайолет прошла к витрине и села на асфальт рядом с ней, купаясь в лучах электрического света, освещавших какую-то рекламу с человекообразной собакой, яростно пожирающей конфеты из пакетика. Вот так, умереть от голода, сидя на пороге продуктового магазина. Да, вот так — ведь есть же какая-то злая шутка в этом положении, что-то демонстративное, правда? Иллюстрация капитализма. Демонстрация глубины человеческого падения. Достойный финал недостойной жизни — а потом ее бездвижное, остывшее тело найдет какой-нибудь пьяница и оттащит к мусорным бакам, и там и изнасилует, просто чтобы довершить картину апофеоза ее ничтожности. Финальный штрих. Последний мазок.       Сама Вайолет — мазок соплей, растертый по заштукатуренной стене...       Не выдержав навала мрачных мыслей, она залилась слезами, и на этот раз ее рыдания не походили на истерику, а скорее на отчаянный вой. Сжималось горло, лицо быстро стало неприятно мокрым, а душу, если еще была в этом пластике хоть какая-то, разрывало на части; от голода пришла еще и головная боль, слабость сделала тело тяжелым, почти как при жизни, а еще пришла жажда, подсказывая, что адские куклы тоже почему-то должны пить, особенно если так много плачут, но Вайолет гнала от себя все эти мысли — она же решила умереть, так зачем тогда заботиться о своем самочувствии?       И тогда, на самой глубине отчаяния, из тьмы неожиданно вынырнул луч света: она услышала шаги, остановившиеся совсем рядом, и подняла лицо, просто чтобы встретиться со своим концом взглядом. В том, что это очередное чудовище, пришедшее обидеть ее, сомнений не осталось.       Слезы пришлось сморгнуть, но как только ее зрение снова стало достаточно острым, Вайолет смогла понять, что перед ней человек. Да, он был на удивление невысокий, особенно для взрослого мужчины, и что-то еще не так было во внешности, что-то выбивалось из общей картины, но в целом, если не сосредотачиваться на деталях, определенно, это был человек. Его волосы прикрывала белая шляпа с красной подкладкой, но несколько прядей выбились, и были золотистыми, как солнечный свет; лицо бледное, круглое, в некотором роде даже красивое; черные брови контрастировали с цветом волос, но это не портило впечатления, белки глаз были желтыми, а радужка — красной, и все равно — красиво! По крайней мере, гораздо красивее, чем были лица всех чудищ, встреченных Вайолет до него; и даже захотелось улыбнуться, захотелось открыть рот и заговорить, возродить в душе надежду и с потрохами отдаться на волю этого создания, но — Вайолет уже слишком хорошо усвоила, что в аду никому нельзя верить.       И была еще одна черта, заставившая ее усомниться в том, что в лице мужчины в шляпе к ней пришло спасение — выражение этого лица было настолько мрачным, усталым и безжизненным, что ему, очевидно, даже на собственное счастье не хватало сил; что уж говорить о счастье других?       Мгновение они смотрели друг на друга, не двигаясь, не заговаривая; а затем мужчина протянул руку, и Вайолет инстинктивно дернулась, ожидая удара, а еще подметила про себя, что кисть, выглядывавшая из-под рукава старомодного белого с золотом кафтана, была абсолютно черной, и каждый палец заканчивался заостренным когтем, словно у вампира из сказки.       Казалось, ее нижайший страх его совершенно не оттолкнул, словно глубоко в душе создание и ожидало, что его будут бояться; и тем не менее, он не отступил, дотянулся все-таки до Вайолет и коснулся ее волос. Рука была теплой; и в то же мгновение по всему ее телу разлилось тепло, невозможное, невероятное человеческое тепло, заполонившее собой каждый миллиметр ее пластика, все ее полое тело, все сознание. И дело было даже не во всех тех ужасах, что ей пришлось пережить за этот день, даже не в ноже, рубившем ее плоть; за все восемнадцать лет ее жизни, за все ее досмертное существование ни разу она не встречала человека, который бы вот так прикоснулся к волосам. Были те, кто дергал, как на улице, так и в постели, была мама, что драла пряди, тщетно пытаясь уложить в приличную прическу, была Джейн, заплетавшая косички на девичниках, но ни один из них, ни одна рука никогда не касалась с такой заботой, с такой щемящей нежностью и лаской; в одном этом прикосновении, продлившемся не более секунды, скрывалось больше любви, чем во всех любовниках Вайолет, которых она имела больше, чем лет на свете.       Взгляд тут же размыло из-за слез, навалившихся с новой силой, и Вайолет всхлипнула, переживая настолько невероятный взрыв чувств, что закружилась голова, а тело словно подлетело над асфальтом; если бы в это мгновение таинственный человек снял штаны и потребовал сделать что-то отвратительное, она безропотно подчинилась бы, готовая на все, лишь бы еще хоть раз в жизни испытать прикосновение любви. И что же это такое! Почему никто никогда даже не рассказывал ей, что можно вот так касаться? Почему ни в одном сериале, ни в одной мелодраме она не видела, чтобы любовь выражали вот так — мимолетным касанием пальцев к волосам?       Она сморгнула слезы, огляделась и с разочарованием поняла, что улица совсем опустела. Человек ушел, будто растворился в темнеющем вечере, но чувство, чувство почему-то осталось; оно по-прежнему наполняло ее, разливалось теплом по шарнирам, заливало уверенностью сердце. Трясущейся рукой Вайолет дотронулась до своих волос, как раз того места, которого коснулся незнакомец, и ощутила под пальцами что-то новое, мягкое и нежное, гладкое, хрупкое; снялось на удивление легко, и, положив на ладонь, Вайолет увидела крошечный фиолетовый цветок с пятью лепестками. Фиалка. У мамы была такая, росла на окошке, но никогда не цвела, кроме, как она сама рассказывала дочери, одного конкретного дня, и именно от вида этого цветка мама поняла, что беременна второй раз и ждет дочь. Пиздела, конечно, причем безбожно, может быть, та коряга на окне и фиалкой-то не была, да и вроде как купили ее уже после рождения Вайолет, так что такая история в принципе не могла случиться; но до чего же приятная ложь!       Цветок на руке казался инопланетным, пришельцем из совершенно иного мира; все вокруг было красное, небо стекало темно-багряным смогом на высокие крыши домов, тоже красных, и волосы Вайолет теперь имели какой-то розовый оттенок, а фиалка была фиолетовой — и казалась самым драгоценным сокровищем на свете.       Прижав ладонь с цветком к груди, Вайолет еще раз огляделась по сторонам, сама удивляясь тому, сколько уверенности вселила в нее мимолетная встреча, крошечное прикосновение, секунда тепла; и со всей уверенностью осознала, что умирать второй раз не собирается. Она собирается жить. И второй раз не проебется так же, как в первый; а потом, может быть, ей доведется увидеться с тем мужчиной еще раз, и она даже сможет отплатить ему за этот драгоценнейший дар — да, по крайней мере, она обязана сделать все, чтобы вторая встреча состоялась.