Люди среди чудовищ

      Наутро постель Гермионы была такой же холодной, как и всегда.       Привычный холод пробирал до костей. Пальцы потянулись в поисках тепла, но ничего не нашли. Только она сама, в одиночестве лежащая на чужой кровати в «Норе».       Гермиона приоткрыла глаза, медленно приспосабливаясь к свету, просачивающемуся из единственного окна. На другом конце комнаты в своей постели свернулась калачиком Джинни, закутавшись в одеяла, как в кокон. Глубокая морщина, которая не исчезала вот уже несколько недель подряд, сейчас разгладилась. Джинни выглядела безмятежно, и падающие на её лицо солнечные лучи словно бы подсвечивали её. Гермиона почувствовала, как в груди на мгновение потеплело, но это быстро прошло.       У изножья кровати Джинни (хотя ему пологалось бы спать возле Гермионы) лежал Живоглот. Книзл-полукровка, её верный спутник. Лишний голодный рот сразу компенсировали острый взгляд и чуткие уши — для Гермионы, Джинни и местных грызунов этого оказалось достаточно, чтобы приютить кота в старых стенах дома.       Натянув брюки и Уизли-свитер и спрятав палочку в карман, Гермиона взяла бисерную сумку и на цыпочках вышла из комнаты. Оглянувшись перед уходом, она удостоверилась, что обе сони по-прежнему мирно спят, а Живоглот ещё и растянулся во всю длину. С тихим щелчком Гермиона затворила за собой дверь.       «Нора» располагалась в Дистрикте-12, где обитали чумазые, потрёпанные жизнью мужчины и женщины. Однако сегодня улицы пустовали. Национальный праздник, день Жатвы. Иначе говоря, национальный праздник — день, когда избранные дети отправятся на смерть.       Дом Уизли стоял на окраине Литтл-Хэнглтона, одного из четырёх главных районов Дистрикта и по совместительству самого бедного. Не то чтобы сами Уизли нищенствовали, просто недвижимость была роскошью, которую мало кто мог себе позволить. Люди довольствовались тем, что имели, не претендуя на большее.       Гермиона миновала несколько ворот, прежде чем добралась до Луговины. Если уж работать и строить жильё в Литтл-Хэнглтоне было непростой задачей, то добывать еду было ещё сложнее. Луговина находилась сразу за забором Литтл-Хэнглтона, а за ней простирался лес. Предполагалось, что забор будет ограждать весь Дистрикт-12 — по заверениям Пожирателей смерти, для защиты от хищников: стай акромантулов, гиппогрифов и оборотней, обитающих в лесу. Теоретически двадцать четыре часа в сутки он должен был быть усилен магией, но на деле это происходило редко.       Гермиона улучила момент и прислушалась: тихий гул означал бы, что защитные чары активны. Как всегда, ответила ей лишь тишина. Гермиона подошла к дыре в заборе, которая находилась ближе всего к дому, пролезла в неё и быстро скользнула к деревьям, надеясь укрыться среди них.       За оградой магия слабела, а то и вовсе исчезала. Отсутствие каких-либо защитных чар никак не препятствовало вольным бродягам и беглецам, но страх остаться без магии сам по себе служил сдерживающим фактором.       Чтобы выжить, Гермиона приспособилась к магловскому оружию: больше всего ей нравились лук и стрелы. Оказавшись под надёжным прикрытием деревьев в лесу, она вытащила оружие из полого бревна, где надежно прятала его с момента последней вылазки.       В лесу она могла отправиться куда захочет, не боясь, что её обнаружат. Здесь не было протоптанных тропинок, зато водилось много дичи, требовалось только умение её отыскать. Само собой, пробираться в лес запрещалось, но люди всё равно шли на риск, если имели оружие, как Гермиона, хотя мало кто мог таким похвастаться. Её лук достался ей в подарок от родителей, в частности от отца, который потратил несколько дней, усердно вырезая его специально для дочери. Он мог бы заработать целое состояние, продав его на чёрном рынке, но, прознай об этом Пожиратели смерти, его бы публично казнили за подстрекательство к мятежу. Большинство Пожирателей закрывали глаза на охотников вроде Гермионы, потому что любили свежее мясо не меньше прочих, но никогда не позволили бы горожанам вооружиться.       — Двенадцатый дистрикт, — пробормотала про себя Гермиона, — где можно запросто подохнуть от голода, зато в полной безопасности. — Она машинально оглянулась через плечо. Даже в такой глуши страх, что кто-то мог подслушать, не отпускал её.       Когда Гермиона была младше, она частенько досаждала матери разговорами о Дистрикте-12 и людях, которые правили страной. Пожиратели смерти, Тёмный Лорд и все жители Чистого Капитолия — она не жалела обидных слов ни для кого. С возрастом она поняла, что лучше помалкивать, чтобы не накликать беду. Она ни с кем это не обсуждала, но иногда задумывалась, не в этом ли кроется причина смерти её родителей.       Гермиона давно научилась держать язык за зубами и надевать маску безразличия. Врождённая способность к окклюменции помогала ей прятать мысли от окружающих. С годами Гермиона устроила свою жизнь таким образом, чтобы она сама и те немногие, кто был ей дорог, оставались в безопасности: в школе она не высовывалась, на людях вела вежливые светские беседы, но не более того.       В лесу её ждал единственный человек, с которым она могла быть самой собой. Рон. Гермиона почувствовала, как расслабились мышцы лица, и ускорила шаг, поднимаясь на холм к месту встречи. Рон прятался от посторонних глаз за кустом взрывницы.       — Привет, Миона, — поздоровался он. Он никогда не называл Гермиону полным именем. Сколько она себя помнила, даже до того, как переехала жить к его семье, он всегда звал её просто Мионой. — Смотри, что я подстрелил, — сказал он, сверкнув фирменной ухмылкой, и протянул буханку хлеба с воткнутой в неё стрелой. Гермиона рассмеялась. Это был настоящий хлеб из пекарни, в отличие от того жалкого месива, что они готовили из пайков. Гермиона взяла его в руку и вдохнула свежий аромат. От запаха рот наполнился слюной, а колени подкосились.       — Ещё тёплый, — сказала она. — Дорого обошлось?       — Один нюхлер. Думаю, старушка сегодня утром расчувствовалась, — сказал Рон, пожав плечами. — Она даже пожелала мне удачи. Чуть не забыл. Счастливых тебе Голодных игр! — добавил он, спародировав капитолийский акцент, и сорвал несколько ягод взрывницы с куста. — И пусть удача… — Он подкинул одну и открыл рот, готовясь её поймать, но Гермиона выбросила руку, перехватила добычу и с улыбкой прожевала:       — …всегда будет на нашей стороне! — закончила она, подражая Рону.       Гермиона подождала, пока он достанет нож и аккуратно нарежет хлеб. Рон был для неё почти как брат. Он совсем не походил на неё своими рыжими волосами и бледной веснушчатой кожей, но его зелёные глаза так сильно напоминали глаза её матери, что это нервировало. Гермиона с каштановыми волосами и карамельными глазами явно отличалась от любого Уизли. И если она выглядела чужачкой, то только потому, что так оно и было. Рон намазал ломтики хлеба сделанным на скорую руку вареньем из раздавленных ягод с соседнего куста и аккуратно накрыл их листками дикой мяты. Устроившись на выступе между скал, они принялись за еду.       День выдался чудесный, такой, когда чувствуешь, что наступил переломный момент между весной и летом. Безоблачное небо, мягкий ветер обдувает волосы и согревает шею; хлеб просто объедение, а ягоды морошки брызжут соком во рту — идеальный день, и если бы сейчас были каникулы, они с Роном до самой ночи проходили бы по лесу или полезли в пещеры. Однако через несколько часов придётся стоять на районной площади и ждать, когда назовут их имена.       — А ведь мы смогли бы, как думаешь, — пробормотал Рон.       — Что смогли? — спросила она.       — Уйти из Дистрикта. Сбежать и жить в лесу. Мы бы с тобой справились, Миона, — сказал он скорее себе, чем ей. Рон уже не в первый раз заводил этот разговор. — Если бы нас не было так много, — с усмешкой добавил он.       Их действительно было много. Сама Гермиона ни братьев, ни сестёр не имела, а вот Рон был одним из семи — восьми, если считать Гермиону почётным Уизли. Официально он был вторым по младшинству, на несколько лет опережая Джинни. У трёх его старших братьев, Билла, Чарли и Перси, уже появились свои дети. Молли с Артуром пришлось бы тоже взять при побеге, потому что родители не смогли бы справиться в одиночку. Хотя Рон и Гермиона ходили на охоту почти каждый день, даже так слишком часто обитатели «Норы» ложились спать с пустыми животами.       — Никогда не стану заводить детей, — прошептала она.       — А я бы завёл. Если б не жил здесь, — сказал он, бросив на неё ожидающий взгляд, который остался незамеченным.       — Если бы да кабы.       — Забудь, — вздохнул он.       Разговор свернул куда-то не туда. Сбежать? Они не могли сбежать. Всё семейство Уизли давно стало для Гермионы семьёй, но сильнее всего она сблизилась с Джинни. В детстве она всегда мечтала иметь младшую сестру, и теперь мечта сбылась. Если они не могли сбежать, так с какой стати затевать об этом разговор? А если бы и могли, то при чём тут дети? Гермиона никогда не испытывала романтических чувств к Рону, хотя и подозревала, что для него всё немного иначе. Они познакомились, когда ей было всего одиннадцать, и его семья зашла в магазин к её родителям, но прошло немало времени, прежде чем они стали друзьями.       — Чем хочешь заняться? — наконец спросила Гермиона, нарушив установившееся между ними тягостное молчание. — Можем поохотиться, порыбачить или ягод набрать.       — Давай спустимся к озеру и порыбачим. Раздобудем чего-нибудь вкусненького на вечер, — сказал он, словно ничего и не произошло.       На вечер, когда закончится Жатва. На вечер, когда все будут праздновать. И большинство людей действительно праздновали, радуясь, что их детей не выбрали и отсрочили выбор по крайней мере ещё на один год. Но большинство — не все. Двум семьям предстояло выяснить, как пережить предстоящие мучительные недели, которые, скорее всего, станут для их детей последними.       Вылазка удалась на славу. К полудню они наудили рыбы и набрали целый мешок зелени, а также несколько горстей лесной земляники.       По дороге домой из леса они заглянули в Лютный переулок — нелегальный рынок, где торговали местные жители. Из-за Жатвы большинство предприятий уже закрылись, но на рынке всегда было оживлённо, и они без проблем обменяли часть рыбы на хлеб и соль.       С рынка они направились прямиком к дому мэра, чтобы продать землянику — он был одним из немногих в Дистрикте, кто мог позволить себе заплатить за неё. Он открыл дверь лично. Несведущему человеку могло бы показаться, что мэр должен быть снобом, он ведь мэр и всё такое, но этот был человеком приятным. Крупный плотный мужчина с длинной белой бородой, очень стереотипно выглядящий волшебник. В другой жизни он, наверное, носил длинные мантии и остроконечную шляпу, но в этой — льняные брюки и серую рубашку на пуговицах. Они почти не разговаривали, и их с Роном это устраивало, в отличие от мэра. Тот был прирождённым собеседником, а учитывая значимость сегодняшнего дня, Гермионе он казался чересчур весёлым.       — Здравствуйте, мисс Грейнджер, — тепло поздоровался он. — И мистер Уизли.       — Мэр Дамблдор. — Гермиона кивнула, избегая церемониальных приветствий.       Он заметил клубнику в руках Рона и принялся рыться в карманах в поисках причитающихся им галлеонов.       — Счастливых Голодных игр, — сказал он и улыбнулся, сверкнув зубами. Гермиона с Роном натянуто улыбнулись. — Сколько раз вас вписывают в этом году? Пять? Шесть?       — Пятьдесят два, сэр. — Гермиона стиснула зубы.       — А меня шестьдесят четыре, — добавил Рон не менее напряжённо.       У мэра хватило наглости выглядеть удивлённым. Взгляд Гермионы упал на маленькую брошь, украшавшую нагрудный карман его рубашки. Наверняка гоблинской работы, несомненно, из чистого золота. Денег с её продажи хватило бы, чтобы кормить семью целый год.       — Да уж, многовато у вас на двоих. — Он сказал это вскользь, мимоходом, как будто не осознавал значимости своих слов. Он достал из кармана деньги и протянул Гермионе. — Что ж, удачи вам обоим, — с улыбкой добавил он, затем отступил назад и закрыл дверь.       В «Нору» Гермиона с Роном возвращались в молчании, не зная, что говорить после такого. От них не ускользнуло явное непонимание мэром несправедливости Жатвы. Он-то своих детей не имел, да и деньги у него водились. Но всё равно за все годы, когда чужие дети отправлялись на смерть, у него не хватило порядочности хотя бы разузнать, как работает эта система.       Каждый житель Дистрикта становился участником Жатвы в тот момент, когда ему исполнялось одиннадцать. В первый год имя вносилось один раз. Когда исполнялось двенадцать — ещё дважды. И так каждый год, пока дети не достигали восемнадцати, а после совершеннолетия от повинности наконец освобождали. В последний год добавлялось восемь карточек с именем, в сумме тридцать шесть. Это касалось всех без исключения жителей Дистриктов Регнума.       И вот тут начиналось самое интересное. Если не повезло родиться бедняком, то можно было обменять лишнюю карточку с именем на партем. Один партем обеспечивал годовой запас зерна для одного человека. Конечно, можно было попросить партемов столько, сколько имеешь членов семьи. Гермионе в этом смысле повезло — когда родители были живы, её вписывали всего несколько лишних раз. Рон, будучи выходцем из большой семьи, принял на себя основную нагрузку, когда последний из его старших братьев достиг совершеннолетия. Он брал партем для себя и родителей, и один раз для Джинни. После того как Гермиона стала жить у Уизли, она предложила взять бремя Джинни на себя, поскольку Молли приняла её в семью. Это был её способ сказать спасибо и вложиться в общее благо одним из немногих доступных способов — младшая дочь Уизли, сводная Гермионина сестра, имела совсем немного карточек. И все надеялись беречь хотя бы её так долго, как только получится.       В случае мэра Дамблдора, родись у него когда-нибудь дети, шанс, что их имя вытянут, был бы ничтожно мал по сравнению с теми, кто жил в Литтл-Хэнглтоне. Не равен нулю, нет, но определённо невелик. Мэр был богат не только по меркам округа, но и по вообще любым меркам. Ему бы ни при каких обстоятельствах не понадобилось получать партем. И уж точно не его детям.       Партем был для Гермионы больной темой. Когда они забредали глубоко в лес, Рону не раз приходилось выслушивать её разглагольствования о том, что это очередное средство унижения для жителей Дистриктов. Гермиона укрепилась в этом мнении, когда переехала жить в «Нору», и каждый раз, когда приходилось брать партем для себя и Джинни, в ней разгоралось пламя негодования. Особенно накануне Жатвы.       Сложив добычу на кухне в «Норе» Рон с Гермионой разошлись по своим делам. Дом был не таким уж и большим, но имел целых два крыла: одна женская половина, другая мужская. Из-за этого Гермиона редко пересекалась с Роном.       — Увидимся на площади, — категорично заявила она.       — Ты уж принарядись. — Что-то неясное промелькнуло на его лице, затем Рон повернулся и направился в свою часть дома.       Гермиона заметила Молли, когда та поднималась по лестнице. Она надела платье, в котором её мать обычно торговала в лавке зелий. После переезда к Уизли Гермиона передала им всю оставшуюся родительскую одежду. В гостиной ей встретилась Джинни в платье, которое она, Гермиона, перестала носить несколько лет назад. Оно было не совсем впору, но Молли постаралась и заколдовала его так, что швы не расходились.       Гермиону ждала наполненная ванна. Она смыла с себя лесную грязь, и вода даже не успела остыть к тому времени, когда она принялась вымыть волосы. В комнате на кровати было разложено платье. Молли приготовила ей одно из своих, потому что у самой Гермионы больше не осталось красивых нарядов. Это было небесно-голубого цвета.       — Думаешь, стоит надеть? — спросила Гермиона. Прошло уже много лет с тех пор, как Молли взяла её к себе, но она всё ещё испытывала неловкость от таких проявлений заботы.       — Разумеется, — ответила женщина. — Давай ещё причёску сделаем. — Гермиона с неохотой позволила ей заплести свои непослушные волосы, и от взгляда не укрылось, как Молли незаметно наложила на них несколько гламурных чар. Она едва узнала себя в треснувшем зеркале на стене.       Оказавшись рядом, Джинни сразу же потянулась рукой к волосам Гермионы.       — Ты такая красавица, — прошептала она.       — Будто подменили, — сказала Гермиона. Она обняла Джинни, зная, что ей предстоит пережить несколько ужасных, томительных часов. Джинни уже не первый раз участвовала в Жатве, но легче от этого не становилось. Первые несколько лет всегда были самыми пугающими. Учитывая юный возраст, она находилась практически в полной безопасности, но знала, с чем сталкиваются Рон и Гермиона. Эти двое, наверное, имели больше всего карточек среди девушек и парней во всём Дистрикте.       Семья Уизли, а с ними и Гермиона, старалась защитить Джинни всеми возможными способами. Жатва оставалась одной из немногих вещей, над которыми они не имели власти. Гермиона заметила, что блузка Джинни выправилась из-под юбки.       — Заправь-ка свой драконий хвостик, Джин, — сказала она с улыбкой.       — Может, я хочу быть драконом, — ответила та.       Гермиона вспомнила историю, которую пересказывала Джинни вот уже много лет. Она тоже хотела бы превратиться в дракона. Сразить всех монстров и чудищ и улететь навстречу закату.       — Ты уже самый настоящий дракон, — терпеливо сказала она. — Только внутри. Держи это в секрете до поры до времени и не показывай хвост.       Джинни рассмеялась и сделала, как велела Гермиона.       В четверть второго Уизли в полном составе с Гермионой выдвинулись на площадь. Молли и Артур не участвовали в жребии, но от посещения их никто не освобождал: не имело значения, старый ли ты, больной или находишься на смертном одре. Когда церемония начиналась, приходили Пожиратели и пересчитывали присутствующих. Если кого-то не было, их ловили и отправляли в тюрьму.       Люди молча заполняли площадь. Всех, кто имел право на участие в Жатве, собирали в отдельных зонах, разделённых по возрасту и полу, в центре площади. Члены семей собирались вокруг, не пересекая невидимую границу. Были и одиночки, кому не приходилось переживать ни за близких, ни за друзей с детьми, участвующими в жеребьёвке, поэтому они делали ставки.       Чем искуснее игрок, тем подлее человек, подумала Гермиона.       Близилось начало церемонии, и площадь продолжала заполняться. Несмотря на размеры, места для всех жителей Дистрикта-12 не хватало. Их было больше десяти тысяч. Когда стало ясно, что вместить всех не получится, людей начали отправлять на примыкающие к площади улицы, где Чистый Капитолий установил большие телевизионные экраны — редкая щедрость для жителей Дистрикта, которые умирали от голода чаще, чем по другим причинам. Церемония транслировалась на всю страну.       Гермиона стояла среди двадцати учеников из своей школы, всех одного с ней возраста. Их разделили на мальчиков и девочек. В воздухе висело напряжение: никто не знал, стоит ли притвориться, что они никого не знают, или попытаться утешить друг друга. Большинство выбрало бездействие — лишь изредка обменивались короткими кивками и не отрывали глаз от сцены перед зданием ратуши. Там стояли три стула, вычурная трибуна и два огненных кубка, наполненных, как знала Гермиона, бумажными листками. Она смотрела на кубок с именами девушек. На пятидесяти двух из них было её имя.       Двое из трёх стульев были уже заняты. Один — мэром Дамблдором; он сменил льняной наряд на чистый синий костюм с узким галстуком и сидел вытянув ноги перед собой — как бельмо на глазу среди своих нищих сограждан. Рядом с ним расположилась Рита Скитер — представитель Двенадцатого дистрикта, прибывшая прямо из Чистого Капитолия, в бархатном зелёном жакете и узкой юбке, волосы ослепительно белые, а губы алые.       Когда часы пробили два, мэр поднялся к трибуне и начал свою речь — ту же самую, что и в прошлом году, и во все годы до этого. Он говорил об истории Регнума, страны, возведённой на руинах бывшей Великобритании. Рассказал о Первой магической войне и природных катастрофах, почти уничтоживших остров. Итогом всего стало создание Регнума — со столицей в Капитолии, населённом богатыми чистокровными, и тринадцатью Дистриктами. Затем он перешёл ко Второй магической войне и Битве за Хогвартс, начавшейся с восстания Тринадцатого дистрикта, собственно Хогвартса. Мятеж охватил всю страну, но Чистому Капитолию удалось его подавить. Дистрикт-13 оказался стёрт с лица земли и больше не существовал. Нынешние магические законы гарантировали мир внутри Дистриктов и между ними, исключая возможность нового восстания. А в качестве напоминания о Битве за Хогвартс, чтобы подобное не повторилось вновь, существовали Голодные игры.       Правила Голодных игр были просты. В наказание за восстание каждый дистрикт обязан был выдвинуть одного юношу и одну девушку, называемых трибутами, которые его представляли. Каждому Дистрикту доверили по два огненных кубка, служивших беспристрастным жюри. Эти кубки были разумными магическими артефактами и имели право решать, кто наиболее достоин представлять свой Дистрикт. Выбранные трибуты затем заключались в открытой арене и должны были сражаться насмерть, пока в живых не оставался один победитель. Благодаря магии арена могла принимать любую форму — от ледяной тундры до ядовитых болот или проклятых пещер.       Никаких ограничений.       Гермиона с трудом проглотила подступающую к горлу тошноту, размышляя о скрытом смысле слов мэра. Голодные игры заставляли детей искупать вину взрослых, которых уже давно не осталось в живых. Это был лишь очередной способ режима держать под контролем каждого жителя каждого Дистрикта. Их способ сказать: вы согрешили против нас — теперь смотрите, как ваши дети убивают друг друга. От этого Гермиону мутило. Её охватывала ярость. Злость разгоралась так сильно, что она почти чувствовала Непростительные заклинания на кончиках пальцев. Капитолий подавал всем ясный сигнал, что, если вспыхнет новое восстание, никто не выживет. Они не колеблясь сотрут всех до последнего, как стерли Дистрикт-13.       Чтобы унижение было полным, день Жатвы и сами Голодные игры требовалось воспринимать как праздник — простое спортивное состязание, а не тщательно организованную бойню.       Голос мэра прервал размышления Гермионы:       — Пришло время искупления и благодарности, — сказал он.       Затем он зачитал список «всех» прошлых победителей Дистрикта-12. За сорок пять лет такой был лишь один — Аластор Грюм, которого боявшиеся его дети прозвали Грозным Глазом, а все остальные — просто Грюмом. Средних лет, высокий, плотный мужчина с волшебным стеклянным глазом, тем самым, что принёс ему известность: настоящий он потерял во время Игр. Гермиона никогда с ним не разговаривала, но прекрасно знала, кто он такой.       Когда мэр произнёс его имя, Грюм тяжело поднялся на сцену, бормоча что-то себе под нос. Он потянулся к фляге на поясе и сделал щедрый глоток; его единственный живой глаз закатился, а стеклянный уставился прямо перед собой. Грюм громко рыгнул и, захохотав, грузно свалился в предназначенный ему стул.       Мэр, понимая, что церемония транслируется на всю страну, выглядел растерянным. Двенадцатый дистрикт вновь станет посмешищем для всех остальных, поэтому он поспешил представить Риту Скитер.       Бодрая и жизнерадостная, Рита Скитер почти вприпрыжку подбежала к трибуне и поприветствовала всех своей фирменной фразой:       — Счастливых вам Голодных игр! И пусть удача всегда будет на вашей стороне!       Она долго говорила о чести — о чести находиться здесь, о чести для тех, кого выберут, и о чести, которая падёт на Дистрикт, если его трибуты победят. В каждом слове сквозило одно: ей бы куда больше хотелось представлять любой другой Дистрикт. Тот, где хоть иногда рождаются победители.       В толпе Гермиона заметила Рона, который строго смотрел на неё. Она подумала о том, сколько карточек с его именем лежит в кубке и как мало шансов у него по сравнению с другими мальчиками. Когда его лицо потемнело и он отвёл взгляд, ей показалось, что он думал то же самое о ней.       Когда время жеребьёвки приблизилось, Рита Скитер взвизгнула:       — Дамы вперёд! — и подошла к кубку с женскими именами. Она вытянула руку, затаив дыхание, и замерла, ожидая, пока кубок выбросит выбранное имя. Казалось, время застыло. Голубое пламя вокруг кубка вспыхнуло красным, и из него вылетел листок, плавно опустившийся в ладони Риты Скитер. Она медленно развернула его, растягивая момент, будто наслаждаясь им. Толпа затаила дыхание. Гермиону замутило, в голове отчаянно билась мысль: только не я, только не я, пожалуйста, только не я.       Рита Скитер повернулась к трибуне, разгладила на ладони листок, прочистила горло и отрывисто произнесла:       — Джиневра Уизли!