Сыворотка боли. Рецепт: один Снейп

Сознание возвращалось к Лауре медленно и неохотно, как сквозь толщу мутной, холодной воды. Первым, что она ощутила, был стерильный, резкий запах антисептика, въевшийся в воздух. Потом тупую, ноющую боль в каждой клетке тела и странную тяжесть в конечностях. Она заставила себя открыть глаза, и белый потолок палаты в больнице Св. Мунго проплыл перед ней, как призрак. Она медленно, с трудом повернула голову, и сердце ее упало, застряв гдеть в горле, сжатое ледяными тисками стыда. Рядом с кроватью, склонив голову на сложенные на одеяле руки, спал Томаш. «Я осталась жива, — промелькнула у нее в голове предательская мысль. — Черт возьми, почему?» Она винила себя за то, что он видит ее такой разбитой, опустошенной, лежащей в больничной палате после передозировки. Он только что вернулся с войны, прошел через ад, а она тут прожигала свою жизнь как могла. Томаш пошевелился, почувствовав ее взгляд, и поднял голову. Их глаза встретились, и следующие полминуты повисли в воздухе, тяжелые и безмолвные. Он смотрел на нее, а она на него. Его лицо было изможденным, с глубокими тенями под глазами и новыми, незнакомыми ей залысинами у висков. Война оставила на нем свои шрамы. Но в его взгляде не было гнева, лишь усталая, бездонная грусть и тоска, которые ранили куда сильнее любой ярости. Говорить первой пришлось ей. — Прости меня, — прошептала она, и губы ее задрожали. — Я… я так сильно облажалась… Томаш медленно выдохнул, проводя рукой по лицу. — Что ты натворила в этот раз, Лаура? И она выложила ему все, словно исповедовалась. О том, как Люциус, вероятно, дал взятку, чтобы ее дело закрыли. Как она вернулась с ним в Англию. О неделях беспробудного пьянства, о порошке, который глотал их заживо. И последнее, самое горькое признание, вырвалось само, чтобы очистить душу: — Мы… мы даже целовались. Но ничего большего между нами не было. Клянусь. Она ждала вспышки, крика, чего угодно. Но Томаш лишь смотрел на нее тем же усталым, отстраненным взглядом. Он проигнорировал ее слова о Люциусе, как будто они были неважны по сравнению с главным. — Тебе нужно лечение, Лаура, — сказал он твердо, но беззлобно. — Профессиональное, чтобы избавиться от зависимости. — Да, — она тут же согласилась, с жаром обреченного, хватающегося за соломинку. — Конечно. С меня хватит этого веселья. — Это не быстрое лечение, — его голос стал жестче, в нем прозвучала сталь, которую она раньше в нем не слышала. — Это будет долго, и тяжело. Лаура молча кивнула, сжимая пальцами край одеяла. Она была готова на все, лишь бы он не смотрел на нее так, будто видел призрак той девушки, которую когда-то любил. Томаш медленно поднялся с кресла, его кости затрещали. — Тогда пойду, договорюсь с лечащим врачом, — произнес он и, не сказав больше ни слова, вышел из палаты. Дверь палаты тихо закрылась за Томашем, отсекая его от ужасного болезненного вида Лауры. Он сделал несколько шагов по стерильному, пахнущему зельями коридору, и его взгляд упал на двух мужчин, стоявших у стойки медсестры. Один из них был лечащий целитель Люков, сутулый мужчина в очках, с вечно озабоченным выражением лица. Но фигура второго заставила все внутри Томаша сжаться в ледяной ком. Он увидел как рядом с лечащим врачом стоит Северус, держа в руках лечащую карту Лауры. Мысли в голове Томаша завертелись с бешеной скоростью. Почему? Что ему от нее нужно? Каждая мышца его тела напряглась, готовясь к бою. Но Томаш был не из тех, кто лезет на рожон. Его оружием всегда были психологические манипуляции, он всегда знал кого за какие ниточки нужно дергать. Он сделал глубокий вдох, заставил плечи расслабиться, а лицо принять выражение усталой, но светлой решимости. Легкая, благодарная улыбка тронула его губы, когда он подошел к ним. — Целитель Люков, — обратился он к врачу, кивнув ему, а затем вежливо, без тени подобострастия, повернулся к Снейпу. — Северус. Люков что-то пробормотал в ответ, а Снейп лишь медленно, как хищник, перевел на него свой черный, непроницаемый взгляд. Томаш почувствовал, как тот будто сканирует его, пытаясь найти изъян в его спокойствии. — Я только что говорил с Лаурой, — продолжил Томаш, обращаясь к Люкову, его голос был ровным и искренним. — Она согласна на полный курс лечения от зависимости. Целитель Люков заметно оживился. — Это прекрасные новости, мистер Гавард! Первый и самый важный шаг — это признание проблемы. В таком случае, мне нужно срочно подготовить документы и план зельетерапии. Извините, — он бросил взгляд на Снейпа, — мне нужно отлучиться. С этими словами Люков поспешно удалился в сторону своего кабинета, оставив двух мужчин одних в тихом больничном коридоре. Воздух между ними мгновенно сгустился, наполнившись невысказанными вопросами и взаимной настороженностью. Томаш встретил взгляд Снейпа, не отводя глаз, его расслабленная поза была обманчива, внутри он был собран и готов к атаке. Воздух в коридоре, и без того прохладный, казалось, промерз насквозь под тяжелым взглядом Снейпа. Томаш выдержал эту немую пытку, его собственное лицо оставалось маской вежливой, почти отстраненной решимости. — Не надо ее навещать, — произнес Томаш, так, что каждое слово прозвучало с предельной ясностью. Снейп медленно, как змея, готовящаяся к броску, приподнял бровь. — Я полагал, что решение о посетителях принимает лечащий целитель и сама пациентка, — его голос был шелковистым и ядовитым. Томаш не дрогнул, он сделал шаг вперед, сократив дистанцию, его глаза сузились. Он боялся, что зайдя к ней в палату и увидев ее такой беспомощной, в нем проснуться старые чувства, и он снова захочет о ней заботиться, да черт возьми, он уже этого хочет только от одной новости, что она в лечебнице, он пришел сюда, и уже изучает её лечащую карту! Дать ему возможности зайти внутрь никак нельзя. — Разве ты готов на ней жениться? — выпалил он, и его вопрос повис в воздухе, абсурдный и оглушительный. Снейп откровенно опешил. На его обычно бесстрастном лице на мгновение мелькнуло неподдельное изумление, будто ему только что предложили купить драконье яйцо. — Что? — сипло выдохнул он, и это было самое искреннее проявление эмоций, которое Томаш когда-либо видел на его лице. — Все верно, — Томаш продолжил, пользуясь моментом замешательства Снейпа. — Я собираюсь сделать ей предложение. Ты, конечно, можешь зайти сейчас, — он кивнул в сторону палаты, — и застать ее в таком уязвимом положении сейчас, когда её психика не стабильна, и я не знаю, что между вами может случится. Но я точно знаю одну вещь: Лаура все равно выберет меня. Что после тебя, что после Люциуса. Последнее имя он произнес с особой, режущей акцентировкой, наслаждаясь тем, как снова, уже во второй раз за эту минуту, ему удалось застать Северуса врасплох. Глаза Снейпа сузились до щелочек, в них вспыхнул холодный, опасный огонь. — Люциуса? — переспросил он, и его голос потерял всякую шелковистость, став низким и угрожающим. Томаш коротко, беззвучно хмыкнул, в его взгляде читалось горькое торжество. Шах и мат, Северус. — Твой друг тебе не рассказал в подробностях об их милом времяпровождении? — он мягко покачал головой, делая вид, что сочувствует. Он оставил эти слова висеть в воздухе, давая Снейпу возможность самому домыслить все пикантные и унизительные детали. И наблюдал, как на непроницаемом обычно лице сменяются эмоции: изумление, стремительно переходящее в гнев, а затем в ледяное, бездонное презрение. Презрение, которое, Томаш был уверен, было направлено не на него, а на отсутствующего здесь Люциуса Малфоя. Томаш видел, что его слова попали в цель. Гнев и презрение, вспыхнувшие в глазах Снейпа, были тем козырем, который он надеялся получить. Теперь нужно было добить, сыграть на той самой гордости, которая, как он знал, была ахиллесовой пятой этого мрачного волшебника. — И даже если бы ты захотел, — продолжил Томаш, его голос стал тише, но приобрел ядовитую проникающую силу, — ты не сможешь этого сделать. Ты не сможешь простить её. — Он сделал крошечную паузу, чтобы это слово прозвучало особенно унизительно. — Ты будешь каждый раз представлять её со своим другом. Он видел, как скулы Снейпа напряглись, а пальцы, все еще сжимавшие историю болезни Лауры, побелели в суставах. Казалось, еще секунда, и он взорвется, но вместо взрыва произошло иное. Вся напряженность разом ушла из позы Северуса. Его плечи опустились, а взгляд, еще мгновение назад пылавший, потух и стал пустым и отстраненным, как глубокий колодец. Он медленно положил пергамент со сводкой на стойку медсестры, будто это была не карта пациента, а испачканная тряпка. — Я пришел лишь для того, чтобы убедиться, что она жива, — произнес Снейп своим ровным, безжизненным голосом, в котором не осталось и тени прежних эмоций. Он смотрел куда-то сквозь Томаша, в стену позади него. — Поскольку с ней всё в порядке, и она находится под столь бдительной опекой, у меня здесь больше нет дел. Он бросил последний, быстрый, ничего не выражающий взгляд на дверь палаты Лауры, а затем кивнул Томашу. — Пожалуй, я пойду. Развернувшись, он бесшумно зашагал прочь по коридору, его черные одежды развевались за ним, как крылья большой, мрачной птицы. Он не оглянулся ни разу. Томаш наблюдал, как его фигура удаляется, и чувствовал не триумф, а ледяное удовлетворение от хорошо выполненной работы. Он устранил угрозу, сыграв на самых темных и болезненных струнах души Северуса Снейпа. Увидев целителя Люкова, стоявшего возле своего кабинета, и просматривавшего какую-то толстую папку, Томаш подошел к нему. — Скажите, мы можем добавить к лечению Лауры еще кое-что? — голос его прозвучал неестественно тихо. Люков поднял брови. — Что именно вы имеете в виду? — Есть одно зелье, — заговорил Томаш, глядя куда-то мимо его плеча. — Я слышал о нем оно направляет мысли человека в нужное русло.Помогает совершать только правильные поступки. — Он наконец посмотрел на целителя, и в его глазах читалась отчаянная, почти детская мольба. — Как бы его… Эликсир сердечного очищения, что ли? Люков смотрел на него с нарастающим недоумением, даже легкой тревогой. — Томаш, я не знаю, о чем вы, таких зелий не существует. Магия не может насильно сделать человека «хорошим», это… Томаш не стал слушать. Ловким, отработанным жестом, прикрыв ладонью, он вынул из кошелька несколько крупных купюр и быстро, почти незаметно, сунул их в складки белого халата Люкова. Разговор прекратился. Люков на секунду замер, его взгляд скользнул вниз, затем снова поднялся на Томаша. И все понимание, вся профессиональная холодность в его глазах мгновенно уступили место быстрому, деловому расчету. — А-а… Эликсир сердечного очищения, да-да, конечно, как же я сразу не вспомнил! — он кивнул, и его голос зазвучал совсем иначе, тепло и ободряюще. — Новейшая разработка, редкость, конечно, но для вас мы обязательно его включим в курс мисс Лауры, можете не переживать. Тем временем, дверь Лечебницы Св. Мунго захлопнулась за спиной Северуса с таким глухим стуком. Он не пошел, а почти побежал по улице, сжав кулаки так, что ногти впились в кожу ладоней. Гнев, едкий и беспощадный, пылал в нем, но направлен он был не на кого-то, а исключительно на самого себя. Зачем ты пришел? На что надеялся? Увидеть ее и что? Он злился на свою собственную слабость, на этот немой порыв, который заставил его переступить порог больницы. И больше всего он злился на то, что узнал про их непонятную интрижку с Люциусом. И все-таки, он последний человек, который должен быть рядом с ней сейчас. Жгучее чувство стыда и бессилия подступило к горлу. Нет. Он не посмеет. Он не посмеет даже подумать о том, чтобы снова вмешаться в ее жизнь. Он резко свернул за угол, словно пытаясь убежать от самого себя, и дал себе единственный возможный в этой ситуации обет, холодный и железный: Её жизнь меня больше не касается. И от этих слов, произнесенных мысленно с ледяной четкостью, внутри него что-то окончательно и бесповоротно сломалось, оставив лишь пустоту, которая была горше любой ярости.

***

Четыре месяца. Сто двадцать три дня, проведенных в стерильной белизне палат Лечебницы Св. Мунго. Для Лауры этот срок стал медленной, методичной перезаписью ее собственной сущности. Ей запретили принимать посетителей, всех, кроме Томаша. Он был ее единственным окном в мир, и в его глазах она с растущим облегчением видела, как тает ее прежняя, измученная болью тень. Ключевым моментом стал тот самый, единственный «Эликсир Сердечного Очищения». Он не причинил боли, это было похоже на тихое, теплое сияние, разлившееся по всему ее существу. Оно мягко, но неумолимо вымыло из нее всю горечь. Все обиды, все шрамы на душе, которые она годами носила в себе, вдруг растворились, оставив после себя лишь легкую, светлую пустоту. Она посмотрела в зеркало и не узнала себя. Вернее, узнала ту, кем была когда-то, до всех потрясений. Ее волосы, которые она годами обесцветила до блонда, пытаясь стать «невесомее» и сбежать от самой себя, снова стали густого, темно-каштанового цвета, цвета крепкой земли и старого дерева. А еще она не могла перестать улыбаться. Легкая, безмятежная улыбка почти не сходила с ее губ. Мир больше не был местом, от которого нужно бежать. В день выписки, стоя перед дверями больницы, она взяла Томаша за руку и посмотрела на него своими новыми, спокойными глазами. Они остались жить в Англии. Официальная причина была проста и неоспорима: после войны Министерство магии издало приказ, предписывавший Томашу, как ценному специалисту, остаться на британской земле для поддержания хрупкого мира. Он представил это Лауре как вынужденную, но благородную миссию, и она, вся в лучах своего нового счастья, с радостью согласилась. О мисс Копош давно забыли. Новостные газеты, еще недавно одержимые ее скандалами и падением, словно по команде переключились на новых героев и злодеев. Она стала неинтересна, скучна, а главное она исчезла с всех радаров. В свете ходили смутные слухи, что она превратилась в самую обыкновенную домохозяйку, которая с головой погрузилась в приятные хлопоты, готовясь к предстоящей свадьбе со своим земляком. И это была правда. На редких светских мероприятиях, куда они все же появлялись, «Лора» (как она теперь просила себя называть) вела себя тише воды, ниже травы. Она не блистала остроумием и не собирала вокруг себя толпу. Вместо этого она скромно стояла в уголке в компании таких же, как она, ничем не примечательных жен, обсуждая новые рецепты пудингов, трудности с домашними домовыми эльфами и фасоны свадебных платьев. От прежней, ослепительной и опасной мисс Копош не осталось и следа. Томаш тщательно фильтровал ее окружение. Он мягко, но настойчиво ограничивал ее присутствие на мероприятиях, где было слишком много бывших Пожирателей Смерти. — Там будет много нежелательных взглядов, дорогая, — объяснял он, поглаживая ее темно-каштановые волосы. — Ради твоей же безопасности, оставайся дома. И если у нее возникали малейшие сомнения или, Мерлин упаси, проблески тоски по прежней яркой жизни, он смотрел на нее с безграничной заботой и произносил свою главную, успокаивающую мантру: — Ты же помнишь, как тебе было тяжело. Ты больна, моя радость. В этом нет ничего стыдного, быть психически больной не твоя вина. Мы просто должны беречь тебя от лишних волнений. И Лора кивала, ее ясное, умиротворенное лицо озарялось благодарной улыбкой. Он был так добр, так заботился о ней. Кто она такая, чтобы спорить с тем, кто желал ей только добра? Она с готовностью оставалась дома, в безопасности их уютного дома, где ее мир состоял из книг по домоводству, выкроек для свадебного гардероба и тихих вечеров в обществе Томаша. Это была такая сладкая, такая надежная клетка, что она даже не замечала ее стен. Томаш был настолько уверен в своем творении, в этой новой Лоре, что ее выход в свет перестал казаться ему риском. Он стал демонстрацией его триумфа. Она была его самым изящным проектом: послушная, умиротворенная, с сияющей улыбкой и темно-каштановыми волосами, которые словно символизировали отказ от ее бледного, мятежного прошлого. Недавно он сделал ей предложение, и она приняла его со слезами безоблачной радости. Казалось, ничто уже не может встать на их пути к тихому, упорядоченному счастью. Поэтому сегодня они со спокойной душой шли на званый ужин к Яксли. Повод был более чем благонадежный — «Годовщина Великого Перерождения». Тот решающий бой при Хогвартсе остался за ним. «Перерождением» новый режим называл не столько свою победу, сколько «очищение» магического общества от скверны, его преображение в сильное, чистокровное государство. Вечер у Яксли, одного из столпов нового порядка, был не просто светским раутом. Это был акт лояльности, демонстрация единства с победителями. И Томаш, как герой, перешедший на сторону Силы в нужный момент, занимал в этой системе почетное место. Его невеста, бывшая когда-то символом легкомысленного разложения старого мира, теперь была идеальной спутницей для такого события, она была живим доказательством того, что даже самых заблудших можно «исправить» и вернуть в лоно истинных ценностей: семьи, послушания и порядка. — Ты просто будь собой, радость моя, — мягко сказал он Лоре, поправляя прядь ее волос, прежде чем постучать в массивную дверь особняка Яксли. — Все будут в восторге от тебя. Лора улыбнулась ему своей новой, ясной улыбкой, в которой не было и тени тревоги. Массивная дубовая дверь особняка Яксли отворилась, впуская их в мир сдержанной роскоши и ледяной политической власти. Воздух был густ от запаха дорогого табака, старого виски и скрытого напряжения. Томаш, безупречный в своих темных мантиях, с легким нажимом на руку проводил Лору на несколько шагов вперед, в главный зал, где уже собрались гости. Он наклонился к ней, и его губы коснулись ее уха в подобии нежного жеста, но слова были тихими и четкими, как приказ. — Я должен немедленно обсудить с Долоховым кое-какие важные дела. Не отвлекай нас. Лучше пока поздоровайся с миссис Шварц, — он кивнул в сторону высокой немки с гладко зачесанными пепельными волосами, чье лицо напоминало выточенную из слоновой кости маску. — Обсудите ваши женские дела. Все это прозвучало с легкой пренебрежительной ноткой, словно он отсылал ее в безопасную, незначительную зону, где она не могла бы помешать настоящим делам — делам мужчин, и делам власти. Лора послушно кивнула. — Конечно, дорогой. Не беспокойся обо мне. Она отпустила его руку и направилась в указанном направлении, ее волосы мягко колыхались при ходьбе. Она была готова провести вечер в легких беседах о фасонах платьев и рецептах зелий для дома, совершенно не подозревая, что «важные дела» ее жениха, скорее всего, пахли не старым огневиски, а свежей кровью и планами новых чисток. Зал был наполнен гулким гулом голосов, но для Лауры он словно бы расступился, обнажая фигуры, которые она инстинктивно обходила стороной. Люциус Малфой, бледный и отстраненный, стоял у камина. После всего, что с ней случилось, она не желала с ним даже видимости общения. Они оба, словно по молчаливому соглашению, делали вид, что незнакомы. Он же не приближался, получив от Северуса безжалостное «Круцио» в наказание за то, что тот посмел с ней сблизиться. И вот, в конце зала, ее взгляд скользнул дальше, и наткнулся на него. На Северуса. Он стоял в тени арочного проема, и рядом с ним, под руку, держа его под локоть с привычной легкостью, была Элен. Она о чем-то смеялась, обращаясь к даме напротив, а он… Он был неподвижен. И, словно почувствовав на себе тяжесть ее взгляда, он медленно, как хищник, улавливающий движение в зарослях, повернул голову и встретился с ней глазами. Мир застыл. В этот миг между ними натянулась незримая струна, готовая зазвенеть от старой ненависти, боли и тысяч несказанных слов. Северус сжал пальцы, спрятанные в складках мантии, готовый к удару. Он ждал, ждал вспышки ярости в ее глазах, того ледяного презрения, которым она окатила когда-то Томаша, ядовитой насмешки, чего угодно, что было бы знаком прежней Лауры, мисс Копош, которую он знал. Но произошло нечто немыслимое. Взгляд Лауры оставался спокойным, почти пустым. Она не отвела глаз, вместо этого ее губы растянулись в той самой безмятежной, светской улыбке, которую она, казалось, надевала вместе с утренним халатом. Легкий, вежливый кивок, абсолютно лишенный какого-либо смысла, будто он был просто еще одним гостем на вечере. И затем, не спеша, она отвернулась, ее взгляд скользнул по залу в поисках своих новых подружек-домохозяек, с которыми она обсуждала пудинги. Северус остался стоять, ощущая странную пустоту там, где должна была быть знакомая горечь. Его мозг, всегда искавший подвох, тут же принялся анализировать. Она что, снова притворяется? Но нет, это было непохоже на ее старую игру. Тогда в ее притворстве была энергия, вызов, театр. Сейчас же… сейчас это было похоже на полное отсутствие мысли. Как будто смотрела на стену. Подкараулит, когда я уединюсь, и нападет? — это предположение показалось ему более правдоподобным. Конечно. Публично она теперь ничего не делает, строит из себя идеальную, послушную невесту. Полвечера Северус провел в состоянии напряженного ожидания. Каждый шепот за его спиной, каждый легкий шаг по паркету заставлял его инстинктивно готовиться к атаке. Он ловил ее отражение в хрустальных бокалах, следил за ее перемещениями по залу краем глаза, но… ничего. Она мирно беседовала с дамочками, смеялась с какими-то невзрачными женами чиновников, и ее лицо было безмятежным полотном, на котором не проступало ни единой трещины. Это начинало сводить его с ума. Позже, отправившись в соседнюю гостиную в тщетной надежде найти уединение, он застал ее там одну. Она сидела в глубоком кресле у камина, перелистывая глянцевый журнал о моде, разложенный на низком кофейном столике. Поза ее была расслабленной, но в глазах, поднятых на мгновение от страниц, он прочитал лишь легкую, отстраненную скуку. Пока все пили и веселились, она предпочла тишину. Не в силах более терпеть эту неопределенность, Северус вошел в комнату и тяжело опустился в кресло напротив. Звук привлек ее внимание, но вызвал лишь вежливый, ничего не значащий взгляд. Он позволил себе язвительную, кривую ухмылку, поднося стакан с огненным виски к губам. — Предпочитаю вместо «Круцио» чтобы это был «Империус», — четко произнес он, чтобы каждое слово долетело до нее. — И я пал к твоим ногам. Более изящное наказание, не находишь? Он ждал. Ждал, как в ее глазах вспыхнет знакомая ярость, как с губ сорвется колкость, как она хоть на миг сбросит эту невыносимую маску, но ничего не произошло. Лора отложила журнал, и ее лицо выразило лишь легкое, искреннее недоумение, смешанное с оттенком брезгливости. — Мистер Снейп, вы что пьяны? Я не собираюсь заставлять вас падать к моим ногам. Если у вас есть сей странный фетиш, то вы ошиблись адресом, — она мягко покачала головой, словно отчитывая нерадивого ученика. — Это не ко мне. И тут до него дошло. Это не было притворством, ее реакция была настолько отстраненной, настолько лишенной подтекста и скрытого жара, что это могло означать только одно. Ее разум, ее ядро, та самая острая, ядовитая и блестящая Лаура Копош… была затуманена. Скована или удалена. Он смотрел на это пустое, вежливое лицо, и ледяная волна понимания смыла все его подозрения в атаке, оставив лишь жуткое, безмолвное откровение. С ней что-то сделали, и самое ужасное было то, что она, похоже, даже не подозревала, что что-то потеряла. Секунду Северус просто сидел, впиваясь в нее взглядом, пытаясь найти хоть какую-то трещину, хоть намик на ложь или подавленную ярость. Но ее лицо оставалось чистым, как промытый дождем камень, гладким и бесчувственным. В ее глазах было лишь легкое неодобрение и полное отсутствие интереса. Это было невыносимо. Он резко поднялся, заставив кресло скрипнуть. Его собственный голос прозвучал чужим, когда он произнес, на мгновение встретившись с ее пустым взглядом. Но на этот раз в его словах не было ни капли сарказма или насмешки. Сквозь ярость и смятение пробивалась неподдельная, леденящая душу тревога. — Прошу прощения, — сказал он, и в его голосе впервые за много лет прозвучала неуверенность. — Я, кажется, переборщил с выпивкой, и допустил непозволительную фамильярность. Он не стал ждать ответа, коротко кивнул и развернулся, чтобы уйти. Его плечи были напряжены, а шаги были быстрыми и резкими. Он не видел, как она, пожав плечами, с тем же безразличием вернулась к своему журналу, приняв его искренние извинения за обычные последствия чрезмерного возлияния. В главном зале его сразу же настигла Элен. Она скользнула рукой под его локоть, ее бдительные глаза сразу отметили его бледность и застывшее выражение лица. — Кто эта замухрышка? — Презрительный взгляд в сторону гостиной выдавал ее отношение к той, что осмелилась омрачить настроение ее спутника. Северус на мгновение закрыл глаза. — Неважно. Он позволил ей увести себя в сторону от любопытных взглядов, но его мысли были далеко. В них не было места ревности Элен или ее язвительным комментариям. Его разум был заполнен лишь одним жутким открытием: Лаура Копош, та, что всегда горела ярким, опасным пламенем, теперь была непонятным подобием «серой мыши», которая к тому же, видимо, знала его просто как просто знакомого волшебника. Тот вечер в особняке Яксли не закончился для Северуса с последним гостем. Он ушел физически, но мысленно остался в той гостиной, напротив пустой, улыбающейся куклы, в которую превратили Лауру. Ее безразличие жгло его изнутри куда сильнее, чем любая вспышка ее былой ярости. В последующие дни его обычно сосредоточенный и циничный ум стал работать с навязчивой, лихорадочной интенсивностью, но в одном единственном направлении. За каждым углом ему мерещился Томаш, и теперь Северус видел в его отношение не заботу, а контроль. Что он с ней сделал? — этот вопрос стучал в висках Северуса в такт его шагам по каменным коридорам Министерства, преследовал его в дыму камина в его же кабинете. Он отбрасывал очевидное. Никаких банальных Империусов, их следы можно обнаружить, да и Томаш был слишком умен для такой грубой работы. Это было что-то другое, что-то изощренное. Зелье? Модификация памяти? Комбинация того и другого? Он мысленно перебирал все известные ему темные артефакты и забытые ритуалы, ища тот, что мог бы не сломать, а переписать личность, оставив оболочку нетронутой. И чем больше он думал, тем отчетливее понимал: он не может позволить этому стоять. Это была не просто месть или желание вернуть прошлое. Это было нечто большее. Видеть ее такой, без ее огня, ее колючек, ее остроумия, всего того, что делало ее ею, было кощунством. Осквернением самой ее сути. Мысль «ей нужно вернуть разум» постепенно переросла в навязчивую идею. Он ловил себя на том, что во время совещаний, глядя на болтающих чиновников, он мысленно составлял список ингредиентов для возможного антидота. За ужином с Элен, кивая на ее пустые сплетни, он представлял, как взломал бы защитные чары вокруг особняка Томаша. Одержимость вела его сквозь пыльные фолианты и забытые свитки, как охотничья собака по следу. Он игнорировал свои официальные обязанности, отдавал Элен односложные ответы и проводил ночи в подвальной лаборатории, где воздух был густ от запаха сушеных корений и горькой горечи неудач. Он перепробовал десятки гипотез, но каждая сыворотка или зелье, которое он мысленно примерял к ее состоянию, имело фатальный изъян. И вот, когда отчаяние начало подкрадываться к нему холодными щупальцами, он нашел его. Его пальцы скользнули по ломкому пергаменту старого, допотопного учебника по редкостным антидотам, который он когда-то конфисковал у нерадивого слизеринца. Иллюстрации были грубыми, но формула… Формула была элегантной в своей сложности. Она не была нацелена на какой-то один конкретный яд. Вместо этого она описывала универсальный катализатор, «Очищающий Эликсир Лайла». Его принцип действия заключался в том, чтобы не нейтрализовать зелье, а усилить собственные магические защитные силы организма, дать ему импульс, чтобы выжечь чужеродное влияние, как лихорадка выжигает инфекцию. Он подходил для большинства сложных магических сывороток, влияющих на разум, действуя не напрямую, а через пробуждение самого носителя. Северус замер, впиваясь в строки, кго сердце, привыкшее к сдержанности, учащенно забилось. Это был шанс. Он мысленно пробежался по списку ингредиентов. Когти сновитеницы, корень мандрагоры, слезы феникса… Все это было редким, дорогим, но добываемым. Сложность заключалась в процессе варки, требовалась ювелирная точность и мощная контролируемая магия. Он вызвал к себе в лабораторию в помощники Элем под предлогом помощи с «важным заказом для Министерства». Воздух здесь был густым и сладковато-горьким, а на столе уже были разложены странные ингредиенты, собранные им за последние дни. Элен, сияя от гордости за оказанное доверие, вошла в комнату, но ее улыбка слегка померкла, когда она окинула взглядом реторты и склянки. — Северус, дорогой, что это? Патентованное зелье для усмирения непокорных? — спросила она с легкой игривой ноткой. — Нечто гораздо более тонкое, — его голос был ровным и лишенным эмоций, как заученный урок. — Это универсальный катализатор, и мне нужна твоя помощь. Он указал на массивный том и раскрытый пергамент с рецептом. — Твое мастерство в поддержании постоянного температурного режима не имеет себе равных. Я буду отвечать за основные ингредиенты и магическую стабилизацию. Твоя задача: следить за серебряным тиглем и помешивать состав по часовой стрелке ровно семнадцать раз каждые три минуты. Малейшее отклонение, и все превратится в бесполезную, а возможно, и ядовитую жижу. Элен нахмурилась, подойдя ближе. Ее взгляд скользнул по строчкам рецепта, и она медленно прочла вслух: — «…усиливает собственные защитные силы организма, выжигая чужеродные магические влияния…» — Она резко подняла глаза на него, и в них вспыхнуло понимание, смешанное с ужасом. — Северус. Это же… Это антидот. От сывороток контроля над разумом. Для кого это? — Тебя это не должно касаться, — отрезал он, и в его голосе зазвучала сталь. — Ты либо помогаешь мне сейчас, либо… — Или что? — вызовно подняла подбородок Элен. Северус медленно подошел к ней, его высокая фигура нависла над ней. — Или ты становишься помехой, и уходишь отсюда. Но помни, что я человек, знающий слишком много. В том числе и о твоих маленьких делишках с поставками запрещенных зелий для Франции. — Ты монстр, если сейчас манипулируешь мной, — беззвучно прошептала она. — Это общеизвестный факт, — парировал он, поворачиваясь к столу. — Теперь займемся своим делом. Сжав губы и с ненавистью глядя ему в спину, Элен молча подошла к указанному месту, и принялась за свою работу.