Сыворотка боли. Рецепт: один Снейп

Антидот, мерцающий жидким серебром в маленькой флаконе-ампуле, лежал в скрытом кармане мантии Северуса, обжигая ему грудь холодной тяжестью. Зелье было готово, но самая сложная задача это каким-то образом заставить Лауру его выпить. Томаш, почуяв неладное или просто уже достигнув желаемого уровня контроля, запер свою невесту в доме. Лаура-Лора снова перестала появляться на людях. Ждать, пока ее тюремщик смилостивится и снова выведет ее в свет, было бессмысленно. Он боялся, что каждый день в изоляции мог окончательно стереть ту, кем она была. Ожидание стало для Северуса невыносимой пыткой. Он не мог сидеть сложа руки, пока последние искры ее разума угасали в заточении. Требовался смелый, отчаянный ход, потому он направился в кабинет к Яксли. — Корбан, мне нужна твоя помощь, — начал Северус, без предисловий, едва дверь закрылась за ним. — Вызови Томаша к себе сейчас же. Придумай что-нибудь срочное. Совещание по поводу поставок зелий для Охотников, нераспределенные фонды, угроза протестов в одном из районов, что угодно. Главное, чтобы это выглядело крайне важным и заняло у него не меньше часа. Яксли, развалившись в кресле, медленно поднял на него взгляд. В его глазах заплясали любопытство и опасение. — Северус, — протянул он, складывая пальцы домиком. — Это весьма неожиданная просьба. Уж не задумал ли ты чего против нашего чешского героя? Или, может, против его очаровательной невесты Лоры? — Он ухмыльнулся, давая понять, что в курсе их прошлых трений. И тут Северус, всегда холодный и контролируемый, сорвался. Его пальцы впились в спинку стула, а голос прозвучал с редкой, срывающейся резкостью. — Её зовут Лаура! — он почти выкрикнул это, и в наступившей тишине его слова прозвучали оглушительно громко. Он сделал усилие над собой, заставив себя продолжить тише, но с прежней напряженностью: — И нет. Мне просто очень нужно, чтобы Томаш был сильно занят всего час. Ничего против него не задумано. Яксли наблюдал за этой вспышкой с интересом. Он видел отчаянную тревогу, и это было куда ценнее. Он понял, что держит в руках козырь. — Хорошо, — медленно согласился он. — Я обеспечу ему срочное и неотложное дело, но ничто не делается просто так. На следующем голосовании в Визенгамоте ты поддержишь мой законопроект о «добровольных» магических пожертвованиях с семей магглорожденных. Условие было мерзким, но Северус даже не моргнул. — Считай, что я уже поддержал. Через полчаса в уютную гостиную особняка Томаша ворвалось тревожное послание от самого Яксли. Томаш, хмурясь от досады, что его заслуженный выходной прерван, пробормотал что-то о вечной бюрократии. Он наскоро поцеловал в лоб Лору, которая с безмятежной улыбкой провожала его взглядом, и ушел, не подозревая, что его отъезд это не досадная помеха, а спланированный маневр в тихой войне за душу женщины, которую он считал своей собственностью. Дверь закрылась, и Лура осталась одна. А где-то в тени напротив их дома замерла высокая темная фигура, сжимающая в руке маленькую склянку с жидкой надеждой. Солнечный свет, теплый и бархатный, заливал гостиную, окрашивая все в золотистые тона. Лаура-Лора лежала на шелковом диване, погруженная в чтение книги «Волшебная кулинария для образцовой хозяйки». Ее разум был спокоен, мысли плавно текли от рецепта пудинга с взрывающимися ягодами к выбору штор для будущей столовой. Она была абсолютно безмятежна и ничего не подозревала. Первый сигнал тревоги был тактильным — легкая дрожь в магическом поле дома, едва уловимое изменение давления, будто с поверхности воды исчезла невидимая пленка. Чары безопасности, наложенные Томашем, кто-то умело и беззвучно снимал, один за другим, как опытный вор отпирает сложные замки. Лора замерла, ее пальцы вцепились в книжный переплет. Затем до нее донеслись шаги. Тяжелые, уверенные, чужие. Это был не легкий, размеренный шаг Томаша. Адреналин, острый и холодный, вонзился ей в сердце, разрывая искусственное спокойствие. Она резко подскочила с дивана, книга с глухим стуком упала на ковер. Ее рука инстинктивно потянулась к палочке, всегда лежавшей на придиванном столике. «Протего! Максима! Инсендио!» — ее ум лихорадочно перебирал заклинания защиты и атаки, но мысли путались, наталкиваясь на какую-то вязкую, густую кашу в голове. Она не могла сосредоточиться. Каждое заклинание, которое она пыталась вызвать в памяти, рассыпалось, как песок сквозь пальцы, уступая место примитивному, животному страху. В этот момент дверь в гостиную с тихим щелчком отворилась. В проеме стояла высокая фигура в мрачной мантии и с белой, безликой маской Пожирателя Смерти. Ледышка ужаса пронзила ее насквозь. Собрав всю свою волю, она, дрожащей рукой, выбросила вперед палочку, выкрикнув первое, что пришло в голову: — Ступефай! Красная вспышка вырвалась из кончика палочки, но была слабой и неточной. Она пролетела в метре от Пожирателя и, со свистом ударив в резную полку, разбила изящную хрустальную вазу вдребезги. Незнакомец даже не пошевелился. Он лишь медленно, почти театрально, снял маску. И прежде чем она успела обработать черты его лица, ее мир поглотила тьма. Тихий шепот «Стонус» достиг ее ушей, и сознание выключилось, как перерезанная нить. Ее тело мягко осело на пол, в лужу солнечного света и осколков хрусталя. Сознание возвращалось к Лауре не постепенно, а резко, словно ее выдернули из глубокой, безвоздушной пустоты. Первым ощущением стало онемение в конечностях и тугая веревка, впивающаяся в запястья. Она сидела, привязанная к собственному стулу в гостиной. В голове, еще секунду назад затянутой густым туманом, пронеслась ясная, леденящая мысль: Томаш что-то со мной сделал, со мной было что-то не так. И тут же, как будто это осознание выжгло остатки дурмана, ее взгляд сфокусировался на высоком темноволосом мужчине, который стоял перед ней, засунув руки в карманы мантии. — Какого Мерлина ты творишь, Северус? — ее голос прозвучал хрипло, но в нем уже не было ни капли прежней слащавой безмятежности. Это был голос, полный ярости и того самого ядовитого негодования, которое он так хорошо помнил. Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. В глазах вспыхнуло знакомое сочетание сарказма и странного удовлетворения. — Спасаю тебя? — произнес он скорее как вопрос, наслаждаясь моментом. — Спасаешь, — парировала она, дергая руками, чтобы проверить прочность узлов, — но при этом я почему-то оказываюсь связана в собственном доме? Очень логично. Твои методы, как всегда, очаровательны. Он тихо рассмеялся, низкий, глухой смех. — Вот поэтому я и скучал. По ядовитой, злой Лауре. Она метнула на него уничтожающий взгляд, но в нем уже проскальзывала тень былого понимания, старой, извращенной благодарности за его прямолинейную жестокость. — Не мог бы ты меня в таком случае освободить, раз уж твой героический порыв увенчался успехом? — Прости, не был уверен, что после того как к тебе вернется твое сознание, ты поведешь себя адекватно. Северус, не сводя с нее глаз, легким взмахом палочки развязал веревки. Они бесшумно упали на пол, как змеи, сбросившие кожу. Лаура потерла онемевшие запястья, ее взгляд, острый и ясный, скользнул по знакомой комнате, но видела она ее теперь иными глазами. Глазами человека, который только что проснулся. Как только веревки упали, Лаура резко сократила расстояние между ними. Ее рука молниеносно выхватила палочку из складок ее платья, и она нацелила ее прямо в его грудь, глаза пылали холодным гневом. — Зачем ты это сделал? — прошипела она, и каждая буква была отточенным лезвием. — Помнится, ты ненавидел меня. И бросил. — Бросил, потому что ты стала неуправляемой! — парировал он, не отступая. — Стервой, которая сама не знала, чего хочет! Она язвительно ухмыльнулась. — Ты не ответил на мой вопрос. Зачем? — она ткнула палочкой в его грудь, заставляя его отшатнуться. Северус с раздражением выдохнул, его терпение лопнуло. Он резким движением выбил палочку из ее руки, и та с глухим стуком откатилась под диван. — Мы проходили это уже много раз! — его голос прозвучал резко. — Я просто решил… — он отвернулся, окидывая взглядом этот идеальный, душный дом, — что эта жизнь не для тебя. Что это несправедливо, когда какой-то урод насильно меняет твое сознание. — Кто бы говорил! — она почти рассмеялась в голос. — Разве ты не делал то же самое со мной? — бросила она ему в лицо, скрестив руки на груди. — Это и есть твоя благодарность? — он язвительно усмехнулся. — И, помнится, ты все еще должна извиниться передо мной за то, как опозорила меня тогда в Малфой-Мэноре. Хотя, подожди… кажется, тебе по вкусу пришелся Люциус. Даже не знаю, зачем спасаю шлюху. Ее лицо исказилось от обиды и гнева. Она резко отвернулась от него. — Уходи. — Что? — он не поверил своим ушам. — Я сказала, уходи! — прошипела она, не глядя на него. Он сделал шаг вперед, его рука непроизвольно протянулась к ней. — Пойдем со мной. Я помогу тебе избавиться от этого тирана. Лаура медленно повернулась к нему. И он видел как холодно она на него смотрит. — Нет. — Как «нет»? — он смотрел на нее, словно она говорила на незнакомом языке. — Послушай, — ее голос стал тише, но не мягче. — Может быть, мне нравится быть домохозяйкой? Ты об этом не подумал? Может, я люблю Томаша, и он сделал это, потому что любит меня? Он помог мне, вытащил из ямы, дал мне лучшую жизнь. По вечерам мы вместе готовим, и меня это абсолютно устраивает. И если он… изменил мое сознание, то только потому, что хотел помочь мне стать лучше. — Ты идиотка, — прошептал Северус, и в его голосе прозвучало что-то похожее на отчаяние. — Он психопат. — А ты — социопат, — парировала она без колебаний. — Дальше что? А теперь уходи. И давай сделаем вид, что ничего этого не было. Он постоял еще мгновение, глядя на ее непробиваемое спокойствие, на эту новую, жуткую версию смирения, которую он же и разрушил. По его лицу пробежала судорога бешенства и бессилия. Резко развернувшись, он вышел из гостиной, и хлопок захлопнувшейся двери прозвучал как выстрел, поставивший точку в их диалоге. — Да пошла ты! — последнее, что он сказал ей перед уходом. Томаш вернулся домой поздно, его лицо было озабоченным и усталым. Войдя в прихожую, он почувствовал знакомый, успокаивающий запах свежеиспеченного мясного пирога с лавровым листом и тимьяном. Лаура ждала его в столовой. На столе стоял золотистый пирог, а она, в простом домашнем платье, с мягкой улыбкой на лице, разливала по тарелкам овощной суп. Все было так, как он любил. Так, как он и создал. — Вовремя как раз, пирог только остыл, — сказала она, подходя к нему. Он позволил ей помочь снять мантию, и его пальцы на мгновение коснулись ее волос. В ее глазах он читал ту самую безмятежную преданность, ради которой он все и затеял. Но сегодня, где-то в самой глубине, ему показалось, что он уловил тень вопроса. Микроскопическую трещинку, но быстро отогнал от себя эту мысль. Лаура тем временем ловко разрезала пирог и положила ему большой, аппетитный кусок. Потом наклонилась и поцеловала его в щеку. — Куда ты уходил? Я начала волноваться, — спросила она, садясь напротив и подпирая подбородок рукой. Взгляд ее был ясным, но где-то за ним скрывалось невысказанное: «Ты точно сделал это всё, чтобы мне помочь?» Томаш махнул рукой, откусывая пирог. — Вызвали срочно по работе, а оказалась ерунда. Какой-то несанкционированный портал в третьем квартале. Яксли совсем выжил из ума, паникует из-за каждой мелочи. Он протянул руку через стол и накрыл ее ладонь своей. Его прикосновение было твердым, властным. — Ничего важного, можешь не переживать. Она улыбнулась ему в ответ, и трещинка, если она и была, исчезла, сглаженная силой привычки и теплом рук, которые, как она верила, спасли ее от самой себя. Она перевернула свою руку и слегка сжала его пальцы. — Тогда ладно. После ужина они переместились в мягкие кресла у камина. Комнату наполнял уютный треск поленьев и тихий, ровный голос Томаша. Он держал в руках свежий выпуск «Пророка» и вслух зачитывал самые важные, с его точки зрения, политические новости: о новых указах Министерства, о назначениях, о «стабильности и порядке», которые их режим принес в магическую Британию. Лаура сидела, прижав ноги под собой, и смотрела на огонь, кивая в такт его словам. Внешне это была картина идеального супружеского вечера, но внутри нее бушевала тихая буря. Он заботился обо мне, — настойчиво повторяла она про себя, глядя на его сосредоточенный профиль. Я была сломлена. Невыносима. И для себя, и для других, он видел мои страдания и нашел способ остановить их. Голос Томаша доносился до нее, как отдаленный гул: «…и квоты на импорт перьев гиппогрифа будут увеличены, что, несомненно, укрепит нашу независимость…» Он дал мне покой, — продолжала она убеждать себя, сжимая пальцы. Никакой больше тревоги, никакого хаоса в мыслях, никакой этой вечной, грызущей пустоты. Он подарил мне простые радости, уютный дом, вкусная еда, его любовь. Разве этого недостаточно? «…задержана еще одна группа неблагонадежных элементов, пытавшихся распространять панику…» Он сделал меня лучше. Спокойнее. Уравновешеннее. Я стала той, кем всегда должна была быть. Но сквозь этот наведенный мысленный порядок, словно сорняк, пробивался едкий голосок сомнения. Голос, который звучал подозрительно похоже на ее собственный, давно забытый. А если это не забота, а тюрьма? Если он не исцелил твою боль, а просто вырезал ее, как раковую опухоль, захватив и часть здоровой ткани? Твою личность? Она вздрогнула и потянулась к своему чаю, чтобы скрыть дрожь в руках. Томаш заметил ее движение и прервал чтение. — Все в порядке, дорогая? — его голос был полон участия. Лаура подняла на него глаза и увидела в них ту самую уверенность, которая не допускала возражений. И в этот момент страх перед неизвестностью, перед возможностью снова погрузиться в хаос, оказался сильнее сомнений. Она улыбнулась ему той самой мягкой, безмятежной улыбкой, которую он так любил. — Все прекрасно, мой любимый. Просто задумалась. Продолжай, пожалуйста. Томаш читал что-то о новых налоговых сборах с семей, «запятнавших свою кровь», но слова его превратились в сплошной гул, сквозь который прорвалось нечто иное, чужеродное и опасное. Мысль о Северусе вонзилась в ее сознание, как заноза. Не просто воспоминание, а целое наводнение чувств, которые она считала навсегда похороненными под слоями искусственного спокойствия. И самое ужасное, что была не ярость и ненависть, а что-то похожее на тоску. Он ворвался сюда, и вернул ей ее сознание, ее личность. Зачем ему это? Прошло так много месяцев с их последнего ядовитого разрыва. Они стали чужими, врагами в лучшем случае, призраками из прошлого, и все же он пришел. Увидел эту пустую, улыбающуюся куклу, и не смог пройти мимо. И тогда, сквозь туман, всплыла его фраза. Та самая, глупая, язвительная и до неприличия откровенная: «Предпочитаю вместо «Круцио» чтобы это был «Империус», и я пал к твоим ногам». Тогда, в гостиной, эти слова лишь вызвали раздражение. Сейчас же, в тишине собственных мыслей, она поняла, что в них была извращенная, горькая нежность. Почти признание. Он предпочел бы пасть к ее ногам по своей воле, пусть и под влиянием заклинания, чем быть тем, кто причиняет ей страдания. И она скучала по этому? По его колючему, неуклюжему, но такому настоящему присутствию. По той версии себя, которая могла парировать его уколы, которая горела в этом противоборстве, которая была жива. Она сжала руки в замок, чтобы они не дрожали. Томаш дал ей мир, но мир этот был безмолвным и плоским, как картина. Северус же всегда приносил с собой бурю, хаос и жизнь. Пусть ядовитую, пусть болезненную, но ее жизнь. Она быстро подняла глаза на Томаша, на его спокойное, уверенное лицо, и чувство вины тут же накрыло ее с головой. Это было предательство. Мысленное предательство человека, который подарил ей спасение. Она заставила себя улыбнуться ему в ответ, когда он снова взглянул на нее поверх газеты. Но внутри остался холодный, неуютный вопрос: что, если спасение оказалось клеткой? И что, если единственный, кто это увидел, был тот, кого она когда-то считала своим палачом?