Сыворотка боли. Рецепт: один Снейп

Первые лучи солнца мягко пробивались сквозь высокие окна, отражаясь в холодном мраморе коридоров. Лаура стояла у подножия лестницы, в мантии, застёгнутой до самого горла. Два аврора из отдела контроля за иностранными магами ждали у дверей, обменявшись короткими взглядами. Один из них сухо сообщил: — Приказ о депортации оформлен. Вас доставят в Прагу в течение трех часов, а теперь будьте добры руки за спину, — после чего один аврорат нацепил ей наручники. Томаш стоял чуть поодаль, у колонны, сдержанно сложив руки за спиной. Два аврора шли по бокам от Лауры, сопровождая её через длинный, безупречно чистый коридор Малфой-мэнор. Их шаги гулко отдавались по мраморному полу, а холодные факелы на стенах отражали сталь наручных браслетов, блокирующих магию. Когда они миновали тяжёлые дубовые двери, их встретил гул голосов и вспышки фотокамер. У ворот Малфоев собралась целая толпа репортёров из газет, магических хроникёров, фоторепортеры из Ежедневного пророка и Ведьмовских новостей. Крики, вопросы, вспышки света ослепляли. — Как вы прокомментируете решение о депортации? Она не ответила. Только сжала губы и сделала шаг вперёд, чувствуя, как авроры с обеих сторон чуть плотнее берут её под локти. Одна вспышка ударила прямо в лицо, и всё вокруг на миг стало белым. Выделялся среди всех Рита Скитер, чей пронзительный голос перекрыл остальных. — Мисс Копош! — крикнула она, проталкиваясь вперед. — Скажите, вы напали на главнокомандующего своей страны потому, что не хотели, чтобы он поддерживал Великобританию в новой войне? Это был политический протест? К ней тут же подключился другой репортер, ухватившись за новую нить: — Мисс Копош! Что вы будете делать теперь, когда больше не находитесь под покровительством Северуса Снейпа? Чувствуете ли себя беззащитной? Авроры, получив от Томаша почти незаметный кивок, позволили Лауре остановиться. Та изъявила желание сказать последнее слово. Выпрямившись, сквозь разбитость в ее глазах зажегся холодный, ясный огонек. — Я публично приношу извинения Томашу Гаврану, — ее голос прозвучал звеняще четко. — Я напала на него… — она намеренно сделала паузу, переводя взгляд на него, прежде чем закончить с притворной горечью, — потому что ранее мы состояли в близких отношениях, и он сильно задел мое женское эго. Публика ахнула в унисон. Это было сенсационнее любого политического заговора! От журналистов тут же посыпались новые вопросы, похожие на град: — Вы были любовниками? — Как долго длились эти отношения? — Это была месть? Но Лаура, добившись своего, проигнорировала их. Ее лицо вновь стало бесстрастным. — Я также прошу прощения у всех, — продолжила она, обращаясь уже к толпе. — Я надеюсь, что пражский суд вынесет мне честный приговор, соответствующий законодательству. Пока авроры вели ее к порталу, Рита Скитер, не скрывая довольной улыбки, тут же приказа волшебному перу записать следующее: «Лаура Копош, женщина, что стремительно взлетела по социальной лестнице магической Англии, но также стремительно и пала. Думаю, с этой эксцентричной личностью мы больше не встретимся. Зато сердце самого влиятельного мужчины нашего общества, снова свободно для новых подвигов…» Магическая карета, запряженная парой фестралов, плавно взмыла над поместьем Малфоев, оставляя за спиной суету репортеров. Лаура ожидала, что авроры сядут рядом, но вместо этого они молча заняли место в соседней карете. Дверца захлопнулась, и в просторном салоне напротив нее, откинувшись на бархатные подушки, устроился Томаш. Он снял свой форменный плащ, и медали на его мундире мягко поблескивали в тусклом свете. Они ещё ни разу не общались после той её выходки, и меньше всего ей хотелось начинать с ним разговор. Сжав губы, она отвернулась к окну, наблюдая, как земля уходит из-под колес, а крыши домов превращаются в игрушечные. Она чувствовала его тяжелый, неотрывный, изучающий взгляд на себе. В затылке начало печь от этого молчаливого внимания. Не выдержав, она украдкой бросила на него взгляд, и точно, он не смотрел в окно, а на нее. Его холодный, выцветший глаз был прикован к ее лицу, словно он читал в ее душе каждую мысль. — Ненавижу тебя, — вырвалось у нее прежде, чем она успела подумать. Черт! Я должна была промолчать или попросить прощения! Он же теперь засудит меня по полной программе, добавив к нападению еще и оскорбление представителя власти! Но вместо гнева или насмешки, Томаш расслабленно сложил руки на груди. На его губах играла странная, почти ленивая улыбка. — Все пошло ровно так, как я и планировал, — произнес он спокойно. Лаура непонимающе уставилась на него. — О чем ты? — Все было спланировано с самой нашей первой «случайной» встречи на приеме у Яксли, — он медленно вытянул слова, наслаждаясь ее замешательством. — Я, конечно, сделал вид, что удивился, увидев тебя живой. А ты сделала вид, что не узнала меня. Это было слишком очевидно. Просто в тот момент ты еще не придумала, как именно мне отомстить. Хотя я рассчитывал, что твой вспыльчивый характер подведет тебя чуть раньше. Шанс, что ты сорвешься и нападешь на меня публично был как минимум семьдесят на тридцать. Я даже поспорил с одним из своих сослуживцев на ящик старого вина, что ты не выдержишь и недели. Ты продержалась дольше. Вынужден признать, я проиграл. Лаура чувствовала, как у нее замирает сердце. Она силилась сохранить равнодушное выражение лица, но внутри все рушилось. — Но Северус… — голос ее дрогнул. — Он же сам меня бросил! — С того самого момента, когда тебя поймал мой специальный отряд в Праге, я знал, что с тобой происходит, — продолжил Томаш, игнорируя ее реплику. — Но подобраться к тюрьме было невозможно. Я не мог предположить, что англичане заберут тебя как политическую пленницу. И когда я узнал, что тебя выпустили, я сразу понял, что что-то не так. А потом я увидел ту дурацкую статью в «Пророке», и все встало на свои места. Он помолчал, давая ей осознать масштаб его осведомленности. — Я стал изучать этого Снейпа. Но тут мне даже ничего делать не пришлось, — Томаш усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то отдаленно похожее на жалость. — Вы совершенно несовместимы. Он никогда не признает своих чувств, даже перед самим собой. Он будет держать тебя в железных тисках, называя это защитой, будет ревновать к каждому, прикрываясь благими намерениями. А ты… — его взгляд скользнул по ее лицу, — ты как дикая птица. Тебе нужен партнер, который даст тебе лететь, зная, что ты вернешься. Который будет ждать, а не держать в клетке. Лаура сжала кулаки, чувствуя, как его слова бьют точно в цель, в самые потаенные сомнения, которые она годами гнала от себя. — Мне стоило лишь сказать, что единственный способ удержать тебя — это дать тебе абсолютную свободу. Что только тогда ты сможешь быть с ним полноценно. — Томаш покачал головой, и на его лице появилось что-то вроде холодного восхищения. — Я знал, что он поступит как мужчина, что он осознает, что не способен на это, и отпустит тебя. Не потому что не любит, а потому что его природа контролировать, а твоя вырываться из-под любого контроля. Он предпочел сдаться, чем видеть, как ты медленно угасаешь в его руках. — Он перестал меня любить, — тихо сказала Лаура, не в силах договорить, заметив, как Томаш улыбается. — Не думаю, что это так, — возразил он, и его улыбка стала мягче. — Скорее, он просто не может дать тебе то, в чем ты нуждаешься. — А в чем я нуждаюсь? — спросила она, и в ее голосе прозвучала уязвимость, которую она давно в себе не слышала. — В хорошем отношении к себе. Они какое-то время молчали, пока карета летела над облаками. Затем Томаш нарушил тишину, его голос вновь стал деловым, но с новой, странной ноткой. — Суд будет подставным, судья — мой человек. Вопрос в другом: согласишься ли ты ждать меня? — Ждать? О чем ты? — удивилась Лаура. — Время на ухаживания у меня сейчас нет. Я ухожу на войну, но я исправлюсь, обязательно исправлюсь как только вернусь. И тогда Лаура позволила себе ненадолго вернуться в прошлое, в те дни до того, как Англия напала на Чехию, и Томаш Гавран был не главнокомандующим, а обычным военным, который умел ухаживать. Он никогда не дарил банальных букетов. Вместо этого на ее столе появлялся редкий цветок пустынной лилии, который распускался лишь при лунном свете, а на рассвете превращался в сверкающую пыль. Он водил ее не в рестораны, а на заброшенные квадичые стадионы ночью, и они летали на метлах под звездами, а потом пили вино прямо из горлышка, сидя на трибунах. Эти воспоминания вспыхнули в ее сознании яркими всполохами, контрастируя с серой реальностью настоящего. Лаура вновь отвернулась к окну, за которым проплывали хмурые английские пейзажи, и осторожно, но твердо сказала: — Я не буду тебе врать. Я не смогу ждать тебя. Она замерла в ожидании его реакции, но Томаш лишь медленно кивнув, его лицо оставалось спокойным, почти отрешенным. — Хорошо, — произнес он ровным, лишенным эмоций голосом. Он принял эту информацию так, как если бы он просто получил донесение о изменении обстановки на фронте. Дорога была долгой, и монотонный гул кареты, покачивание и душевное истощение сделали свое дело. Лаура, стараясь не думать о будущем, вскоре погрузилась в тяжелый, беспокойный сон. Она проснулась от толчка, когда колеса кареты коснулись брусчатки. Сердце учащенно забилось. Лаура отодвинула занавеску и выглянула наружу. Прага. По ее лицу, еще не очнувшемуся ото сна, бессознательно потекли слезы. Она так давно не была дома. Улицы были те же, знакомые до боли фасады, готические шпили, устремленные в небо, но в воздухе витало что-то чужеродное. На здании Староместской ратуши, рядом с чешским флагом, развевался траурный стяг с черепом, символ Пожирателей Смерти. На углу улицы стояли двое стражников в мундирах, чей покрой явно был вдохновлен британской модой. Люди спешили по своим делам, но на их лицах читалась не привычная для Праги меланхоличная живость, а напряженная осторожность. Магия города, его вольнолюбивый дух, казалось, были подавлены, скованы невидимыми оковами. Великобритания победила, и Чехия, подписав мирный договор, признала идеи Волдеморта. Ее родная страна была все той же… и уже совершенно другой. Чужой. Прежде чем авроры повели её к зданию суда, Томаш жестом задержал их. Он сделал шаг к Лауре, его голос прозвучал тихо, но чётко, чтобы слышала только она: — В суде будут обсуждать только то, что ты помогала магглорожденным в побеге. О нападении на меня ни слова. Ты получишь условный срок на три года, и обязательные работы. Он ненадолго замолчал, изучая её реакцию. — Тебя обяжут посещать лекции «Об исторической миссии чистокровных магов Нового Мирового Порядка». И в течение шести месяцев ты будешь работать в Государственной магической библиотеке. Ты будешь заниматься каталогизацией и очисткой фондов, от идеологически вредной и недостоверной литературы. Авроры тронули её под локоть, направляя к массивным дверям. Судопроизводство было скорым и предельно формальным, словно спектакль, где все роли были давно расписаны. Воздух в зале был спертым и пыльным, пахло старым деревом и формальностью. Судья, пожилой маг с усталым лицом и в мантии с вышитым знаком Черепа, что символизировало новую власть, монотонно зачитывал обвинения. Голос его был глухим и безучастным. — …и тем самым, обвиняемая Лаура Копош, сознательно нарушала иммиграционное законодательство и способствовала подрыву магической безопасности государства, — бубнил он, даже не глядя на нее. Его взгляд скользнул по лежащим перед ним бумагам, и он сделал небольшую паузу, прежде чем произнести ключевую фразу. — Однако, суд принимает во внимание смягчающее обстоятельство, — судья произнес это так, будто делал одолжение, его пальцы медленно перебирали лежащие перед ним бумаги. — А именно, позитивную характеристику, предоставленную уважаемым Северусом Снейпом. Тот факт, что обвиняемая полностью пересмотрела свои прежние политические взгляды и осознала их пагубность, не может остаться без внимания. Таким образом, учитывая её искреннее раскаяние и изменение позиции, суд считает возможным смягчить меру пресечения. Он откашлялся и объявил приговор тем же безжизненным тоном: — На основании изложенного, назначается наказание в виде трех лет лишения свободы условно, с испытательным сроком. Дополнительно, обвиняемая обязана посещать обязательные лекции по идеологической переподготовке и в течение шести месяцев отработать на благо общества в Государственной магической библиотеке, в порядке, установленном Министерством. Судья поднял на нее наконец взгляд. В его глазах не было ни злобы, ни сочувствия — лишь полная, леденящая апатия. — Вас поняли, обвиняемая? — Да, — тихо, но четко ответила Лаура. Судья что-то пробормотал, объявляя заседание оконченным. Охранник со звонким щелчком снял с ее запястий магические наручители. Они не повели ее в камеру, и не стали оформлять бумаги, а просто указали на дверь. Она вышла на улицу, и порыв свежего ветра ударил ей в лицо, заставив зажмуриться. Лаура стояла на ступенях здания суда, и люди обтекали ее, как река камень. Она была свободна. Но это была свобода, на которую она не рассчитывала и к которой не была готова. Ноги сами понесли ее по знакомым, но изменившимся улицам Праги. Вот и ее дом. Дверь была запечатана восковой печатью Министерства, но заклятие, видимо, было снято вместе с приговором. Она толкнула дверь, и та с скрипом поддалась. Дом был немым свидетелем погрома. Мебель перевернута, шкафы зияли пустотой, содержимое ящиков валялось на полу. Пожиратели поработали на совесть. Она прошлась по комнатам, бесцельно трогая вещи. Все ее сбережения, драгоценности, запасы золотых галеонов, все было конфисковано. В спальне она на коленях добралась до потайной ниши под половицей. Там лежал маленький, туго свернутый сверток. Несколько потрепанных банкнот, горсть серебряных сликов и одна-единственная золотая монетка. Все. Этого не хватило бы и на неделю скромной жизни. Она осталась одна в городе-призраке. Все её знакомые, либо бежали из страны, либо исчезли в застенках, либо навсегда умолкли. Просить помощи было не у кого. Да и с чего бы? Она была опозоренной предательницей в глазах одних и сломленной игрушкой в глазах других. И тогда, оставшись наедине с разгромленной квартирой, её накрыло. Яркие, жгучие, невыносимые воспоминания об Англии. Его голос, его взгляд, тяжёлая ткань его мантии, запах зелий, что всегда витал вокруг… Это было навязчивой идеей, от которой некуда было деться. Ноги сами понесли её, куда следовало. Через дорогу от её дома был бар, тёмный и неуютный. Она вошла внутрь, бросила на стойку последнюю серебряную монету. — Огневиски. Бутылку, — голос прозвучал хрипло и не её. Бармен, угрюмый мужчина с потухшим взглядом, на мгновение удивлённо поднял брови, но ничего не сказал. Она оглянулась. Будний день, почти пусто. Лишь пара завсегдатаев в углу мутно смотрели в свои стаканы. Её прозрачное существование даже не нарушало устоявшуюся атмосферу упадка. Она схватила бутылку и понесла её домой, в своё логово. Первый глоток обжёг горло, заставив кашлять. Второй же притупил остроту. А с третьего поползли предательские мысли. Она плакала, сидя на полу среди хлама, она рыдала, ненавидя себя за эти слёзы. Она ненавидела его. Ненавидела за его холодность, за его манипуляции, за то, что он назвал её ошибкой и выбросил из своей жизни. Но сквозь эту ненависть пробивалось другое, куда более страшное и непонятное чувство тоски. Почему? — билось в такт пульсации в висках. Он же плохой. Он поступал ужасно. Он лгал, использовал, контролировал… Но ведь были и другие моменты. Те редкие, спрятанные ото всех, когда его защита не была тюрьмой, а становилась щитом. Когда в его глазах, вместо привычного презрения, мелькало что-то похожее на понимание. Когда он, скрипя зубами, всё же шёл на уступки, делал что-то, чего от него никто не ожидал, лишь бы… что? Удержать её? Или просто видеть её спокойной? Она с раздражением отпихнула от себя бутылку, которая опрокинулась, проливая остатки огневиски на и без того испорченный пол. Этого нельзя было допустить. Падать на дно было легко, но бесполезно. Томаш. Он, по всей видимости, оставался единственным в городе, к кому она могла обратиться. В гардеробе, перерывая перевёрнутые вещи, она нашла своё старое серое платье, которое она не носила со времён учёбы. Оно пахло пылью и прошлым. Переодевшись, она вышла. Дом Томаша находился на окраине, в тихом уголке, где город упирался в стену леса. Это был крепкий, основательный двухэтажный дом из тёмного камня. Она прошла по гравийной тропинке, чувствуя, как каждая травинка, каждый камень под ногами кричат о том, что она здесь чужая. Поднявшись к массивной дубовой двери, она, не дав себе передумать, постучала. Дверь открылась не сразу, выдержав небольшую, рассчитанную паузу. На пороге стоял Томаш. На нем была простая белая футболка, подчеркивающая мощь торса, и мягкие серые штаны. В руке он держал томик в потрепанном переплете, палец был заложен между страниц. Он выглядел так, будто был погружен в чтение, а не ожидал визитера. Не говоря ни слова, Лаура резко подняла руку, направив на него палочку. — Ты знал, что я приду к тебе, — прозвучало как обвинение. Вместо ответа на его губах медленно расползлась ухмылка. Он сделал неспешный шаг вперед, намеренно приблизившись, пока кончик ее палочки не уперся ему прямо в грудь. — Я как раз не желаю идти на войну, — произнес он спокойно, глядя на нее поверх воображаемого пенсне. — Буду благодарен если избавишь меня от этой участи. Я проделал такую огромную работу, — продолжил он, и в его голубом глазу заплясал насмешливый огонек, — и в ответ получил, что меня не будут ждать с войны. Несправедливо, не находишь? Он все так же стоял, прижавшись грудью к острию ее палочки, словно это была не угроза, а любопытный диковинный аксессуар. — Я искал тебя, думал как вытащить из Аскартида, помог тебе с судом и дал новую жизнь, и все ради чего? Чтобы услышать отказ в душной карете. — Он покачал головой с преувеличенной обидой. — После такого и впрямь не хочется возвращаться. Может, все-таки воспользуешься палочкой? Сделаешь одолжение и себе, и мне. Он не отступил ни на миллиметр, его взгляд, казалось, проникал прямо в душу, вытаскивая наружу все ее страхи и сомнения. — Мы оба знаем, что ты не станешь её использовать, по крайне мере, не сейчас, не на пороге единственного места, куда тебе есть куда пойти. Убийство — это акт отчаяния. А ты ведь уже прошла через отчаяние. Сейчас тобой движет ярость, а ярость куда более управляемое чувство. — Он медленно, давая ей время отреагировать, поднял руку и мягко, но неуклонно отвел ее руку с зажатой палочкой в сторону. — Ты пришла сюда не для того, чтобы причинить вред. Ты пришла, потому что тебя мучают ужасные воспоминания твоей жизни. Его слова, точные как выстрел, разбивали ее защиту. Глаза Лауры наполнились слезами, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Ты пришла сюда, потому что тебе нужна помощь, — его голос прозвучал твёрдо, без вопроса. — Так попроси её у меня. Попроси у меня помощи, Лаура, — повторил он. Она сдавленно вздохнула, и слова вырвались наружу, слабые и растерянные: — У меня никого нет. Ты единственный в этом городе, к кому я могу обратиться… — она замолчала, собираясь с духом. — Что мне делать, Томаш? На что мне теперь жить? Осужденную неудачницу никуда не возьмут. В её голосе звучала полная безнадёжность. Он протянул ей палочку рукояткой вперёд. — Входи, — коротко кивнул он, отступая вглубь прихожей и давая ей пространство для решения. Томаш прекрасно знал, как воздействовать на Лауру. Он никогда не давил прямо, он действовал тоньше, точнее, словно настраивал невидимые струны её воли. Лёгкий жест, нужная пауза, холодная вежливость вместо упрёка, он был мастером манипуляций, умевшим заставить её сделать выбор так, чтобы она считала его своим. — Огневиски является сильным разрушителем дофамина, — спокойно заметил он, не оборачиваясь, направляясь к кухне. — Ты предпочитаешь крепкий чёрный или зелёный чай? К слову, чёрный тебя быстрее отрезвит. — Тогда чёрный, — ответила она, снимая плащ и осторожно оглядываясь. Томаш стоял у кухонного стола, освещённый мягким золотистым светом. Белая футболка плотно обтягивала его плечи и грудь, подчёркивая силу без излишней грубости. Серые штаны сидели свободно, но достаточно, чтобы угадывались линии мускулов под тканью. На левом глазу все также была чёрная кожаная повязка, контрастировавшая с его бледной кожей и придававшая лицу опасную, почти хищную выразительность. Он двигался медленно, точно и уверенно, словно любое действие, даже закипание воды подчинялось внутреннему ритуалу. Когда он повернулся к ней, пар от чайника окутал его плечи лёгким дымом. — Без сахара, как всегда? — спросил он, глядя на неё единственным глазом. — Да. Он поставил чашку перед ней и, бросив короткий взгляд в сторону гостиной, кивнул: — Пойдём, присядем. Лаура послушно последовала за ним. Он опустился на диван, чуть наклонившись вперёд, и жестом пригласил её сесть рядом. Между ними оставалось какое-то расстояние, но всё равно она ощущала тепло его тела, будто оно исходило сквозь ткань и воздух, медленно пробираясь под кожу. Он сделал глоток чая, не глядя на неё, затем спокойно произнёс: — Ты же понимаешь, Лаура, — он говорил без осуждения, просто констатируя факт, — с твоей судимостью тебя сейчас никто не возьмёт. Ни одно уважающее себя ведомство не рискнёт. Она молча кивнула, опустив взгляд в чашку. — Всё, что я могу предложить, — продолжил он, чуть смягчив голос, — попробовать устроить в библиотеку. Во вторую смену, после твоих отработок. Место скучное, зато безопасное. А когда я вернусь с фронта, — сказал Томаш тихо, — попробую что-нибудь придумать. Возможно, найду способ очистить твоё имя или хотя бы уменьшить шум вокруг него. Но пока… — он сделал паузу, поставил чашку на стол, — тебе лучше заняться репутацией. Показать, что ты изменилась, что стоишь второго шанса. Лаура сжала чашку в руках, будто вцепилась в неё, чтобы не выдать дрожь. Его слова звучали спокойно, но в них была та непрошибаемая уверенность, от которой внутри всё сжималось. Она стала винить себе за те брошенные слова, что не станет его ждать с войны. — Томаш… — тихо начала она, не поднимая взгляда. — Я тогда… я сказала это не потому, что хотела. Просто… — она запнулась, выдохнула, глядя на тёмную поверхность чая, — я не умею ждать того, кто может не вернуться. Он молчал, не двигаясь, лишь чуть приподнял подбородок, вслушиваясь. — Мне было страшно, — призналась она ещё тише. — Страшно признать, что я всё ещё завишу от кого-то. От тебя. Молчание стало ощутимым, плотным. Томаш поставил чашку на стол и повернулся к ней. В его взгляде было понимание. Он медленно протянул руку и кончиками пальцев коснулся её щеки. — Лаура, — сказал он мягко, почти шепотом, — я прекрасно тебя понимаю. Она не ответила. Горло пересохло, дыхание сбилось. Его рука всё ещё лежала у её лица, тёплая, живая. От этого прикосновения внутри что-то дрогнуло, словно граница между страхом и желанием растворилась. Томаш провёл пальцем по линии её подбородка, и она наконец подняла глаза. Их взгляды встретились близко, опасно близко. Он слегка наклонился к ней, так, что она почувствовала его дыхание у губ. В тот миг Томаш уловил лёгкий, сладковато-пряный аромат, исходивший от неё запах огневиски, тёплый и чуть обжигающий. Он замер, взгляд стал холоднее, а уголок губ чуть дрогнул. — Я не целуюсь с девушками, когда они нетрезвы, — произнёс, отстраняясь. Лаура вспыхнула, будто пойманная на чём-то постыдном. — Я… я уже, кажется, трезва, — пробормотала она, опуская взгляд. — Да и… я вообще не думала о поцелуе. Томаш откинулся на спинку дивана, наблюдая за Лаурой поверх чашки. Она нервно крутила ложку, избегала его взгляда, и по лёгкому дрожанию пальцев, по тому, как она прикусывала губу, он понимал, что попал точно в цель. Он знал её слишком хорошо. Знал, когда стоит говорить мягко, а когда коротко и холодно. Знал, какие слова заденут гордость, а какие пробудят доверие. Сколько нужно паузы, чтобы она начала искать его взгляд, и в какой момент отстраниться, чтобы она почувствовала потерю. Она устроена просто, — подумал он с тихой уверенностью. Она не терпит давления, но если дать ей выбор, который уже просчитан, сделает именно то, что я хочу. Он сделал глоток чая, прикрыв глаза. Власть над людьми его не интересовала, но Лаура… с ней всё было иначе. В ней было слишком много противоречий, и именно поэтому он позволял себе играть. Осторожно, точно, почти с нежностью. Я знаю, на какие рычаги давить, — отметил он про себя, глядя на то, как она наконец решается поднять глаза. И, пожалуй, именно поэтому она всё ещё здесь. Он молча наблюдал, как она неторопливо допивает чай, словно тянет время. Когда она поставила чашку на стол, то вдруг приблизилась и, неуверенно, но решительно прижалась к нему. — Я думала, ты предатель, — прошептала она ему в плечо, голос чуть дрожал. — Думала, ты специально отправил меня в тюрьму… что новая должность вскружила тебе голову. — Она подняла глаза, встретив его спокойный, внимательный взгляд. — А теперь понимаю, что ты единственный, кому я могу доверять. Томаш ничего не сказал, только обнял её крепче, позволив её словам раствориться в тишине. Его сердце билось чаще, чем он привык, она была так близко, что он ощущал, как дрожит её дыхание, как быстро поднимается грудь, касаясь его. — Прости меня… за всё, — тихо сказала она, едва слышно. — Всё хорошо. Они сидели так долго в объятиях, не говоря ни слова. Её голова лежала у него на плече, его ладонь спокойно лежала на её спине, проводя по ткани лёгкие, почти неосознанные движения. Когда она чуть шевельнулась, он тихо сказал: — Завтра рано вставать. — Да, конечно… мне, наверное, стоит уже уходить, — ответила она неуверенно. Но Томаш только крепче прижал её к себе, задержав дыхание у её виска. — Разве ты хочешь уйти? — произнёс он тихо, с лёгкой усмешкой в голосе. Он поднялся, не выпуская её из объятий, и легко, почти без усилия, взял на руки. Лаура прижалась к нему, чувствуя, как под ладонями напрягаются его мышцы, и как от него исходит спокойное, тёплое тепло. От его тела пахло терпким, сдержанно-мужским ароматом, смесью древесных нот, чёрного перца и чего-то едва уловимо горького, как сухой табак. Этот запах будто обещал защиту и опасность одновременно. — Томаш… — прошептала она, прижимаясь к его груди. — Я очень боюсь за своё будущее. У меня буквально ничего нет. — Всё будет хорошо, — сказал он спокойно. — Всё плохое позади. Он осторожно опустил её на кровать, чуть отстранился, будто сдерживая движение, которое просилось само собой. Его руки на мгновение задержались у её плеч, и в глазах мелькнула борьба желание и самообладание. Он выдохнул, провёл пальцами по её волосам и, чуть наклонившись ближе, тихо добавил, почти шёпотом: — Подожди минуту. Томаш подошёл к шкафу, открыл дверцу и достал мягкую, немного выцветшую голубую футболку, ту, что он обычно носил дома. Повернувшись к Лауре, он протянул её. — Возьми, — сказал он негромко. — Она удобная. Лаура взяла вещь, пальцы невольно коснулись его ладони. От прикосновения по коже пробежала дрожь, но он лишь коротко улыбнулся и отвернулся, давая ей переодеться. Когда она легла рядом, Томаш сел на край кровати, на мгновение задумался, а потом лёг рядом, не касаясь её, но достаточно близко, чтобы она чувствовала его тепло. Некоторое время они лежали в тишине, слушая, как за окном медленно стихает ночь. Лаура повернулась к нему, её волосы скользнули по подушке, и тихо прошептала: — Спасибо за всё. Он ответил лишь лёгким движением, обнял её, притянув ближе, чтобы она могла устроиться у него под плечом. Её ладонь легла на его грудь, а дыхание постепенно выровнялось, совпав с его. Запах его кожи, смесь мыла, тёплого хлопка и того же терпкого, едва горького аромата наполнял пространство между ними, создавая ощущение безопасности, словно весь мир сузился до этого прикосновения. Томаш не произнёс больше ни слова. Его рука покоилась у неё на спине, большой палец машинально проводил по ткани её футболки короткие, успокаивающие движения. Так, почти не заметив, как усталость взяла верх, они уснули в тихом, тёплом объятии, словно стараясь запомнить это короткое спокойствие, пока оно ещё возможно.