Сыворотка боли. Рецепт: один Снейп

С каждым движением Томаш чувствовал, как по его телу раскатываются гулкие волны боли. Он сгреб пальцами влажные от пота волосы и, сделав над собой усилие, поднялся на ноги. Мир на секунду поплыл перед глазами, но он устоял, стиснув зубы. Лаура была еще в сознании, но это было призрачное, ускользающее присутствие. Ее глаза были открыты, но взгляд не фокусировался, блуждая где-то в пустоте над ними. Дыхание было мелким и прерывистым, а губы побелели от напряжения и кровопотери. Боль, тупая и разлитая по всему телу, заставляла Томаша двигаться скованно, будто его суставы заржавели. Северус бегло окинул взглядом бледное, залитое потом лицо Томаша, а затем холодный, анализирующий взгляд скользнул по бесформенной фигуре Лауры на полу. — В состоянии её понести на второй этаж? — спросил Северус. Томаш, стиснув зубы, кивнул. Увидев кивок, Северус тут же, не теряя ни секунды, отдал следующую инструкцию: — Третья комната справа по коридору. Отнеси её туда. — И, уже поворачиваясь, чтобы уйти, через плечо бросил, — а я схожу за кровопролитным эликсиром для неё. Сквозь пелену накатывающей темноты и тупую, пульсирующую боль в виске Лаура уловила движение. Две фигуры встали над ней, заслонив тусклый свет. Она узнала высокого, сутулящегося Северуса и Томаша, чье лицо было искажено гримасой боли. Она попыталась заговорить. Попыталась сказать им, что все в порядке, что ей не нужна их помощь, что она сможет сама подняться… Но ее тело не слушалось. Губы не складывались в слова, и вместо ясных фраз из ее горла вырывались лишь хриплые, бессвязные звуки, нечленораздельное мычание, полное отчаяния и бессилия. Ее пальцы судорожно дернулись, пытаясь оттолкнуть их, но движение было столь слабым, что его приняли бы за мышечный спазм. И тогда Томаш наклонился, его руки, сильные и в то же время осторожные, обхватили ее. Волна боли пронзила тело, когда он поднял ее с холодного пола. Мир поплыл перед её глазами, и в этот момент, совсем близко от ее уха, прозвучал его сдавленный голос: — Все будет хорошо. Я сделаю всё, чтобы вернуть тебя в Прагу. Эти слова, произнесенные почти что шепотом, прозвучали для Лауры громче любого крика. Они обожгли сильнее самой раны. Домой? Когда Томаш осторожно опустил ее на прохладное постельное белье, последние очертания мира поплыли и растворились. Перед глазами Лауры сгустилась абсолютная, непроглядная чернота, будто ее поглотила сама ночь. Сознание, цеплявшееся за реальность лишь тонкой нитью, наконец оборвалось, и она провалилась в бездну. Но странным образом слух еще работал, улавливая голоса, доносящиеся словно сквозь толщу воды. — Приподними ее, — раздался ровный, бесстрастный голос Северуса. — Нужно обработать рану. Послышался шелест одежды, скрип кровати под движением, и Томаш, судя по звуку, выполнил просьбу. На несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая лишь сдержанным дыханием и, возможно, звуком мази. — Что между вами случилось? — наконец спросил Северус. Томаш коротко хмыкнул. Звук был сухим и лишенным веселья. — Это из-за меня она оказалась в вашей тюрьме. Движения Северуса, вероятно, на мгновение замерли. Послышался мягкий щелчок пузырька. — Значит, решила отомстить, — заключил он, и его тон вновь стал аналитическим, будто он складывал разрозненные факты в единую картину. — Верно. В комнате повисла тяжелая, напряженная пауза, наполненная невысказанным. Северус коротко хмыкнул. — Отправил её в тюрьму. Он наблюдал, как Томаш мокрым полотенцем осторожно вытирал запекшуюся кровь с её щеки. На лице Северуса появился очевидный, невысказанный вопрос: «Зачем тогда ты помогаешь ей сейчас?» Томаш поймал его взгляд и опустил полотенце. — Я предупреждал её, — сказал он. — Говорил, что если она не прекратит помогать магглорожденным в побеге из страны, мои люди её поймают. На что она… — он мотнул головой, будто отгоняя нахлынувшее воспоминание. — Я был удивлен, когда увидел её на приеме у мистера Яксли. Ведь в Праге она почему-то числится мертвой. И только на днях я начал искать о ней информацию и узнал, что её осудили здесь. Лаура почувствовала, как от залитого в горло эликсира её стало неудержимо клонить в сон. Сознание расплывалось, и она смутно не понимала, так и должно быть, или это конец? Сквозь накатывающую волну забытья она ощутила, как Томаш встал и направился к выходу, бросив на прощание Северусу: — Вы не контролируете её, и не сможете. — Не лезь не в своё дело, — резко, отрубом, перебил его Северус. Томаш на мгновение задержался в дверях и уже спокойно, почти отрешённо, произнёс: — Если хотите быть с ней, то дайте ей полную свободу. Я знаю Лауру, она слишком свободолюбивая девушка. Его шаги затихли в коридоре, оставив в комнате гнетущую тишину, которую нарушало лишь тяжёлое, ровное дыхание засыпающей Лауры.

***

Сон Лауры был беспокойным и прерывистым, сотканным из обрывков боли, страха и невысказанных слов. Ей снилось, будто она бежит по бесконечному коридору Министерства, но стены не из камня, а из сгустившейся тьмы, которая впитывает звук ее шагов. Она кричит имя Томаша, но ее голос возвращается к ней эхом, искаженным до неузнаваемости, превращаясь в зловещий шепот: «В Праге ты мертва… мертва…» Потом тень Северуса вырастает перед ней, не загораживая путь, а просто стоя там, и его молчаливое присутствие тяжелее любого окрика. Во сне она оборачивается и видит свое собственное лицо на портрете в газете, под зловещим заголовком: «Осуждена». От боли в виске, которая пульсировала даже в мире грез, она тихо стонала, ворочаясь на кровати. Стон был слабым, похожим на сдавленный выдох затравленного животного. Ее пробуждение было резким и неприятным. Оно не пришло мягко, а навалилось на нее всей тяжестью, вырвав из объятий бреда. Первым, что она ощутила это всепроникающий, костный озноб. Холод исходил будто изнутри, леденил пальцы, сковывал мышцы. Ее тело мелко и беспощадно дрожало, зубы сами собой выбивали дробную чечетку. Она зажмурилась, пытаясь сконцентрироваться, чтобы дрожь унялась, но тщетно. И тут движение. Северус, до этого неподвижный, как изваяние в кресле по другую сторону комнаты, резко встал. Он не сказал ни слова, подошел к сундуку, извлек оттуда тяжелое шерстяное одеяло и, накрыл ее поверх первого. Вес одеяла был утешительным, но холод внутри не сдавался так легко. И только тогда, когда волны дрожи пошли на убыль, она осмелилась встретиться с ним взглядом. И застыла. Она ожидала гнева, но то, что она увидела в его черных, бездонных глазах, заставило ее кровь замереть в жилах хуже любого озноба. Он не кричал, даже не хмурился, его лицо было бледной, напряженной маской, но глаза… Его глаза были полны ужаса. Он смотрел на нее так, будто она шагнула на край пропасти, а он, стоя в двух шагах, не успел ее остановить. Лаура никогда не видела его таким злым, она даже не знала, что сейчас лучше сделать, оставаться молчаливой или падать на колени в извинениях. — Все кончено, Лаура, — совершенно отрешено и спокойно произнес он. Она инстинктивно вжалась в тонкий матрас, стараясь стать меньше, отодвинуться от этого голоса, лишенного всяких эмоций, кроме леденящего презрения. Ее пальцы впились в шершавую ткань одеяла, которое минуту назад казалось спасением, а теперь стало саваном. — Встреча с тобой была огромной ошибкой в моей жизни. Она молча судорожно отрицательно закачала головой. — Я в незамедлительном порядке отправляю тебя Пражскому министерству, — его голос был ровным, бюрократичным, будто он диктовал официальный рапорт. — Уверен, они пересмотрят твое дело. Я дам им характеристику о том, что ты пересмотрела свои политические взгляды. Это должно помочь тебе остаться на свободе. По ее коже пробежали ледяные мурашки. — Но… — сорвалось с ее губ. Протест, мольба, отчаянная попытка хоть что-то изменить. Меньше всего она хотела вновь проходит через судебные заседания. Он не дал ей сказать ни слова. — Нет, Лаура, — его голос прорезал воздух, как сталь. — Ты не посмеешь со мной больше разговаривать, если хочешь жить дальше. Он выдержал паузу, дав ей прочувствовать всю тяжесть этого молчания. А потом развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Звук этот отозвался в оглушающей тишине комнаты, ставшей вдруг бесконечно огромной и пустой. Физическое недомогание вернулось к ней с новой силой, словно отступив на время под натиском адреналина и его ледяного гнева. Голова гудела ужасно: тяжёлый, монотонный гул заполнил череп, и с каждым ударом пульса в висках боль отзывалась ноющим эхом. Она зажмурилась, пытаясь заставить этот шум стихнуть, но тщетно. Именно тогда её взгляд упал на прикроватную тумбочку. Собрав всю свою волю, Лаура попыталась приподняться на локтях. Простое движение вызвало прилив тошноты, и мир перед глазами поплыл, краски расплылись в мутные пятна. Голова закружилась с такой силой, что она с глухим стоном рухнула обратно на подушку, беспомощная и побеждённая. Её рука бессильно опустилась на одеяло, так и не дотянувшись до заветного дерева. Она продолжала лежать, прикованная к кровати собственным телом, глядя в потолок затуманенным взором. Слова Северуса повисли в воздухе ледяными осколками, и когда дверь закрылась, они обрушились на неё всей своей тяжестью. Сначала был просто шок, оглушающая тишина, в которой стучало собственное сердце. А потом, как прорвавшая плотину волна, пришло осознание. Он бросил её. Тихое всхлипывание сорвалось с её губ, предательское и слабое. Она закусила его, впиваясь пальцами в грубое одеяло, но сдержать надвигающуюся бурю было невозможно. Потому что это была не просто истерика от страха или обиды. Это было горькое, унизительное, сокрушительное прозрение. Она думала, он не осмелится. Их чувства давно изменились. Она знала, что всё кончено. Знавала это в глубине души, но в самой тёмной, самой тайной части её сердца жила уверенность, что он не отпустит. Он будет держать её возле себя из упрямства, из собственничества, из той самой тёмной страсти, что когда-то их объединяла. Слёзы хлынули ручьём, горячие и солёные, заливая лицо, впитываясь в ткань подушки. Она не пыталась их сдержать, не было сил. Всё её тело содрогалось от беззвучных, разрывающих грудь рыданий. Слезы постепенно иссякли, высохли на ее щеках стянутыми, солеными дорожками. Но пустота, что пришла им на смену, была куда страшнее. Она лежала на спине и смотрела в серый, безликий потолок, и ощущала, как реальность медленно, неумолимо перестраивается вокруг этого нового, чудовищного факта. Она осталась совершенно одна. Он был ее якорем. Ее тюремщиком и ее защитой. Ее проклятием и ее единственной точкой отсчета. Теперь якорь был вырван, и ее дрейфующее «я» несло в черную, беззвездную пустоту. Ближе к вечеру дверь снова скрипнула. Лаура, уже сумевшая с трудом присесть на кровати, вздрогнула, инстинктивно вытянув руку к палочке, но вошел не Северус. В проеме стоял Люциус Малфой, безупречный и холодный, как всегда. Следом за ним прокрался домовик, занесший скромный поднос с миской дымящегося супа. Эльф поставил его на тумбочку и, не поднимая глаз, испарился с тихим щелчком. Люциус же, не спеша, проследовал к креслу в углу, тому самому, где несколько часов назад сидел Северус, и устроился в нем с видом хозяина, оценивающего не слишком ценную собственность. Лаура, игнорирую миску, впилась в него взглядом, полным отчаянной надежды. Боль и страх отступили перед новым, острым шансом. — Люциус, прошу, — голос ее сорвался, хриплый от слез и слабости. — Умоляю, ты же можешь повлиять на Северуса? Он не может просто так… Малфой резким, отточенным жестом руки заставил ее замолчать. — Ты опозорила его, — произнес он четко, отчеканивая каждое слово. — Перед Пожирателями, перед делегациями двух министерств, и я не сомневаюсь, что Беллатриса уже доложила все Темному Лорду. Понятия не имею, что Северусу придется сделать, чтобы искупить эту оплошность. — Он сделал паузу. — Полагаю, Волдемор сочтет, что единственный способ восстановить его честь — это благородно пасть на войне. Быстро и с пользой. — Нет! — крик вырвался из ее горла, пронзительный и полный ужаса. Она вскочила, мир снова поплыл, но она не обратила на это внимания. — Из-за меня? — Мой тебе совет, — Люциус холодно парировал, не обращая внимания на ее истерику, — сейчас стать очень послушной и тихой девочкой. Завтра за тобой придут люди, которые сопроводят тебя в пражское следственное изолятор. Все твои шутки и игры окончены. Он плавно поднялся с кресла, смахнув невидимую пылинку с рукава белоснежной рубашки. На его губах играла та самая, знакомая ей, ядовитая усмешка. — Наверное, придется с тобой попрощаться, — сказал он, и в его голосе снова зазвучали привычные нотки издевки. — Слышал, в вашей стране существуют отдельные тюрьмы для женщин. Охраняют там, разумеется, тоже женщины. Сомневаюсь, что они поведутся на твои женские уловки, а значит ты останешься там до самой своей смерти. Он усмехнулся, последним унизительным аккордом, развернулся и вышел, оставив ее одну. Козел ты, Малфой!