Я хочу проигрывать тебе всегда

Утро отъезда выдалось таким же душным, как и все последние дни в Асакусе. Небо висело низко, давящее и серое, будто город сам не хотел отпускать её. Мидори стояла у станции, рядом с Конро и Хибачи. Чемодан — аккуратно упакован, ни одной лишней вещи, как и всё в её жизни. Внутри — ни дрожи, ни волнения. Только тихое, холодное ожидание дороги. — Пиши, как приедешь, — сказал Конро, теребя платок, — и не забывай есть нормально, а не эти свои порошки и пайки. — Да, отец, — ответила она ровно, глядя на табло отправлений. — Я не ребёнок. Хибачи попытался улыбнуться: — Знал бы ты, как трудно будет без твоих ехидных комментариев. Она чуть приподняла бровь, но ничего не ответила. В этот момент поезд глухо загудел — коротко, словно напоминая: "время". Когда состав медленно тронулся, Конро и Хибачи остались стоять на перроне, махая вслед. Мидори смотрела на них, пока лица не растворились в дымке, и в груди что-то дрогнуло — не боль, нет. Что-то вроде… звона. Но этот момент прервал знакомый голос, ленивый, с тем самым оттенком самодовольства, от которого хотелось одновременно ударить и рассмеяться. — Даже не попрощалась? Она обернулась. Бэнимару сидел в соседнем ряду, в своём обычном нарочито небрежном виде: хаори наполовину сползло с плеча, волосы чуть растрёпаны, взгляд — ленивый, но внимательный. Как будто он просто так совпало — случайно оказался в том же поезде. Конечно, «случайно». — Сталкерство теперь тоже часть твоей боевой подготовки? — язвительно заметила Мидори, скрестив руки. — Не льсти себе, девчонка, — ухмыльнулся он, откинувшись на спинку. — Просто решил лично убедиться, что ты действительно уезжаешь, а не устраиваешь спектакль ради внимания. — Ах, да, ведь в твоём мире всё крутится вокруг тебя, — протянула она. — Даже чужие экзамены и чужие жизни. — Ну, признаем честно, без меня тут стало бы скучно, — не моргнув, ответил он. — И тебе тоже. Она отвела взгляд в окно, где мелькали огни станции. — Твоё самомнение — это, кажется, уже клинический случай. — А твоё равнодушие — неплохая маска. Только вот глаза выдают, — тихо сказал он, глядя прямо. Мидори напряглась. Она не ожидала, что он скажет это. Он будто скинул привычную браваду, и на секунду стал самим собой — без ухмылки, без насмешки. И эта секунда была невыносима. — Я поеду в академию, чтобы учиться, а не играть в чужие психологические игры, — отрезала она. — Так что, если ты решил поразвлечься — тебе не по адресу. — Развлечься? — в его голосе мелькнула усмешка. — Возможно. А возможно, я просто хотел увидеть, как ты наконец перестаёшь прятаться за этим своим спокойствием. Она резко поднялась, собираясь уйти в другой вагон. Но он вдруг поднял руку, и на ладони оказался небольшой конверт, сложенный пополам. — Держи. — Что это? — Письмо. — От кого? — От того, кто слишком горд, чтобы прощаться словами, — сказал он спокойно. Она фыркнула, но взяла конверт. — Как мило. Не знала, что ты умеешь писать. Думала, максимум — подписи под жалобами. — А ты не знала, что у тебя бывает чувство юмора, кроме сарказма. Они оба замолчали. Воздух в вагоне стал плотнее, чем пар после дождя. Мидори отвернулась, делая вид, что открывает письмо лишь из вежливости, а не потому, что пальцы слегка дрожали. Внутри было всего несколько строк — коротко, по-мужски: «Не сжигай себя в холоде. Даже лёд плавится, если ему дать шанс. Увидимся, когда станешь сильнее». Без подписи. Но этот почерк она узнала бы среди тысячи. Его резкие, уверенные линии, чуть наклонённые, как меч, готовый к удару. Она перечитала письмо несколько раз, потом аккуратно сложила и спрятала в тетрадь. Сердце билось гулко, но ровно, как удар метронома. Она не знала — злит её это письмо, трогает ли, или просто не даёт покоя. За окном проплывали пейзажи — рисовые поля, блеск воды, утренний туман. Бэнимару сидел рядом, глядя в окно, не произнося ни слова. Она краем глаза видела, как он чуть усмехнулся — не победно, а будто с тихим облегчением. Он чувствовал, что сделал всё, что мог — в своей странной, угловатой манере. Не признался, не извинился, не пожелал удачи — просто оставил след, чтобы она помнила. А она — чертовски ненавидела, что действительно будет помнить. Поезд мчался вперёд, к новому городу, новой жизни. Асакуса растворялась позади, оставляя лишь дымку и привкус недосказанности. И где-то между стуком колёс и ритмом сердца, между усталостью и ожиданием, Мидори поняла — в этой дороге она впервые по-настоящему одна. Но не пустая. Где-то внутри, под ледяным спокойствием, теплился маленький, упрямый огонь — тот, что оставил он.