Я хочу проигрывать тебе всегда

7 июля Утро выдалось душным. Сквозь щель в раздвижных дверях проникал свет, расплавленный летней жарой. Мидори сидела на татами, нахмурившись, и отчаянно пыталась справиться с ворохом ткани. — Да как вообще это носят? — пробурчала она себе под нос, tugging at the sleeves. — Это же неудобно. Сами себе проблемы придумали... Послышался мягкий стук в дверь. — Можно? — голос отца был, как всегда, спокоен и немного устал. — Да... — нехотя ответила она. Дверь плавно открылась, и Конро вошёл, замирая на пороге. На полу, среди хаотично раскиданных лент и складок, сидела его дочь — в одной нагадзюбан, с сердитым видом и неуклюже обмотанной тканью. — Что стряслось, доченька? — он улыбнулся, хотя улыбка вышла чуть грустной. — Я не понимаю, — фыркнула она, — как сделать, чтобы этот дурацкий наряд выглядел на мне, как на других девочках. Конро тихо рассмеялся. — А ты ведь уже надела нагадзюбан? — Да, — раздражённо отозвалась Мидори. — Обычно, — сказал он, усаживаясь рядом, — дочерям помогают надевать юкату их мамы... Но у нас с тобой, как всегда, особенный случай. Смотри, — он аккуратно коснулся ткани, — подол должен быть ровным, чтобы не волочился по полу. Видишь? Вот так. Он ловко подхватил край, подтянул, зафиксировал на талии. — Теперь воротник — немного назад. И... оби, пожалуйста. Она молча протянула пояс. — Завязываем спереди, бант — вот так, — он провернул узел и улыбнулся. — Готово. Посмотри. Мидори взглянула в зеркало. В отражении стояла девушка — неуклюжая, но уже не ребёнок. Юката мягко облегала плечи, тонкий воротник открывал линию шеи, а ткань чуть мерцала в утреннем свете. — Как же ты похожа на маму, — тихо произнёс Конро, глядя на неё из-за спины. Мидори нахмурилась. — Наверное... Хотя, если честно, я начинаю забывать её лицо. Он коснулся её плеча. — Если забудешь, просто посмотри в зеркало. Она опустила взгляд, потом выдохнула: — Пойдём. А то все тайяки разберут, пока мы дойдём. Конро шёл рядом, с теплом наблюдая, как дочь ест сладости на ходу. Лицо её, хоть и повзрослевшее, всё ещё хранило ту же детскую живость, что когда-то была у её матери. — На моей памяти ты впервые надела юкату, — заметил он. — И последний, — с набитым ртом отозвалась Мидори. — Женщины сами себе придумали сложности. В этом невозможно двигаться! Конро рассмеялся. — Поэтому твоя мама никогда не выходила в ней без меня. Она всегда держалась за руку, чтобы не упасть. — Вот и я теперь понимаю, почему. Но всё же... она была тогда такой красивой. Я хотела почтить её память. Вы ведь как Орихимэ и Хикобоси — вас разлучили обстоятельства. Я верю, что их история не просто сказка. Может быть, и вы когда-нибудь встретитесь... хоть на одну ночь в году. Он остановился, поражённый тем, с какой серьёзностью прозвучали её слова. — Когда ты успела так повзрослеть? — Я ведь не только научные книги читаю, — улыбнулась она уголком губ. — Скажи, Мидори, — вдруг спросил он, — ты сама хотела бы когда-нибудь... так полюбить? — Я?.. — она замялась. Сердце забилось чаще. В голове вспыхнуло лицо — нахальный взгляд, беспокойная энергия, огонь, не поддающийся контролю. Бэнимару. — Возможно... когда-нибудь, — тихо произнесла она. — Но только если эта любовь не принесёт столько боли. — Никто не хочет боли, — сказал он. — Но иногда она приходит сама. И ничего не поделаешь. — Жаль, — выдохнула она, — что нельзя контролировать обстоятельства. Впереди показалась высокая фигура. Хибачи стоял у лавки, весело жестикулируя, и рядом с ним — ещё один силуэт, знакомый до дрожи. — Дедушка! — окликнула она. — А этот любитель разрушать тут что делает? — Эй, — недовольно буркнул Бэнимару, — я всё слышу. — Ой, прости, — хихикнула Мидори, — думала, ты глухой. Хибачи, увидев внучку, застыл, будто перед призраком. — Асами... — прошептал он, а потом, встряхнувшись, улыбнулся. — Вернее, Мидори. Невероятно. Конро подошёл ближе. — Сказала, что хочет почтить память матери. — Вот оно как... — старик провёл рукой по бороде. — Странно. Асамити ведь терпеть не могла юкату. — Вот и Мидори сказала, что это первый и последний раз. — Ха! Настоящая её дочь. Хибачи перевёл взгляд на Бэнимару, потом — обратно на Мидори. — И всё же, — ухмыльнулся он, — смотрятся они вместе... неплохо. Конро хмуро глянул на друга. — Это должен быть её выбор. — Конечно, конечно, — махнул рукой тот. — Но всё же... кажется, она растёт быстрее, чем ты успеваешь это понять. Толпа шумела, музыка наполняла улицы, фонари качались над головами. Бэнимару шёл рядом с Мидори, стараясь не смотреть слишком явно. — А тебе точно удобно? — спросил он, видя, как она осторожно ставит ноги. — Если хочешь, можешь... — Не надо. Сама справлюсь, — отрезала она. — Другие же ходят. — Другие не таскают меч и не дерутся с дедом каждое утро. — Он усмехнулся. — Но признаюсь, выглядит на тебе красиво. — Я не спрашивала твоего мнения. — А я и не озвучивал его, — ответил он с лёгкой ухмылкой. Некоторое время они шли молча. Потом Бэнимару нарушил тишину: — Я понял, как работает твоя сила. Ты вытягиваешь кислород из воздуха, поэтому пламя гаснет. Верно? — Почти. — Она подняла глаза. — Я создаю купол — пространство, где могу контролировать давление, температуру, даже волны. Это нанэробная среда. — И насколько большую область ты можешь охватить? — Квартал. Не больше. Но против огневиков это бесполезно. Их пламя живёт по иным законам. — То есть... ты не можешь победить таких, как я? — Именно, — спокойно сказала она. — Поэтому я выбираю науку. Там я хотя бы приношу пользу. — А ты ведь из третьего поколения... Разве не можешь сама создавать огонь? — Нет. — Она улыбнулась грустно. — Я создаю лёд. Она ускорила шаг, давая понять, что разговор окончен. В храме пахло благовониями. Летний воздух стоял неподвижно, а где-то снаружи лениво стрекотали цикады. Мидори и Конро зажгли палочки благовоний, поклонились перед алтарём. Жрец рассказывал легенду о влюблённых звёздах — Орихимэ и Хикобоси. Мидори взглянула на отца. Его плечи дрожали, в глазах блестели слёзы. Она подошла ближе и тихо прошептала: — Папа... я очень хочу, чтобы ты был счастлив. Он слабо улыбнулся. — Я счастлив, Мидори. Потому что у меня есть ты. Просто... грустно, что мама не увидела, какой ты стала. — Она всё видит. Только издалека, — прошептала она. Он опустил взгляд. Ты не веришь в это, доченька... Но слова её согрели. В груди защемило — то ли от благодарности, то ли от боли. "Асамити... если бы не она, я бы давно ушёл за тобой. Наша дочь — единственное, что держит меня здесь. Я скучаю. Прости, что не смог уберечь тебя. Прости..." Слёзы катились по щекам. Мидори тихо протянула ему платок. "Отец до сих пор скорбит... Везде пишут, что со смертью родителей со временем свыкаешься, но боль потери любимого человека не угасает никогда. Ведь ты идёшь с этим человеком бок о бок и отдаёшь всего себя. А потом, когда он исчезает, исчезаешь, видимо, и ты сам, будто весь твой смысл существования заключался именно в этом человеке. Не знаю, хочу ли я такого. Хочу ли я того, чтобы смысл моей жизни полностью зависел от другого человека? Не знаю. Но если думать, что ты не зависишь от него, а когда он исчезнет, это так же тебя сломает? Или будет легче? Люблю. Что оно означает, если это говорят друг другу мужчина и женщина, не связанные кровным родством? Любовь родителей к детям само собой разумеющееся. А вот что с остальными? Что значит сказать это не отцу, не матери, а кому-то чужому — но близкому? Почему, когда я думаю об этом, перед глазами снова вспыхивает огонь, и его зовут Бэнимару? Хотя, может это потому что из сверстников я знакома только с ним?" Фестиваль уже подходил к концу. Люди постепенно расходились, в небе гасли последние фонари. Конро с Хибачи остались у храма, обсуждая что-то своё, а Мидори, уставшая от тесного наряда и шума, вышла на улицу, где воздух был свежее. — Убегаешь? — раздался позади голос Бэнимару. Она вздрогнула, но не обернулась. — Не убегаю, просто хочу подышать. А ты, как всегда, следишь за мной? — Следить за тобой — себе дороже, — хмыкнул он. — Но кто-то же должен убедиться, что ты не перевернёшься с лестницы в таком наряде. — Очень смешно, — буркнула она. Он подошёл ближе, скрестив руки. — Да, я заметил. Даже улыбнулась за сегодня пару раз. Чудо из чудес. — Ты просто не умеешь заставлять людей улыбаться, вот и всё. — Ага, конечно. Просто я слишком жаркий для твоего темперамента. — Скорее слишком самоуверенный. С таким жаром недалеко и до самовозгорания. — Ну, если я загорюсь, ты ведь рядом — остудишь. Она обернулась, прищурившись. — Тебе нравится нарываться, да? — Только на тебя, — ответил он без привычной ухмылки, и на секунду в его взгляде промелькнуло что-то честное, неприкрытое. Мидори замолчала. Ветер чуть приподнял ленты на её юкате, и от лёгкого движения ткани она почувствовала, как бешено колотится сердце. — Твои слова звучат, как дешёвая подколка, но… не знаю, — тихо сказала она, — в этот раз будто без насмешки. — А если и без? — спокойно спросил он. — Ты бы испугалась? — Нет, — она посмотрела прямо на него. — Я не из пугливых. — Верю, — произнёс он чуть тише, чем следовало. Она ухмыльнулась. — Потому что я знаю, что под всей твоей бравадой прячется человек, который просто не умеет быть мягким. Он фыркнул, но уголок его губ дрогнул. — Осторожнее, а то привыкну, что ты меня понимаешь. — Не обольщайся, — ответила она, разворачиваясь. — Просто я умею читать между строк. Они шли бок о бок, молча, пока их шаги не растворились в гуле вечернего города. Фонари отражались в её глазах, и Бэнимару поймал себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует не огонь, а тепло. — Мидори, — произнёс он, уже когда они подходили к повороту. — Что? — Если когда-нибудь захочешь потренироваться, я к твоим услугам. — Не тебе меня учить, — тихо сказала она и пошла вперёд, оставив его стоять среди мерцающих огней. Бэнимару смотрел ей вслед и усмехнулся. — Вот ведь холодная девчонка...